Глава 4: Сокрытое, должно раскрыться

Леви смотрел на подоконник в кабинете. Крошечные полупрозрачные чешуйки усеивали края, поблёскивая в лучах рассвета. Он схватил тряпку, намереваясь протереть дерево уже в седьмой раз: бессонница умело дёргала за ниточки его навязчивых мыслей. Но он так и замер у окна с занесённой над деревом тряпкой. Чешуйки оказались герметиком, разрушенным его собственным усердием и обнажившим голую древесину. Теперь отмывать это место будет сущим наказанием. Леви швырнул тряпку в угол, и та глухо шлёпнулась на пол. Чёрт. Трёхкратная генеральная уборка в комнате за одну ночь не избавила разум от теней. Там, где живёт война. Где Зик шепчет Эрену на ухо. В письме Эрена не было ни слова о бородатом ублюдке, но от самих строк так и веяло его влиянием — пускай даже казалось маловероятным, что Зик убедил Эрена напасть на собственный народ. Но что-то было не так. Ему не хватало какой-то информации, и попытки что-то вспомнить привели лишь к тому, что он провёл без сна ещё одну ночь. Обещания, которые Леви дал Эрвину, звенели в ушах, сплетались друг с другом и сдавливали горло. Бумажная работа ничуть не ослабила давление в лёгких. Он дважды испортил чай, и во второй раз выпил его залпом — назло себе. Беспокойные руки, стёртые в кровь чистящими средствами, пульсирующая голова. Чертовски неудачная ночь. В животе всё сжималось от раздражения, на языке чувствовался привкус отвратительного ассама. Комната слишком маленькая. Клетка. Но за этими стенами до Эрена не дотянуться, выбить пару зубов невозможно. Зик вне досягаемости. Пересечься с Ханджи после её безумного, непристойного бреда прошлой ночью — всё равно что напрашиваться на то, чтобы она выдрала ему волосы. А столкнуться с предметом тех похотливых фантазий — опасно. За эту ночь Леви дважды ловил себя на плотских мыслях. Чувство было столь всепоглощающим, что он решил уступить желанию — или попытаться это сделать. Оба раза безуспешно. Попытки очистить голову от любых образов, просто сжимая член, ни к чему не привели. Тело слишком устало, чтобы возбудиться. Сидя в кресле, он снова пытался очистить разум. На этот раз Леви позволил непрошеным воспоминаниям о спарринге с Микасой вторгнуться в сознание. И, конечно же, член наконец проснулся. Леви убьёт Ханджи. Эта навязчивая идея пустила корни и пробила самообладание, превратившись в извращённую, гротескную тягу к прикосновениям. Глухо рыча, он затолкал член обратно в брюки, не обращая внимания на протестующую пульсацию. Нужно было наполнить ладонь чем-то другим, а не мыслями о талии Микасы. Леви достал из кармана медальон Эрвина и провёл большим пальцем по стеклу. Не гладкое — шершавое. Он дважды моргнул, но большая трещина слева никуда не делась. Она рассекала изображение молнией сверху донизу, фактически разделяя его пополам. Трещина разрасталась, образуя множество ответвлений у золотой окантовки, которые нарушали плавные переходы от нефритового к синему. Чёрт. Должно быть, повредил его вчера, когда обнажил клинки против аномального титана. Испортил единственное физическое наследие бывшего командора. Напоминание о клятве убить Зика. Чтобы... Не приковывай себя цепями к кровопролитию, к одиночеству. Он сглотнул, сжимая медальон в одной руке, а другой выдвинул нижний левый ящик стола. Когда-то это напоминание было ему необходимо, но теперь его клятвы превратились в колючие лозы, оплетающие разум столь густо, что он вряд ли забудет их даже после смерти. Стиснув зубы, Леви смотрел в открытый ящик, доверху набитый нашивками с формы павших товарищей, — их имена были нацарапаны на обратной стороне. Какой душевно здоровый командир хранит вещи погибших? Тех, кого подвёл. Тех, кого недостаточно хорошо знал. Он никогда не спрашивал, кого Эрд оставил дома. Не спрашивал Гюнтера о жене и ребёнке. Не задавался вопросом, что за безумие заставило Оруо отказаться от привилегированной жизни и вступить в Разведывательный корпус. Подвёл Петру, так и не сумев вернуть её тело скорбящему отцу. Гора трупов на пути к прогрессу человечества. Их смерти до сих пор оставались бессмысленными без головы Зика, способной оправдать эти жертвы. Оправдать стремление человечества к миру, а не к войне, уже маячившей на горизонте. Смерть Зика наполнит смыслом каждую оборвавшуюся жизнь. В том числе и жизнь самого Эрвина. Но какова истинная цель исполнения другой клятвы? Развеять бредни мертвеца, чьи чувства омрачили последние мгновения? Леви осторожно, словно это был сам труп бывшего командира, опустил медальон внутрь, положив его поверх груды нашивок. Звук захлопнувшегося ящика запульсировал в голове словами Эрвина. …Если ты обнаружишь, что отклоняешься… или твои мысли устремятся к кому-то вдалеке… Слова складывались воедино, как движения снаряжения: сжатие спускового крючка, высвобождение давления, рывок, увлекающий его к одному-единственному воспоминанию. Серебряная вспышка во тьме, его ладонь, сжимающая её руку под чёрными водами. Если твои мысли устремятся… Леви перестал бороться, перестал пытаться очистить голову. Закрыл глаза и позволил фантазии вести его — прямо к ней. Проводит большим пальцем по шраму под её глазом. Она не боится, ей любопытно. Рука скользит по подбородку, плечу, ключицам, талии, под рубашку — она подаётся навстречу, и наступает утро, и Микаса остаётся с ним… Ложь о взаимности, о том, что кто-то останется, разрушила эту фантазию. И всё же даже мимолётное блуждание в мыслях помогло сосредоточиться на том, чтобы на этот раз не испортить чай. Насладиться его вкусом, почувствовать, как медленно уходит напряжение в мышцах. Солнце уже клонилось к горизонту — он официально потратил выходной впустую, просидев весь день в комнате. И никогда ещё за весь этот день в голове не было так ясно. Я, чёрт возьми, убью Ханджи. За окном, на периферии зрения, мелькнула тень, скользнувшая между лучами заходящего солнца. Она приближалась к штаб-квартире под кронами деревьев. Опять не в патруле. Леви вздохнул, поставил чашку чая на стол и набросил на плечи плащ. Открыв окно, он выбрался на крышу, наблюдая за её приближением. Поговори. Это просто. Но после вчерашнего… Может быть, не так-то и легко. Он вспомнил пустоту в её глазах, когда она призналась, к чему едва не привёл гнев. Вздрагивала при каждом новом болезненном откровении в письме Эрена. Леви ожидал, что она — что было вполне объяснимо — придёт в ярость, но теперь, когда она приближалась, на лице не осталось и следа мучений. Выражение было мрачным, как и подобает ситуации, но вполне осознанным. Совсем не похоже на её реакцию на корабле. Когда она вырвалась из-за деревьев, их взгляды встретились. Она перенаправила крюки на крышу и приземлилась рядом с ним. Высокая. Волосы собраны в хвост, чёлка слегка растрепалась. Губы приоткрыты, голова наклонена — она явно удивлена его присутствию. Чёрт, она... Поговори. Но Микаса заговорила первой. — Ты так пристально смотришь. — А ты стоишь. Мы просто констатируем очевидное, или всё-таки расскажешь, куда исчезаешь? Вчера мы оба едва избежали отстранения. Опять рубишь там очередные секвойи? Микаса сжала челюсти, достала из-за пояса небольшую флягу, сделала глоток и села на крышу. Шумно выдохнула. — Сразу за северо-западным маршрутом патрулирования есть старая трасса для тренировки с титанами. Я... переделывала её для новобранцев. Леви посмотрел на неё. Он и сам не знал, чего ожидал, но точно не этого. — Ты работала? — спросил он. Она закрепила флягу на поясе. — А что, по-твоему, я делала? Леви сел рядом, ближе чем на расстояние вытянутой руки. Положил локти на согнутые колени, обхватив одно запястье другой рукой. — Думал, тебе нужно пространство. Свет вокруг мерк, солнце за их плечами опустилось за горизонт, окрашивая всё в контрастные голубые и золотые тона. Сквозь шелест ветра в кронах деревьев доносился негромкий гул новобранцев, собравшихся на ужин в столовой. Далёкие облака окутывали морские воды. Взгляд Микасы смягчился. — Да. Мне нужно было побыть одной. Наверное, поэтому я никому не сказала. И тебе тоже. — Она прикусила губу. — Мне стоило что-то сказать. Леви с облегчением выдохнул — хорошо, что она сама затронула эту тему. Но он всё ещё не знал, как объяснить всё, не выставив себя идиотом. — Я не беспокоюсь о том, что ты... делаешь. Знаю, что ты сама о себе позаботишься. Но мы с тобой со-капитаны, отродье. Мне важно, что у тебя на уме. Ты всегда можешь со мной поговорить. Он ожидал защитной реакции. Но никак не ожидал увидеть удивление, застывшее на её приоткрытых губах, или то, как её взгляд скользнул по его плечам, опустился к рукам и снова вернулся к лицу. Микаса смотрела слишком пристально. — Так эта трасса… Она выпрямилась. — Теперь там установлены вырезанные из дерева фигуры людей. Они помечены разными цветами — для врагов и союзников — и срабатывают в определённых точках, имитируя сценарий боя против армии Марли. — Ручные спусковые механизмы? — Автоматические. Леви приподнял бровь, недоумевая, как ей вообще это удалось. — Скрытые тросы? Микаса кивнула. — При прохождении трассы лишь одному солдату нужно знать расположение ловушек на маршруте. Но даже он не угадает, что именно сработает. Остальные новобранцы тоже останутся в неведении до момента активации фигур, так что им придётся всегда быть начеку. Вчерашняя ночь, должно быть, была случайностью. Выплеском накопившейся внутри энергии. Может быть, пока она работала над трассой, мысли увели её слишком далеко — к самому источнику гнева. И всё же, если она проводила свободное время за такой работой, она далеко не так неуправляема, как ей самой кажется. Леви изучал её. Она скрестила руки на груди. В голосе зазвенела сталь. — Хочешь что-то сказать? — Тц. Я впечатлен, идиотка, — бросил он. — Не надо оправдываться. Её щёки покраснели, и она опустила взгляд на ботинки, лениво перебирая шнурки. Он спросил: — Сколько ещё до завершения? — Максимум три недели. — Ещё одна пара рук сократит срок до недели? В нынешней ситуации чем скорее, тем лучше. Если только тебе всё ещё не нужно побыть одной. Решай сама, но предложение в силе. — Может, мне нужно… меньше времени проводить в одиночестве. Я думала, что справлюсь сама, но прошлой ночью у меня в голове всё… перепуталось. Она потёрла предплечья, избегая его взгляда. Ей было стыдно за то, что она просто человек. Это сомнение в себе, отразившееся на её лице, всплыло в памяти Леви обрывочным воспоминанием. Красноречивым, но… говорившим не о прошлом, а о его собственном состоянии. О той призме, через которую он воспринимал Микасу. — Все мы способны на жестокость, отродье. Ты не поддалась ей, — сказал он. — Не могу сказать того же о себе. Хмурая складка между её бровей разгладилась. Но вместо отвращения в наклоне головы сквозило любопытство. — Расскажи мне, — тихо попросила она. Внутри всё сжалось — она действительно хотела узнать о нём больше. Последний человек, которому удалось подобрать ключ к его запертому на замок разуму, давно лежал в могиле. Этим признанием он мог оттолкнуть её. И, как ни странно, такой исход казался куда более безопасным, чем то, как она смотрела на него сейчас. Открыто, с готовностью принять любой ответ. Он сглотнул. — Моим первым официальным заданием за стенами… было убить Эрвина Смита. Она напряглась, но не отвела взгляда. Терпеливо слушала, пока он пересказывал условия сделки с богатым торговцем: убить Эрвина и украсть документы в обмен на гражданство на поверхности. Не только для него самого — для его товарищей, Изабель и Фарлана. — Погода стояла паршивая, видимость — дерьмо, — продолжал Леви. — Я решил воспользоваться этим как прикрытием, чтобы устранить Эрвина и выкрасть бумаги. Мы с Изабель и Фарланом разделились. Но Эрвин изменил позицию в строю, и я потерял его след. Пришлось повернуть назад… А Изабель и Фарлана разорвал на части аномальный. Обоих. Выражение лица Микасы не изменилось. По мере того как угасали последние отблески солнца, глубокие синие и фиолетовые сумерки сгущали ползущие по крыше тени. Он продолжил: — Я отрубил ему пальцы, отрезал нос, выколол глаза. К тому времени, как я добрался до загривка, вся его кожа превратилась в лохмотья. Я отомстил за них и ни о чём не жалею. Но жестокость остаётся жестокостью, и отрицать её бессмысленно. Когда Эрвин признался, что знал о нашей миссии, но всё равно повёл нас на растерзание титанам, я чуть не сотворил с ним то же самое. Но не смог. Вместо этого я решил пойти за этим белобрысым ублюдком. Поверил в его видение будущего человечества. Влюб… Он резко захлопнул рот, точно мышеловка. Блядь. Чуть не выдал лишнего. Почему именно ей? Эрвин всегда был для него запретной, болезненной темой в разговорах с сослуживцами, но рядом с ней он на удивление легко терял бдительность. Не теряй голову, идиот. С наступлением ночи звёзды разгорались всё ярче. Ветер стихал, и каждый новый порыв был тише предыдущего. Молчание Микасы давило на него тяжёлым грузом. Он первым нарушил тишину, возвращаясь к прерванной мысли: — Теперь, когда ты знаешь, что я поддался этой жестокости, я кажусь тебе чудовищем? Или всё ещё видишь во мне человека? Её серые глаза прожигали насквозь его напускное хладнокровие. В этом взгляде было столько откровения, словно теперь она видела его куда отчётливее — сквозь редеющие тени, что прежде скрывали его душу. — Ты отомстил за них. И… до сих пор несёшь память о них в себе, — произнесла она. — Ты спас многих из нас. Эрена. Меня — даже когда я плевать хотела на приказы. Армин жив только благодаря тебе. И я знаю, чего тебе это стоило… отпустить командующего. — Она сделала паузу. — Вот что я вижу в тебе. К ушам прилила кровь. Леви чертовски не нравилось, что она подмечает такие вещи. Замечает, как сильно он на самом деле пёкся о сослуживцах и как предан был покойному командиру — и всё это вопреки тому, как упорно он пытался держать её саму на расстоянии. Она тихо сказала: — У меня не было никаких оправданий. Не было мести, которая могла бы объяснить мои мотивы. Я подвергала опасности своих товарищей. Я чуть не замучила того аномального, просто чтобы выместить собственный гнев. — Он бы проглотил тебя целиком и улёгся дрыхнуть. И ведь почти проглотил, — отозвался Леви. — Она уже открыла рот, готовая запротестовать, но он перебил её прежде, чем она успела вставить слово: — Я вижу, что ты хочешь сказать. Но самобичевание тебе не поможет. Учись на ошибках, если не хочешь их повторять. Твои люди живы. И ты сама жива. Это всё, что ты мне обещала. Слова сорвались с губ на автомате, прежде чем он успел себя остановить. У него перехватило дыхание — её глаза потемнели от одного лишь упоминания того обещания. Оно вспыхнуло между ними — яркое, всё ещё живое. Она медленно подалась к нему, плавным движением разматывая свой шарф. Микаса едва заметно вздрогнула и спросила почти шёпотом: — Когда ты спишь... ты его спасаешь? Ей и не нужно было уточнять. Наверное, она не раз видела, как во время совещаний Леви машинально теребил медальон Эрвина. — Нет, — признался он. — В свои последние минуты Эрвин выбрал покой. Вернуть его обратно было бы эгоизмом. А сожалеть о сделанном выборе — значит жить ради того, что уже мертво. Я завидую мертвецам лишь в одном: они наконец-то могут поспать. Микаса внимательно вгляделась в его лицо, и напряжение в её глазах сменилось чем-то куда более невыносимым, чем жалость. Беспокойством. Она произнесла: — В последнее время ты совсем не спишь. Его шею обдало жаром. — Мой сон тебя не касается. — Значит, то, что у меня в голове, имеет значение. А твое физическое благополучие — нет? Я правильно понимаю? Слишком умно, слишком близко к истине. Он промолчал. — Ты истощён. Во время наших спаррингов ты уже не так сосредоточен. — Твои пристальные взгляды тоже стоили тебе парочки проигранных схваток. Раз уж мы принялись озвучивать очевидное. По раскрасневшимся щекам было видно, что она смутилась. Микаса торопливо спрятала подбородок в шарф, её ресницы затрепетали, пока она возилась со шнурками на ботинках. Она снова вздрогнула, и Леви почувствовал себя полным идиотом: она замёрзла, а он, приготовившись к отпору, ждал новых возражений. Но их не последовало. — Придурок, — пробормотала она. Но это всё ещё не было отрицанием. Чёрт. Факты подтверждали уже двое — Ханджи и сам источник этих пристальных взглядов. Она действительно наблюдала за ним. Сквозь ту невидимую, пьянящую дымку, которая неизбежно разгорается, когда два тела сталкиваются — будь то в яростном бою или в постели. Горячая волна скользнула по позвоночнику, обжигая кончики ушей. Леви мысленно обругал себя: он вёл себя как законченный мудак. Сжав челюсти, он уже открыл было рот, чтобы извиниться, но Микаса заговорила первой. — Прошлой ночью я думала о том, чтобы уйти. Если бы я попросила Альянс сопроводить меня в Либерио, то могла бы попытаться убедить Эрена вернуться домой. Без всякого кровопролития. Не зная, что ответить, он лишь глухо выдавил: — И всё же ты здесь. Её тело напряглось и застыло. — Если бы я ушла, то стала бы такой же, как он. Оставила бы всех вас расхлёбывать последствия. Я не могу этого допустить, — её губы сжались в упрямую линию, и она посмотрела прямо на него. — Я дрогнула в бою из-за потери концентрации. Я знаю, что совершаю ошибки. Но я здесь, и я не собираюсь уходить. Я… хотела, чтобы ты знал: я не отношусь к своим обещаниям легкомысленно. И хочу, чтобы ты видел, как я стараюсь. — Тебя довольно трудно игнорировать, когда ты впечатываешь моё лицо в землю, — пробормотал он. Она пошевелилась, выдохнула и чуть отстранилась. Чёрт. Она пыталась наладить контакт, а он раз за разом ускользал. Видела, как он легко, почти машинально, создавал дистанцию — и с такой же пугающей лёгкостью противился ей, оставаясь рядом. Это… причиняло боль. Она снова вздрогнула. Вечерняя прохлада сменилась пронизывающим ночным ветром. Леви молча снял свой плащ и накинул ей на плечи. Микаса искоса посмотрела на него, на мгновение замерла в нерешительности, прежде чем плотнее закутаться в тяжёлую, пахнущую им ткань. Следи за словами. Будь рядом, но не слишком близко. Держи дистанцию. Но самообладание всё же изменило ему. Он осторожно положил ладонь ей на плечо. — Микаса. Она медленно повернулась, вглядываясь в его лицо с настороженностью. Он заслуживал этого. А она заслуживала того, чтобы услышать правду. — Я вижу тебя. И видел всё это время, отродье. Нужно было сказать тебе раньше, — прошептал он, голос прозвучал мягче, чем он намеревался. — Ты осталась. И я знаю, чего тебе это стоило. Ни один из них не отвёл взгляда. Постепенно напряжение в её плече под его ладонью сошло на нет. Хмурые складки между бровей разгладились, и она погрузилась в глубокое спокойствие. Вот она — без солдатской маски. Та, которую видят единицы. Жар пульсировал в висках, когда он осознавал эту её часть, прежде остававшуюся скрытой. Часть, обладания которой он жаждал всё сильнее. Часть, которая до бешенства, до исступления притягательна. Опасный холодок пробежал по его позвоночнику. Микаса задержала взгляд на его губах, и от её близости его пробила дрожь, которую невозможно было сдержать. Но прежде чем он успел отстраниться, её рука скользнула по его предплечью, а пальцы коснулись грубых шрамов на фалангах его кисти. У него перехватило дыхание. Кончики пальцев покалывало от невыносимого желания притянуть её к себе, но то, что бурлило сейчас в крови, не было борьбой. Это было нечто куда более опасное. То, что связывало их намертво. Она выбрала терпение, решив остаться и принести в жертву своё самое сокровенное желание. Она не могла спасти Эрена, а он не мог добраться до Зика — пока что. Это мучительное ожидание медленно выжигало их изнутри. Леви медленно высвободил руку из-под её ладони, осторожным движением заправил выбившуюся прядь ей за ухо и отстранился. Её серые глаза расширились, и она тут же спрятала лицо в воротнике его плаща. Чёрт. Он был жалок. Он боролся со своим влечением, но проигрывал ему с каждым вдохом. — Леви. — М? — Я… здесь слишком холодно. И мне пора. Нужно… разобраться с бумагами. Реальность медленно возвращалась в его сознание. — Тебе нужна помощь, чтобы закончить трассу, или нет? Порыв ветра снова отбросил ту самую чёртову прядь волос на её лицо. Леви едва сдержался, чтобы не поправить этот непослушный локон. — Это... ускорило бы дело. Спасибо. Микаса поднялась первой и протянула ему руку. Его конечности внезапно налились такой тяжестью, что каждое движение давалось с трудом. Она помогла ему встать и снова вздрогнула, но начала снимать его плащ с плеч. — Тц. — Он подошёл к ней и положил обе руки её на плечи. Его сердце бешено колотилось, или это был её пульс, отдающийся в его руках? — Ты замёрзла, дура. Завтра нам всё равно нужно пересмотреть план патрулирования границ. Тогда и вернёшь. Не говоря ни слова, почти робко, она плотнее закуталась в его плащ. Сердце Леви колотилось, словно пойманная птица. Чёртово тело. Ему пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы опустить руки, отвернуться от неё и сделать три тяжёлых, выверенных шага к окну своего кабинета и… — Леви. Он обернулся. Микаса сжимала в руке шарф, который развевался на ветру. — Спокойной ночи. В тишине кабинета её слова и недавнее прикосновение подействовали почти как снотворное. Леви едва успел сбросить сапоги и опуститься в кресло, как его начала окутывать темнота. Тепло её плеч, всё ещё сохранившееся на ладонях, тянуло в сон.

***

Микаса приоткрыла окно в своем кабинете. Сердце тяжело билось, руки дрожали от сильного возбуждения. Лампа с треснувшим плафоном едва заметно мерцала тревожным оранжевым светом. Тени пульсировали, маня погрузиться в восхитительную тьму. Прошлой ночью она распаковывала вещи, а не спала, поэтому кровать оставалась идеально застеленной. Сегодня ей не оставалось ничего, кроме как лечь спать, но, учитывая жар внизу живота, ей придется подождать, пока она не насытится. Микаса слезла с подоконника, закрыла окно и заперла его на щеколду. Она быстро сбросила с себя одежду: сапоги, пояс с кобурой, брюки, рубашку. Шарф она накинула на изголовье кровати. Теперь между ней и наготой оставался только плащ Леви. Её руки замерли на застёжках. Она вздохнула, стянула с себя плащ и бросила его на одеяло — в воздухе тут же разлился отчетливый аромат мяты, свежести и мускуса. Тот же запах окутал её обнаженную кожу, когда она забралась под одеяло. Он убрался в этой комнате и весь день не выходил у неё из головы. Она больше не могла этому сопротивляться. Лицо горело, внутри всё пылало; каждое чувство было переполнено им — его голосом, его руками. Ее рука потянулась к ноющей промежности. Леви всего в нескольких шагах, за тонкой стеной. Все барьеры в голове, твердившие, что она не должна — не могла, не может, не будет, — рушатся от ее собственных прикосновений, от мучительных фантазий, разворачивающихся перед глазами. Он стоит в дверном проёме, наблюдает, а затем делает шаг ближе. Сдерживаемое пламя в его глазах гаснет, когда он понимает, чем она занята. Она не останавливается и не стыдится — дразнит себя под его пристальным, тяжёлым взглядом. Он жадно следит за тем, как она лихорадочно ласкает себя, прерывисто дыша, — её страсть манит его. Через мгновение он отбрасывает одеяло и прижимается к ней своим твёрдым, мускулистым телом. Они торопливо избавляются от остатков одежды. Микаса проводит языком по каждому шраму на его коже — на теле, с которым она привыкла бороться, но никогда прежде не занималась любовью. Его слова, сказанные ранее, всплыли в памяти, обретая пугающую убедительность в этой иллюзии. — Я вижу тебя, — шепчет он, прерывисто дыша ей в самое ухо, пока входит в неё. Её пальцы замирают, изучая те части его тела, о которых она ещё не знала. Его губы блуждают по её шее и линии челюсти, язык едва касается мочки уха. Сердце Микасы колотится в груди. — И видел всё это время. Как ты пялилась. Микаса окончательно запуталась в нём, с головой погрузившись в мир фантазий, и эти слова лишь распалили желание. Тихие признания переплетались в новом контексте, сплетаясь в тугой клубок, пока внутри нарастало тепло. Она чувствует трение и жар его пальцев, проникающих глубже. Леви переворачивает её на живот, и она приподнимает бёдра. Теряя самообладание, он дразнит её медленным, тягучим движением, заставляя томиться в ожидании. Микаса сжала зубами край подушки, балансируя на грани долгожданного оргазма. Её лицо пылало от предвкушения — каждый его толчок был по-настоящему восхитительным. Она судорожно вцепилась в простыни, ярко представляя, как седлает его, как он снова и снова входит в неё. — Блядь, Микаса, — его хриплый, благоговейный выдох обволакивает её имя. Она была близко, невыносимо близко. Её кожа, казалось, излучала волны жара. Он крепко сжимает её плечи, прижимая к кровати, и начинает повторять её безумный ритм — быстрее, сильнее, не давая ни секунды на передышку. — Леви. — шёпот срывается с её губ. Это было не проклятие, а отчаянная мольба. Ещё немного, ещё чуть-чуть. Но не собственная рука и не её ласки толкнули её за грань. Это было воображение: его ладонь, собирающая пряди волос у затылка и легонько тянущая, наполняющая кожу ощущениями, его губы, прижатые к изгибу уха. — Ты это заслужила, отродье. Кончи для меня. Только для меня. Дай мне увидеть тебя. Его выдуманные слова сводили её с ума, поглощая целиком и превращая в бесформенную массу от одной лишь этой иллюзии близости. Оргазм мощной волной сотряс тело, заставляя мышцы судорожно сжиматься. Она плотно прижала ладонь к губам, чтобы сдержать крик. Когда дыхание наконец успокоилось, Микаса почувствовала, как простыни стали липкими от её возбуждения. Но послевкусие было настолько сладким, что не оставляло места для беспокойства о чистоте, пока внутри всё ещё отчётливо пульсировало. Лёгкое, почти невесомое ощущение разливалось по всему телу, пока пульс постепенно приходил в норму. Его запах остался в комнате даже после того, как она привела себя в порядок. Заправив постель, Микаса скользнула под прохладное одеяло. Вид его плаща, небрежно брошенного в изножье кровати, лишь подчеркивал пугающую пустоту, которую не могли заполнить никакие, даже самые смелые фантазии. Саша была права. Она жаждет его. Жаждет этих рук, вытягивающих её из сумрачных глубин, жаждет спокойной твердости его глаз, меняющих цвет от графитового серого к холодной синеве, — глаз, горячих вопреки их отстраненному металлическому блеску. Она хочет, чтобы он увидел её настоящей, такой, какой она была сегодня вечером. Любые остатки разочарования таяли под властью её недавнего наслаждения. Никто не в опасности, она не нарушила ни правил, ни чьего-либо доверия. Её мысли окутаны туманными воспоминаниями: прикосновения мужчины, который гонится за призрачными обещаниями и видит её насквозь. Но глубоко под желанием, под сладостным чувством удовлетворения, в ней по-прежнему шевелилась пустота.

***

Выстрел Микасы разнёсся по тренировочному полигону. Её мишень — кусок пергамента с нарисованным силуэтом человека и схематичной разметкой жизненно важных органов — мелко вздрогнула от точного удара пули. Чуть левее сердца зияла аккуратная рваная дыра. — Расслабь плечо, — посоветовала Саша, чей голос доносился сквозь плотные наушники Микасы. — Из-за скованности ты немного сбиваешься с линии прицеливания. Микаса щелкнула предохранителем винтовки и с хрустом повела шеей, пытаясь обуздать мятежный разум и силой вернуть его в настоящее. Солнце ярко слепило с безоблачного неба, а воздух был пронизан морозом. Её мишень. В форме человека. Воспоминания о последних двух неделях нахлынули тяжелой волной. Подтверждение победы Марли в войне с Ближневосточным Альянсом. Слухи, поначалу распространившиеся лишь среди простых граждан, быстро докатились до военной полиции, а затем достигли и ушей высшего командования. В крупных городах вспыхнули беспорядки — разъярённая общественность требовала от властей реакции на эти тревожные известия. Вмешательство Ханджи и Армина изменило ход событий: они предъявили письмо Эрена и заручились финансовой поддержкой со стороны клана Азумабито и других противников Марли. Лишь несколько дней назад военные официально выступили с заявлением, подтвердив поддержку операции в Либерио и выделив необходимые средства на её проведение. Напряжение спало, и беспорядки наконец прекратились. Что означало лишь ещё больше томительного ожидания. Её друзья вновь были на взводе, хотя с тех пор, как она принесла извинения Жану, обстановка немного разрядилась. Но Армин… В те немногие разы, когда Микасе удавалось перехватить его после ужина по пути в его комнату, их разговоры обрывались, едва начавшись. Он отвечал односложно, но без агрессии — почти виновато. В уголках его рта застыла тень раскаяния. Быть может, она действительно слишком сильно давила на него, вынуждая открыться? Внутри неё самой скопилось столько невысказанного разочарования. Она не хотела срываться на нём — никогда. Разочарование, которое она тщательно скрывала, пока по утрам перераспределяла патрульные маршруты вместе с Леви и пока готовила свой уже сформированный отряд из пяти человек к первой серьезной миссии — разведке местности, где были замечены два аномальных титана и марлийский шпион. С тех пор их больше никто не видел, но ни Армин, ни Ханджи не верили, что это было лишь случайным стечением обстоятельств. Трасса больше не занимала её праздные руки: благодаря контролю Леви проект был завершен всего за неделю — оставалось лишь подписать последние утверждающие бумаги. А жажда — будь то боя или секса — после двух недель томительного воздержания пожирала последние остатки её терпения. Леви настоял на том, чтобы они временно прекратили спарринги и сосредоточились на подготовке к миссии. Но избыток нерастраченной энергии лишь усиливал её напряжение, которое становилось почти осязаемым из-за отсутствия физического контакта. Уединение и фантазии уже не приносили того же удовлетворения, что раньше, — будто без ежедневных изматывающих тренировок терялся тот самый нерв. А после той ночи на крыше их единственными точками соприкосновения оставались лишь случайные моменты: когда он передавал ей чашку чая или когда они демонстрировали друг другу приемы. Никакого прежнего накала страстей, не имеющего ничего общего с настоящим боем. Хотя, возможно, так было даже лучше. Леви выглядел изможденным, несмотря на вынужденный перерыв в спаррингах: осунувшийся, бледный, пропускающий слишком много приемов пищи с того самого момента, как его пальцы коснулись её плеч на крыше. С того вечера, от которого она никак не могла избавиться. Я вижу тебя. И видел всё это время, отродье. Его признание не давало ей покоя. Он видел её истинную суть, принимал промахами, но стоило ей потянуться в ответ, как он отдалялся. Упрямый осел. Его стоическое безразличие её бесило. Глаза — серые, непроницаемые, — и сам он, словно мираж: осязаемый, но при этом пугающе недосягаемый. Линии мышц, спускающиеся от крепких бёдер к низко сидящим брюкам, стали её личной слабостью. Сколько раз она в своих мыслях проводила по этим линиям — сначала подушечками больших пальцев, а затем и языком. Микаса вновь приготовилась к выстрелу. Наводя прицел на мишень, она заставила себя расслабиться, полностью сосредоточившись на холодном металле ствола. Тяжело вздохнув, она плавно нажала на курок. Пуля лишь слегка чиркнула по левому краю силуэта. Ужасно. — Ты в порядке? — Саша протянула ей новую заряженную обойму. Микаса вставила её на место и сменила стойку. — Я в порядке. — Ты уверена? Потому что и ты, и капитан Леви оба выглядите вымотанными. Подготовка к миссии становится настолько напряжённой? Или вы с со-капитаном изматываете друг друга не только на тренировках… Микаса сняла винтовку с предохранителя и нажала на курок — пуля с идеальной точностью вошла точно в центр шеи силуэта. — Ладно, значит, нет, — пробормотала Саша. — Вероятно, не мне приставать к тебе с расспросами о капитане и... — Ты была права, — внезапно призналась Микаса. Когда держишь в руках оружие, созданное пронзать плоть, любые попытки лгать самой себе кажутся бессмысленными. В конце концов, она каждую ночь доводила себя до оргазма, думая лишь о Леви. — Значит, ты всё-таки обдумала мои слова. — Да, — Микаса тяжело сглотнула, не отрываясь от прицела. — Но это не имеет значения. Сейчас я должна сосредоточиться на подготовке своего отряда к разведке. А Леви… Леви озабочен лишь тем, чтобы быть достойным со-капитаном. Он не выказывал ко мне ни малейшего интереса, выходящего за рамки служебных обязанностей. — Эм... Давай еще раз? Вы двое буквально пожираете друг друга глазами. Он смотрит на тебя так, словно его отделяет лишь пара песчинок грязи на его начищенных сапогах от того, чтобы прижать тебя к стене и отодрать посреди тренировочного плаца. Лицо Микасы мгновенно вспыхнуло, когда густая полоса облаков скрыла яркое полуденное солнце. Она уже фантазировала об этом. — Ты всегда можешь просто спросить его, не хочет ли он потрахаться. Хотя Микаса не могла не признать, что прямой вопрос — это разумно, сама эта затея казалась ей невыполнимой. Все способы, которые она представляла, чтобы поднять эту тему, кажутся ей не изящными, унизительными, отчаянными или неловкими. Инициатива — это незнакомое минное поле, где каждый шаг сопряжен с неуверенностью. Она прекрасно знала, как доставить удовольствие самой себе, но никогда не испытывала жажды обладания другим телом. За те четыре раза, что у нее были, инициатива всегда исходила не от неё — всегда от знакомых из других полков. И дальше торопливых рук, ныряющих под пояс, или языков, чертивших узоры на её груди, дело никогда не заходило. Ей нравилось ублажать любовников своим ртом, наслаждаясь властью над их самообладанием, слушая, как они выдыхают её имя в экстазе. Но от одной мысли о чужом члене или языке в её киске внутри всё болезненно сжималось. Переступить эту черту в первый раз можно только с тем, кому она глубоко доверяет. С человеком, которому без тени сомнений вручила бы свою жизнь в бою. Оставались только её друзья... Леви. Его невосприимчивость к лести соперничала лишь с иммунитетом к любым попыткам манипуляции — это было заложено глубоко в его крови. Она не раз наблюдала, как новобранцы — и мужчины, и женщины — пытались играть с ним, покачивая бёдрами и пуская в ход медовые речи, но неизменно терпели сокрушительный провал. Единственная реакция, которую вызывал флирт с Леви, — это то, что он вручал им швабру и ведро. Возможно, он был попросту лишен сексуального влечения — ни к женщинам, ни к ней, ни к кому бы то ни было в этом мире. Она могла бы развеять свои сомнения простым вопросом. Микаса прицелилась и выстрелила. На этот раз пуля легла гораздо ближе к сонной артерии. — Уже лучше, — подметила Саша. — В конце концов, худшее, что может случиться, — это его отказ. Ну и что с того? Найдется кто-то другой. — Сейчас я не... заинтересована ни в ком другом. В глазах Саши вспыхнул озорной огонек. Она присела на корточки рядом с Микасой и понизила голос: — Когда вы с Леви обсуждаете план спарринга, как ты обычно делишься с ним своими мыслями? Микаса задумалась, а затем произнесла: — Обращаюсь к логике. И к тому, насколько это целесообразно. Какую выгоду это принесет. Просчитываю все возможные риски и готовлю контрмеры, чтобы исключить любую ошибку. — Значит, кувыркание в постели пошло бы ему на пользу? — Улыбка Саши стала шире. — Но я-то прекрасно знаю, кому из вас двоих оно пошло бы на пользу в первую очередь. Микаса нажала на курок. Пуля пробила дыру точно в голове мишени. — Леви не спит по ночам, — сказала Микаса. Саша прищурилась. — И ты это знаешь, потому что... ты с ним не трахалась? Микаса с щелчком загнала последний магазин в винтовку. Сквозь прицел она отчетливо видела, где у её цели должна быть артерия. — Я знаю, потому что спросила. А он ушёл от ответа. — Итак: ты возбуждена и на взводе, а он чертовски измотан и, вероятно, сдерживается из последних сил. И всё потому, что не получает вообще никакой разрядки, пока бесконечно пялится на тебя. Но ни один из вас так и не сделал шаг навстречу. Микаса сделала три последних выстрела подряд. Первые две пули попали точно туда, где должны быть артерии, а третья пронзила самое сердце. Саша нахмурилась, глядя на подругу, которая щёлкнула предохранителем, встала и протянула ей винтовку. Саша извлекла пустой магазин и передёрнула затвор. — Ради твоего же блага, покажи ему, что он тебе небезразличен, — сказала она. — Он вспыльчивый, но вы ведь столько лет работаете вместе. Я уверена, он как минимум тебя выслушает. Мне важно, что у тебя на уме. Ты можешь поговорить со мной, когда захочешь. Микаса почувствовала, как по телу пробежала легкая дрожь — волна осознания: всё наконец встало на свои места. Апеллировать к выгоде. Нужно лишь структурировать предложение так, чтобы оно исключало любые катастрофы: будь то неконтролируемые чувства или потеря концентрации в бою. Сегодня вечером они встречаются, чтобы утвердить графики прохождения тренировочной трассы. Четырёх часов должно хватить, чтобы набросать рабочий черновик их... «соглашения». А значит, уже сегодня вечером она получит ответ, на который так боялась рассчитывать. Потому что она хотела, чтобы его руки снова коснулись её плеч. Хотела, чтобы они скользнули ниже, обхватили талию и прижали её к себе. Хотела увидеть, как он теряет самообладание. Хотела, чтобы он до скрежета зубовного задыхался от наслаждения — и чтобы именно она была тому виной.

***

Тщетно попытавшись смыть с себя всё до боли в душе, Леви пытался разобраться с бумагами, которыми его завалили после того, как вышестоящее руководство заявило о своей поддержке. Но сосредоточенность ускользала. Он расхаживал по комнате. Заваривал чай. Составлял список людей, которых следовало бы придушить при первой же возможности. На первом месте, по понятным причинам, красовался Эрен. А следом шло грызущее предчувствие, твердившее, что будущее готовит ему ещё немало головной боли из-за Зика. Вторая в списке — Ханджи. Потому что это крошечное семя — мысль переспать со своим со-капитаном — проросло в чащу удушающих сорняков, распространяющихся быстрее, чем он успевал вырывать их из сознания. Изображать безразличное спокойствие, когда Микаса рядом, а внутри него творится чёрт знает что — отнимает слишком много сил. Они почти всегда были рядом, и он подмечал каждую деталь её внешности. Шрамы на левой руке, повязку на правом запястье. Мозоли на ладонях, которыми она крепко сжимала клинки. Её запах — лёгкий, землистый, с едва уловимыми цветочными нотками. Её одежда всегда была аккуратно заправлена и отглажена: воротник безукоризненно чист, ботинки начищены до блеска, комната в идеальном порядке. Каждая жёсткая линия её тела контрастировала с мягкими изгибами. Ключица, плечо, тонкие волоски на затылке, выбившиеся из хвоста. От одного этого зрелища его член сегодня утром налился тяжестью от неудержимого желания. Её шея была гладкой, без единого шрама, а шарф словно служил ей стальным доспехом. Возбуждающий, порочный холодок пробежал по его коже, стоило лишь представить её обнажённые плечи. Представил, как она поворачивается к нему, желая… Третий человек, которого стоило бы ударить, — он сам. Леви годами успешно справлялся с сексуальным напряжением, обходясь без всяких фантазий: ему всегда было достаточно сосредоточиться исключительно на физических ощущениях. Теперь это осталось в прошлом — весь его привычный уклад рухнул за пару месяцев. Разум был переполнен ею, и это происходило само собой, без каких-либо усилий с его стороны. Когда он ненадолго забывался сном, в его видениях в кои-то веки не было крови. Вместо этого там появлялась она. Он открывал глаза и тонул в её взгляде. Погружённые то ли в ночное небо, то ли под воду, где верх и низ поменялись местами, а весь мир колыхался зыбкой пеленой. Искажённый лунный свет плыл по её лицу. Волосы, окружившие её голову темным ореолом, переливались оттенками чёрного и пурпурного, пульсируя в такт мягкому приливу. От неё исходило серебряное сияние. Они были совершенно одни. Её шарф сползал с шеи. Словно живое существо, он лениво, волнами уплывал в чёрную пустоту над головой и исчезал. Оставались только их серебристые тела. Но он был лишь облачён в лунный свет, а она словно сама была соткана из него. Он жадно впитывал её взглядом — шею, бёдра. Те части, которых он никогда не видел, — грудь, промежность — были скрыты мерцанием, пронизывающим её кожу изнутри. Она клала ладони ему на грудь, проводила ими по животу и опускала их ниже. Тяжёлые цепи обхватывали их запястья, уходя концами в непроглядную тьму. Бесстрашные серые глаза встречались с его взглядом, но сердце Леви бешено колотилось, когда она опускалась всё ниже. На её губах рождались слова, но вместо них наружу вырывались лишь звёздный свет и мерцающие крупицы мха. Его охватила паника. Ей не следовало быть здесь, с ним. В этом месте, в этой удушающей темноте. Она ведь утонет... Её губы прижались к его бедру, и вода мгновенно испарилась. Теперь они лежали на кровати, парящей в океане из того самого светящегося мха, смешанного с чистым небытием. Прильнув щекой к его бедру, она снизу вверх посмотрела на него. Её шёпот прозвучал робко: — Ты… видишь меня? — Да. — Твое доверие. Есть ли оно у меня? — Да, — выдохнул он. — А твое тело? — Да. Если ты этого хочешь. Она придвинулась ближе, пока их лица не оказались в считаных сантиметрах друг от друга. Вся его кожа горела от её близости. Но что-то было не так — он открыл глаза, но она всё ещё была здесь, и кровать не опустела. Её тепло ощущалось именно там, где он так отчаянно желал. Она наклонилась и прижалась губами к его шее. — Леви. Я твоя. Пожалуйста, я хочу... Леви резко сел; гул, угасающий вместе со сном, смешался с глухой тишиной кабинета. Пот приклеил одежду к телу, мышцы были натянуты как струны. Член упёрся в металлическую преграду ширинки, требуя свободы. Расстегнув брюки, Леви освободил плоть и обхватил её рукой. Перед глазами всё ещё стояли её губы, её язык. В мыслях он сжимал её талию и грудь, пока его язык ласкал её влажное лоно. Одно лишь представление о том, как она дрожит от наслаждения, доводило его до исступления. Издав глухой стон, он кончил, выдохнув её имя. На ладони остался липкий след. Облегчение, разлившееся по венам, тут же тяжёлым грузом легло на веки. Борясь с накатившей сонливостью, он заставил себя подняться, чтобы привести себя в порядок и переодеться в чистые чёрные брюки и тёмно-синюю рубашку с длинными рукавами. Грёбаный сон — как успокоительное. Уже третий раз за две недели он кончал, думая о ней. Морок всякий раз накрывал его быстро и ненадолго, но просыпался Леви неизменно разбитым. Раздался стук в дверь. Он пошевелился неохотно и медленно, словно продирался сквозь толщу воды. — Открыто. Микаса вошла в кабинет. В его груди мгновенно заворочалась паника: неужели она каким-то образом услышала, как он только что стонал её имя в беспамятстве фантазий? Но, видимо, одного раза ему было мало, потому что его член снова начал возбуждаться. Леви поспешно скрестил руки и перекинул ногу за ногу, воздвигая глухой барьер между собой и девчонкой — ведь на Аккерман было чертовски мало одежды. Простая рубашка с длинными рукавами, под которой не было привычных кожаных ремней, шорты для сна с высокой талией — по сути, обычное бельё, поверх которого быстро надевалась экипировка. Домашние носки закрывали икры лишь наполовину. И никакой обуви. Чёрт, у неё невероятные бёдра. Леви сглотнул. Понимая, что откровенно пялится, он изо всех сил заставлял себя не подниматься со своего чёртова стула. — Нам стоит отложить нашу встречу? — спросила она. — Мы же договорились начать после ужина, верно? Сначала нужно встретиться с Ханджи. — По крайней мере, его голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал на самом деле. Она посмотрела на настенные часы, а затем снова на него. — Ханджи заходила час назад. Сказала, что ты… пропустил встречу. Леви растерянно моргнул. Он уставился на циферблат, но стрелки по-прежнему показывали девять вечера. Время ужина уже давно прошло. Чёрт. Как он умудрился заснуть дважды после послеобеденной тренировки и всё равно не отдохнуть ни на йоту? Леви резко поднялся, чувствуя, как раздражение пульсировало в висках. Он сорвал свой плащ со спинки стула и набросил на плечи. Сделать глубокий вдох было ошибкой — ткань всё ещё отчётливо пахла ею. Чертыхаясь про себя, он возился с передней застёжкой, не переставая говорить: — Встреча с Ханджи не должна длиться больше получаса. Ты согласна подождать до конца? — Покончив с ремнями, он наспех зашнуровал сапоги и направился к выходу. — Да. Но твои… — Она сделала шаг к нему, неуверенно приподнимая руки. Как будто он был опасен или, наоборот, слишком драгоценен — по выражению её лица Леви так и не смог понять наверняка. Он весь внутренне напрягся. Микаса заколебалась. — Можно мне?.. — Можно тебе что, отродье? — Твои… пуговицы… Чёрт. Значит, он всё ещё спал. Но это была настолько жалкая фантазия, что он готов был проклясть своё подсознание за то, какое оно, блядь, убогое в своих иллюзиях. Он со всей дури впился ногтями в ладонь, но так и не проснулся. Ладно. Он позволит своему гнилому мозгу доиграть это. Леви едва заметно кивнул, разрешая ей приблизиться. Микаса осторожно, заливаясь румянцем, принялась расстёгивать его плащ. Он сфокусировался на каплевидной ложбинке над её пухлыми губами, куда так идеально лёг бы его большой палец. Её пальцы мимолётно касались его ключицы, пока она возилась с пуговицами, а затем застёгивала плащ заново. Откинув капюшон с его правого плеча, она отстранилась только тогда, когда воротник с обеих сторон лёг безупречно симметрично. — Две пуговицы были не на месте, — сказала она, теребя повязку на запястье, словно пытаясь избавить ладони от внезапно охватившего их жара и… Чёрт. Это не сон. Комната поплыла перед глазами, и он рухнул прямо в её объятия — левое колено предательски подкосилось. В её голосе мгновенно взвилось беспокойство: — Леви, эй, ты… — Всё нормально, отродье. Просто… Наконец-то сон без сновидений.

***

Мир проявился сквозь оттенки болезненно-белого и едкий запах антисептика. Ханджи пристально вглядывалась в Леви, склонившись чуть ли не вплотную к нему; очки её были сдвинуты на лоб. — Четырёхглазая, убери свою рожу от моего лица. А то я тебе последний глаз выбью. Ханджи нахмурилась ещё сильнее, нехотя отстранилась и вернула очки на переносицу. Леви огляделся: вдоль стен тянулся ряд свободных коек, а в дальнем углу высился массивный медицинский шкаф. — У большинства людей лица во сне безмятежные, — заметила Ханджи. — А у тебя — страдальческое. Словно у тебя запор… — Ханджи, какого хрена я в лазарете? Последнее, что он помнил, — свой кабинет. Микаса, которая поправляла его плащ. А дальше — ничего. — Не помнишь? Интересно. Ты отключился. Упал в обморок. Выбирай любой термин. Я на всякий случай проверила твои показатели. Не сверли меня взглядом — только пульс, давление и дыхание. Ты, кажется, в порядке. Несмотря на обморок. Леви сел и отклеил пластырь, держащий капельницу на его предплечье. Иглы вызывали у него мурашки по коже. — Это всё ещё не объясняет, как я сюда попал. — Не трогай это, — одёрнула Ханджи. — Это питательный раствор, идиот. Проигнорировав её слова, Леви одним резким движением выдернул иглу из вены. — Не ты же меня сюда тащила. — А кто же тогда, Леви? Микаса сказала, что ты не ударился головой, но обычно ты так не тормозишь. Леви нахмурился и запустил пальцы в волосы. В виске запульсировало с новой силой, стоило ему представить, как Микаса тащила сюда его обмякшее тело. Он поднялся на ноги и слегка пошатнулся, но устоял. Благодаря раствору в венах голова прояснилась, и всё же находиться в лазарете, пока командор лично возилась с его капельницами, было невыносимо. На часах было уже десять вечера. — Я ухожу, — бросил Леви, направляясь к двери. — Раз уж я здоров. Встретимся завтра. — Он уже отвернулся, когда тяжёлая рука Ханджи мёртвой хваткой легла ему на плечо. Капитан замер. Не оборачиваясь, он тихо спросил: — Есть что-то, что нам нужно обсудить прямо сейчас? — Вообще-то есть. — Рука Ханджи соскользнула с его плеча. Обойдя Леви, она преградила ему путь к выходу и оперлась спиной о спинку пустой койки, скрестив руки на груди. — Я, конечно, восхищена твоим желанием отмахнуться от этого, но это не первый случай за последнее время. На прошлой неделе ты задремал посреди распоряжений главнокомандующего Закклая. — Большинство здравомыслящих людей считают, что это подходящее время, чтобы отключиться от реальности. — Ты был не просто в отключке, Леви. Ты храпел. Судя по сегодняшнему вечеру и твоему измождённому виду, ты до сих пор не выспался. — Я не храплю. И мой сон тебя не касается. — Если кто-то из моих капитанов настолько измотан, что не может следовать уставу или присутствовать на совещаниях в здравом уме, это уже касается меня. И поскольку ты сейчас не спишь, это приказ, Леви. Ложись спать. Он нахмурился ещё сильнее. — Ты прячешь где-нибудь чай с валерианой? В противном случае жди разочарования. Моей бессоннице плевать на твои приказы. Ханджи вздохнула, сняла очки и принялась протирать линзы подолом своей незаправленной рубашки. — Помнишь то лето, несколько лет назад, в старой штаб-квартире? Когда твоя комната была рядом с моей — стены были тонкими, как бумага. Вот откуда я знаю, что ты храпишь. Ты и твой бывший командор. Хотя, если честно, ты скорее мурлыкал, а Эрвин был похож на бронепоезд. Если мне не изменяет память, вы часто делили постель. При упоминании имени Эрвина у Леви внутри всё болезненно сжалось. — Твоя память тебя подводит, четырёхглазая. — Возможно, когда речь идёт о какой-то ерунде, но моя работа — запоминать и анализировать большие объёмы информации. И тем летом, когда у вас с Эрвином всё завертелось, ваши ночные визиты давали настолько стабильный результат, что это почти стало теоремой: когда трахают тебя или когда ты трахаешь кого-то — ты спишь, Леви. — Ханджи вздохнула, и её голос стал заметно мягче: — Я не пытаюсь пробудить в тебе болезненные воспоминания. Но то лето показало, что у тебя есть и другие способы заснуть, помимо чая. Леви посмотрел на ботинки Ханджи, тупо прикидывая, с какой силой нужно наступить, чтобы сломать ей пару пальцев на ноге. Но ощущение, будто с него заживо сдирают кожу, напрочь перечеркнуло всю злость. Он прошёл мимо командора к выходу. — Сообщение принято. Высплюсь. — Леви. Он замер, положив руку на дверную ручку. — Чтобы внести ясность: я не приказываю тебе с кем-то спать. Как ты выполнишь мой приказ — решать тебе. — В её тоне проскальзывало сочувствие. — Однако давай проясним кое-что, хорошо? Я знаю тебя дольше, чем кто-либо из ныне живущих. Понимаю, что ты не горишь желанием делиться со мной сокровенным, но я вижу тебя насквозь — гораздо лучше, чем тебе бы хотелось. Я знаю, что ты отказываешь себе в любой форме комфорта: мелочах, удовольствии, дружбе. Близости. То лето... было другим. Моя единственная рабочая теория заключалась в том, что Эрвин сам к тебе подошёл. Так что… возможно, ты просто не в состоянии сам сделать себя счастливым. Пока что это лишь догадка. Правая рука Леви дёрнулась, словно инстинктивно пытаясь перейти в боевой режим, но спазм в животе приковал его к месту. — Восходы солнца — редкая роскошь в нашей профессии, — продолжила Ханджи отстранённым, тихим голосом. — Так что отказываться от тепла, когда оно само идёт к тебе в руки, когда ты отчаянно в нём нуждаешься, просто нелогично. Эрвин потакал тебе, и ты его не отталкивал. Так что какую бы стену ты ни возводил между собой и Микасой — она тебя не спасёт. Даже если предположить, что ей всё это безразлично. А если она ответит на твоё откровенное влечение? Отталкивая её, ты лишь усугубляешь собственные страдания. — Едва слышно Ханджи добавила: — Ты заслуживаешь покоя, Леви. И тепла. Как и все мы, маленький ты идиот. От нахлынувшего чувства у него судорожно разжалась челюсть. Внутри воцарилась звенящая пустота. Его самый давний товарищ... Леви и сам не заметил, когда всё зашло так далеко, но это была правда. Такая же неоспоримая правда, как и все её гнусные наблюдения, все её убогие истины. Навалившаяся усталость стремительно захватывала сознание, подтачивая внимание и лишая способности работать — теперь он не мог соображать не то что как прежде, а вообще хоть как-то. Он уже не помнил, когда ел в последний раз, и с трудом удерживал ускользающие остатки рассудка. И Эрвин действительно подошёл к нему первым. Однажды ночью, во время вылазки за припасами, он откинул полог палатки и без лишних слов забрался в спальный мешок Леви. Они яростно срывали друг с друга одежду, пока не остались совершенно обнажёнными в тесном коконе спальника. Эрвин поцеловал его с такой страстью — ведомый искренним, диким желанием, а может, и подступившей к горлу потребностью. Тот случай оставил в душе Леви неизгладимый след, который не шёл ни в какое сравнение ни с одной близостью до или после. Быть желанным не за его чистую, карающую силу, а за бурю, бушующую в его голове... Эрвин видел в нём загадку, которую отчаянно хотел разгадать. И он прекрасно видел, насколько сильно Леви был к нему привязан. Прозрел, что даст Эрвину невозможный обет. Путь близости. Эрвин был эгоистичен, привязывая его к себе. Теперь, если каким-то чёртовым чудом у Леви когда-нибудь и возникало искреннее желание близости, оно неизменно сопровождалось дьявольским шёпотом в глубине сознания: «Ты ищешь этого тепла лишь для того, чтобы набраться сил и исполнить клятву». Мерзкое оскорбление для любого потенциального партнёра, любовника или доверенного лица. И такое же оскорбление для самого Леви — не позволяющее ему сделать свободный выбор, пока этот выбор запятнан обязательствами перед покойником. Человеком, которого Леви когда-то сам умолял остаться. К чёрту твоё обещание, Эрвин. Потому что правда заключалась в том, что Леви хотел Микасу безотносительно всяких клятв. Без своей бессонницы, которая лишь подтачивала его сопротивление. Это было неоспоримо: она сводила его с ума, намертво приковывая к себе его взгляд. Мрачная девочка из серебра и полуночи. Он знал, как она сражается, но понятия не имел, как звучит её голос, когда она произносит его имя с его рукой между её ног. И он хотел это узнать. Хотел её тепла — не для того, чтобы заткнуть дыру от непреходящей скорби, разорвать связь с Эрвином Смитом или сдержать слово. А просто потому, что она притягивала его. Из-за того, что Леви бегал от неё, он испытывал сексуальное неудовлетворение — до такой степени, что он рухнул в обморок от одного её прикосновения. Да ещё и получил выговор от командора. Но Ханджи тоже была не права. Леви, возможно, чисто по-человечески и заслуживал покоя и безмятежности. Но он просто не был для них создан. Любая безмятежность обращалась в пепел в тот самый миг, когда он позволял себе поверить, что это навсегда. К тому же его личное счастье никак не приближало будущее человечества — то самое будущее, за которое до последнего вздоха умирали его товарищи. Комфорт мимолётен. Также мимолётен, как губы Эрвина, когда-то прижатые к его губам. Как и тело Микасы, которое могло бы оказаться прижатым к его телу. Скоротечны. Существовала ничтожная вероятность, что он действительно был ей нужен. Но Леви просто не мог позволить себе роскошь сблизиться с кем-то на равных. Не мог снова подставить себя под удар или поверить, будто в нём самом осталось достаточно целостности, чтобы стать опорой для кого-то другого. Он не имел права допустить, чтобы физическая разрядка переросла в испепеляющую потребность в близости — в бушующее пламя, которое он окажется не в силах обуздать. Но пока между ними существовало это взаимное притяжение — не имеющее ничего общего ни с желанием завоевания, ни с жалостью, — сопротивляться ей было немыслимо. Значит, любая искра должна исходить исключительно от неё. Это оставалось единственным способом дотла выжечь ту часть себя, которая отчаянно жаждала большего. В конце концов, он вполне способен просто желать её тело и трахаться — без всякого «большего». Но вероятность того, что Микаса сделает первый шаг, была так же ничтожна, как и шанс уснуть сегодня, не возбудившись от одних лишь воспоминаний о ней. Снова. Ханджи отвлекла его от запутанных мыслей. — Когда вернёшься к себе, в комнате будет стоять кровать. И прежде чем ты начнёшь закипать — ты сам её когда-то намывал, так что она чистая. Перетащили из свободной спальни на твоём этаже. Никакого больше сна в кресле. Горизонтально, пожалуйста. Как человек. И... не стесняйся использовать кровать для других вещей. Чаепития, брачные… занятия. Ой, прости — внеурочные. Я полагаю, это могло бы... — Хватит фантазировать. — Леви открыл дверь лазарета и вышел в коридор. — И я не храплю.

***

Леви открыл дверь в свой кабинет, и, разумеется, Микаса была там — сидела на кровати, притиснутой к стене напротив его стола. Спина натянута как струна, ноги вытянуты, руки спокойно сложены на коленях. На ней оставалась всё та же одежда, сшитая, как он теперь отчётливо помнил, из очень тонкой ткани. Он задержался взглядом на пару мгновений дольше дозволенного, рассматривая её силуэт. Мягкий свет настольной лампы окутывал её тёплыми, манящими бликами. Леви молча закрыл за собой дверь и прошёл к своему столу. — Мы можем перенести нашу встречу на завтра. Уверен, тебе сегодня не помешает немного поспать. — Если… ты этого хочешь. Ты… — В порядке, отродье. Я же сказал. — Прямо перед тем, как ты отключился. У Леви дёрнулась бровь. Микаса кивнула на стопку бумаг, лежащую на углу его стола. — Я оставила там бланк утверждения маршрута. Всё почти готово. Я отметила несколько пунктов, где мне нужно твоё мнение по поводу формулировок. И где ещё нужны твои подписи. Он молча опустился в кресло, снял сапоги и аккуратно отставил их в сторону. — Я проверю это до завтра. Ожидая, что после этих слов она наконец уйдёт, он бросил на неё короткий взгляд. Но Микаса даже не шелохнулась — всё так же гипнотизировала глазами свои сложенные на коленях пальцы. — Тебе нужно поспать. Уже поздно, — сказал он. — Я... не устала. От этого её нерешительного тона у него окончательно поплыла голова. Вся комната до самого потолка была пропитана её цветочным, мускусным ароматом. Огненные воспоминания о недавнем сне глухим спазмом давили на низ живота, не позволяя совладать с упрямым, голодным вожделением. Она никогда ещё не выглядела такой соблазнительной. Ну конечно, блядь, сразу после того, как он смирился со своим влечением к ней. А её бёдра прямо сейчас… — Тебе что-то нужно? — спросил он. — Разве... Ханджи тебе не сказала? Внезапный холодок пробежал по его спине, и он напрягся. — Сказала мне что? Микаса опустила голову, спрятав взгляд, и принялась нервно заламывать пальцы. — У меня приказ. Убедиться, что ты ляжешь в кровать, прежде чем я уйду. Ханджи — ты труп. Леви засунет её очки и её теории так глубоко, что они пронзят её грёбаный гигантский мозг… — Ты все еще не спишь? — Беспокойство в голосе Микасы бесцеремонно оборвало его планы на убийство. Он сжал челюсть. — Я... сплю по часу в сутки, если повезет. Микаса нахмурилась ещё сильнее. — Ты на пределе. — Я в порядке. Ханджи напоила меня какой-то своей питательной дрянью. Всё будет хорошо. Но Микаса застыла, словно изваяние, и его жалкие доводы на неё не подействовали. Ханджи могла быть тысячу раз манипулятором, но эта девчонка явно не собиралась уходить, пока он не ляжет. В ту самую постель, на которой она сейчас сидела. Леви тяжело вздохнул и молча подошёл к кровати. Микаса тут же послушно отодвинулась к самому изножью, освобождая ему место, и он на мгновение помедлил. Уже много лет он не спал на чём-то, что предназначалось для полноценного отдыха, а не просто выполняло свою функцию. Он слишком сильно привык к своему креслу. Забираться под одеяло, когда она была так близко, казалось смертельно опасным. Он не мог даже вообразить, что уляжется там и не потянется к ней, выдав с головой всё, о чём тайно мечтал. В итоге Леви лёг прямо поверх покрывала. От непривычной, пугающей мягкости подушки у него болезненно свело живот. Так вот почему командование такое мягкотелое? Из-за этих глубоких, чересчур удобных кроватей? И какого, чёрт возьми, делать со своими руками? Вытянуть по бокам — слишком по-трупному. Он раздражённо скрестил их на груди. С ногами тоже выходила какая-то лажа. В конце концов он перекрестил и лодыжки, окончательно превращаясь в тугой, зажатый кокон. — Вот. В постели. Она нахмурилась ещё сильнее и произнесла почти с опаской: — Командор сказал, что ты должен быть... под одеялом. А под одеялами он раздражающе был похож на кресло: толстое стёганое одеяло лежало на нём, словно подушка на сиденье. Он повернулся на бок и подложил под шею только одну из трёх подушек. — Есть ещё какие-нибудь указания? — спросил Леви. — Есть… ещё кое-что. Если… ты не слишком устал, чтобы это услышать. От этого её тона у него внутри всё перевернулось. Микаса явно нервничала, не находя места собственным ладоням. — Ханджи не просила тебя спеть мне колыбельную заодно? — Нет, — тихо ответила она. Сейчас перед ним была не капитан, а женщина, каждое слово которой было взвешено, обдумано и обнажено до предела — так, что сдирало кожу. Микаса болезненно закусила нижнюю губу, прежде закончить: — Это неофициальное предложение. Оно… моё. Что-то в комнате изменилось. В тусклом полумраке её бёдра слегка порозовели, а дыхание сделалось прерывистым. Все его мышцы мгновенно подобрались в предвкушении; Леви до боли сжал кулаки под одеялом, удерживая себя от отчаянного желания протянуть руку и коснуться её. Что за чушь она задумала? Какой ещё план тренировок, из-за которого она так извелась? А если это вообще не связано со службой? Неужели он умудрился её разозлить? Он сжал челюсть и тяжело выдохнул. — Просто скажи мне, — пробормотал он, и его голос звучал мягче, чем обычно. — Всё равно я не отключусь в ближайшее время. Микаса лишь на мгновение заколебалась, а затем решительно придвинулась ближе. Подтянув ноги, она села на пятки прямо перед ним. Теперь её бёдра оказались опасно близко к его лицу — так близко, что он отчётливо видел крошечные синяки, оставленные жёсткими ремнями УПМ. Её взгляд медленно скользнул по его лицу, надолго задерживаясь на губах, очертаниях подбородка, обнажившихся ключицах. Микаса плавно потянулась вперёд, и её запах окончательно завладел его сознанием. Она протянула руку, и подрагивающие пальцы уверенно легли на застёжки его плаща... Чёртов плащ. Забыл его снять. Ткань куртки перекрутилась на плечах, пока Леви судорожно пытался сообразить, как вообще лежат в постели, и теперь он нещадно пачкал простыни уличной пылью, грязью и гарью. Но всё это, чёрт возьми, не имело значения. Она слегка наклонилась, и в просвете между её рубашкой и блузкой он вдруг заметил полоску бледной, нетронутой кожи. Он резко отвёл взгляд, едва сдерживая проклятие. Чёрт. На ней не было повязок. Его член настойчиво упирался в ткань брюк, и Леви мысленно благодарил судьбу за спасительное одеяло. Микаса принялась старательно, пуговица за пуговицей, расстёгивать его форму. Она методично раздевала его. Его слова — последняя, жалкая попытка выстроить защиту. — Это часть твоего неофициального предложения? Не инициируй. Лицо Микасы оставалось непроницаемым, как маска, но её пальцы дрожали, сражаясь с предпоследней пуговицей. Спустя два сбивчивых вдоха та наконец поддалась. — Возможно. Если ты хочешь… Её пальцы невольно задевали его ключицу, пока она пыталась одолеть последнюю застёжку. Каждое касание обжигало, а всплеск адреналина лишь подстегивал яростное, мучительное напряжение, пульсирующее в члене. Леви смотрел на неё — на то, как она подбирает слова. Всего две недели назад он сказал ей, что ему важно то, что у неё в голове, и теперь эта фраза лишала последних сил на сопротивление. Её щёки горели, пока она возилась с последней пуговицей, а ожидание того, что будет дальше, буквально выжигало его изнутри. Медленно, осторожно, он обхватил её запястья — лишь для того, чтобы остановить её беспокойные руки и привлечь внимание к своему лицу. Микаса по-прежнему избегала его взгляда, удерживая внимание на чём угодно, только не на нём. Её кожа такая нежная по сравнению с его грубыми мозолями. Его уши пылали, словно кузнечный горн. Он смотрел на неё — на жёсткие и мягкие черты, — и в голове крутились мысли, ослепляющие своей белизной. — Поговори со мной, — осторожно произнёс он. Не дави. — Если я хочу — что? Её губы сжались в узкую линию, брови напряглись. Микаса перевела взгляд на его ладони, всё ещё сжимающие её запястья, и в тот миг, когда она наконец подняла глаза, серая пелена в них бесследно исчезла. В её взгляде больше не было того пугающего, лихорадочного блеска — только ошеломляющее, абсолютное спокойствие. Она медленно высвободилась из его хватки, сгребла его плащ и положила на край кровати. Не говоря ни слова, она откинула одеяло в сторону, и он, ошеломлённый, наблюдал, как она ложится рядом. Леви снова спал — это было единственным логичным объяснением. Однако ни сны, ни фантазии не проясняли природу румянца на её коже и этой странной неподвижности. Как и того, почему она замерла, скрестив руки на талии: в самой её позе чувствовалась нерешительность. Сердце Леви бешено колотилось, отдаваясь эхом во всём теле. Не инициируй. Он снова попытался заговорить, едва слышно прошептав: — Что у тебя в голове, отродье? В её глазах что-то промелькнуло — мимолетное движение, принятое решение. Расстояние в ладонь между их телами внезапно показалось непреодолимым. Леви заставил себя замереть и встретить её взгляд. Она сказала тихо, но уверенно: — Я... хочу тебя, Леви. И... если ты тоже этого хочешь, то… наше соглашение может быть взаимовыгодным. Для нас обоих. Ты... выслушаешь меня? Леви смотрел на неё, всё ожидая, когда же наконец проснется. Ожидая, когда снова сможет свободно вдохнуть. Казалось, стоит совершить хоть одно движение — и она исчезнет, а слова утекут обратно за эти красивые губы. Её грудь мерно поднималась и опускалась. Он дважды моргнул. Она здесь. Реальная, тёплая, произносящая вещи, о которых он даже не смел подозревать. И она хотела... Расстояние между ними сократилось, и самообладание Леви дало трещину. Он рывком притянул её к себе за талию. С её приоткрытых губ сорвался тихий возглас удивления. Каждый нерв в его теле натянулся струной от нахлынувшего желания, в голове царило смятение. Её сердце бешено билось прямо у него под грудью. Не дави. Его ладонь скользнула от талии выше, легла на щеку, и большой палец осторожно коснулся шрама под глазом. Леви выдохнул и прикрыл глаза. — Говори, — произнёс он хриплым, низким от желания голосом. Он сдерживался. — Я слушаю.