Часть 19

Я уставился на неё, как баран на новые ворота. Мне вообще так не нравилось, как она съехала с романтики нашей куда-то хрен пойми куда. «Ты меня не узнаёшь?» Нет, я не узнаю её. То есть, если покопаться в моей памяти и выудить самое первое воспоминание с ней, то да, помню. Она пришла выпендриться на меня, когда я изнывал от жары в ебучем костюме телепузика. Ей не понравилась моя шутка про игрушку в штанах, потом уже всё по накатанной: её вредность, наши споры. — Нет… Я был честен и звучал абсолютно тупо. По голосу моему ясно было — я глубоко растерян. Растеряна была и она. Начала копаться в своей сумочке вместо объяснений, выудила очки. На нос нагромоздила и смотрит выжидательно. Ага, это мне что-то должно дать, наверное. — А так? Узнаёшь? Я осторожно пожал плечами. — Э, ну… Тебе идут очки… А что, ты давно плохо видишь? Она вздохнула и я понял, что это моё полное поражение — то был вздох по моей безнадёжности. — Слушай, я не очень понимаю, куда ты клонишь… — А я не могу понять, неужели я была настолько… Серой? Ты даже не запомнил меня! То есть, тебе настолько не было дела, что… Её понесло на какой-то волне отчаяния и ярости, и я понял, что мне лучше помолчать. Всё ещё ничего не понимал, а она тыкала мне в экран телефоном. — Вот я, вот. Пухлая такая, не видишь? — Брекеты носила? Какая ты симпатичная пухляшка была… — Господи, Тойя! Я вообще хотел провалиться со стыда на этом диване. Неловкость выбесила, лизнула мои щёки и уши, и я горел, я чисто горел от какой-то странной вины. Я должен её помнить? Что такого она сделала, чтобы я её запомнил? — Ты мне хоть подсказку дай? — я не выдержал в итоге. Подсел ближе и уставился на неё. Напряжённый весь, потому что чую… Пахнет горелым. Моим косяком. Какой-то застарелой виной. Аж желудок скрутило, меня подташнивать начало и я заулыбался по-идиотски. Она закрыла лицо ладонями. — Мы учились в одной школе. — О, понял… — … ты встречался с одной девушкой… — … с которой именно… Она зыркнула на меня гневно и ущипнула вдруг больно за руку. Я подпрыгнул над диваном даже, не ожидав такой подлости. — За что?! — Ты травил меня со своей подружкой и ни черта не помнишь?! Я из-за тебя проплакала последние четыре месяца учебного года, а потом перевелась, а ты не помнишь?! И я вдруг будто снова стал тем самым Даби из старших классов. Я и моя взбалмошная подружка, с которой отношения были, как на пороховой бочке. То оплеухи, то любовь до гроба. То дофаминовая яма, то заряд адреналина. Я был слеп, я был ужасно слеп, зол и делал всё, чтобы удержать рядом тогда свою девушку. И сейчас я посмотрел на неё. Злую, раскрасневшуюся от гнева. Я вспомнил эти очки. Вспомнил брекеты и её пухлые щёки. Скромные две косички и тяжёлый рюкзак. И то, как моя девушка смеялась над ней, а я смеялся тоже: отбирал конспекты, иногда рвал тетрадки, потому что это мне казалось весёлым? Помню, что надевал её очки и ржал, что она же как крот, ничего не видит, а потом моя девушка случайно наступила на них и погнула дужку. Нутро похолодело. Какое же я был чудовище. Монстр. Чмо. — Т… Ты? Во рту пересохло и я на всякий случай схватил её за руку. Вцепился в запястье, готовый не дать ей уйти, если она надумает. — А я… Я не знаю… И я взаправду не знал, что мне говорить. Что говорят люди, когда ищут искупления? У меня от рук отхлынула кровь и я так тупо цеплялся за неё ледяными пальцами, чувствуя себя каким-то громадным тухлым холодцом. — Это я. Привет ещё раз, Тойя Тодороки. В этих словах я гнева не услышал и ступор накатил по-новой. Худшее из возможного. Если бы она кричала, я мог бы выслушать. Если бы плакала — утешить полез бы. А тут я не знал, я, чёрт подери, просто смотрел на это лицо, которое когда из-за меня было заплаканным. Вспомнил эти её очки, как она плакала, когда дужка погнулась и она просила не ломать стекло. Как пыталась выхватить у меня свою же тетрадь, а я стоял над ней, глумился, не давая дотянуться. А потом выбросил в окно. И я молчал, просто открывал и закрывал рот. Рыба, брошенная на берег, умерла бы в муках без воды, так и я, ошпаренный виной и проколотый насквозь стыдом, медленно помирал у неё на глазах. — Пиздец. Ты… Ты меня ненавидишь? Она вздохнула глубоко, но руку мою не отбросила. — Хуже, Даби, хуже. Ты мне дико нравишься.