III. Сбор в проклятом месте

Они встретились у врат Харренхолла в час, когда небеса над Божьим Оком налились цветом старой, изъеденной временем бронзы. Дождь не окроплял эти земли уже две седмицы, но черные камни замка лоснились от влаги — они потели, точно грешник в лихорадочном бреду. Бриенна Тарт прибыла первой. Она сидела в седле своего тяжелого жеребца неподвижно, точно изваяние, закованная в сталь, сохранившую вмятины от ударов мертвецов. На ее коленях покоился Верный Клятве — клинок, перекованный из Льда дома Старков. Его багряно-черные волны валирийской стали не тускнели в сумерках, хотя воздух вокруг был напоен едким, душным запахом серы. — Вы уверены? — спросила она Тириона, когда тот с кряхтением сполз с коня. — Если под Харренхоллом и впрямь затаились драконьи яйца... почему три столетия лорды и стервятники обходили их стороной? — Потому что прежде в небесах не было двух живых богов, — Тирион принялся яростно отряхивать пыльный плащ. — А у нас они есть. Драконы кружат над этой проклятой землей не из прихоти, миледи. Зверь чует свою кровь за много миль. Как пес чует страх. — Или как брат чует ложь, — бросил Джейме, спешиваясь. Его золотая рука хищно блеснула в свете факелов, которые зажгли окрестные бродяги — тени без имен и домов, притянутые Харренхоллом, как мертвая луна притягивает трупный яд из вод. — Я не чувствую здесь ничего, кроме тошноты. Здесь умерла моя сестра. Вон там, — он указал здоровой рукой на изуродованную Восточную башню, — она убила дитя, которое носила под сердцем, прежде чем оно успело издать первый крик. Бриенна промолчала. В ее мире не было слов для скорби Джейме по Серсее; иногда тишина — единственный щит, способный удержать честь. Дейенерис сошла с небес со своего старшего сына - Дрогона. Королева спускалась медленно, точно в глубокий колодец, и ее серебряные косы шевелились от странного, могильного ветра, дувшего прямо из недр. — Воздух здесь полон жара, — произнесла она, едва ее сапоги коснулись земли. — Слишком душно для осени. Под нами кипит огонь. Джон Сноу уже ждал их в тени Большого Зала, у пролома в западной стене. Он пришел пешком из Королевской Гавани — три дня безмолвного пути, где ветер гонял лишь обрывки знамен с полустертыми гербами павших домов. Глаза его были налиты кровью от бессонницы и тех кошмаров, что пламя шептало ему по ночам. — Я знаю дорогу, — сказал он вместо приветствия. Его голос был сух, как треск ломающейся ветви. — Не ту, что строили каменщики Харрена. Земля здесь двигалась триста лет, камни свивались в спирали, точно змеи. Теперь пол в Большом Зале не толще яичной скорлупы. Одно неверное движение — и мы в пекле. — Он прав, — подтвердил Тирион, судорожно разворачивая хрупкий свиток Гориона Тени. — Восемь камер, восемь яиц. Если верить этому безумцу, они не просто лежат в пыли — они ждут. Ждут того, кто сожжет их в огне, что горячее драконьего дыхания. Ждут пламени, сплетенного из королевской крови. Дейенерис невольно взглянула на свою ладонь. Там, под нежной кожей, жил шрам — память о дне, когда она сжимала холодные камни былого величия Таргариенов, шагая в погребальный костер кхала Дрого. Пламя тогда обнимало ее, не смея опалить. — Я не стану приносить в жертву никого из вас, — сказала она, и в голосе ее зазвенела валирийская сталь. — И себя тоже. Но я должна их увидеть. Бриенна крепче сжала эфес меча. — Если это ловушка, Ваше Величество... если в этих камнях спят демоны, а не драконы... — Значит, мы встретим конец в завидной компании, — Джейме Ланнистер усмехнулся той самой дерзкой усмешкой, которую он, казалось, похоронил вместе с правой рукой. — Львица, Волк, Драконица, Дева и я. Прямо как в тех дурацких песнях, что пели на ярмарках в Ланниспорте. Помнится, в тех песнях герои всегда выживали. — В тех песнях не было Харренхолла, — отрезала Бриенна. Она была права, но они все равно шагнули в темноту. А дальше — было то, о чем летописцы еще побоятся писать. Зияющий провал. Восемь каменных гнезд. Яйца, пульсирующие теплом, точно живая плоть. И тишина — такая плотная, что в ней глохли даже крики Дрогона снаружи. В Харренхолле даже ветры опасались забираться так глубоко. Тирион стоял у края бездны, глядя на восемь оттенков света, и думал о своем отце. Тайвин Ланнистер искал эту истину всю жизнь, но она ускользнула от него. Потому ли, что он не знал наречия древней Валирии? Или потому, что гордый лев просто не желал признавать: магия не исчезла. Она лишь затаилась, дожидаясь тех, у кого хватит отчаяния или безумия, чтобы разбудить ее. В восьми каменных чашах нерожденные дети драконов, еще не убившие своих первых отцов, видели сны о пламени. О дне, когда они сожгут стены самого неба и заставят Семь Королевств молить о пощаде, прося у Старых и Новых Богов хоть каплю надежды на жизнь. Но это случится позже. Если случится вообще. А пока — зима продолжала свой путь на юг.