Глава 10. До полнолуния

Утро после встречи с Дереком оказалось хуже, чем я ожидал, хотя ожидал я, честно говоря, не особо радостный вариант. Я проснулся от того, что неудачно повернулся на бок и рёбра тут же отозвались тупой болью, такой знакомой и человеческой, что первые пару секунд это даже почти успокоило. Потом я сел, провёл рукой по лицу и вспомнил всё сразу: обгоревшие стены дома Хейлов, спокойный взгляд Дерека, землю под спиной, кровь во рту и то, как Стайлз на секунду отступил, когда услышал мой рык. Вот это болело сильнее рёбер. Синяк на губе ещё был, плечо ныло, но уже не так, как должно после того, как тебя швырнули в землю несколько раз подряд, и кожа на ладони, содранная о камень, стянулась тонкой розовой полосой, будто прошло не несколько часов, а пара дней. Я сидел на кровати, смотрел на руку и злился на собственное тело. Оно заживало, делало свою работу, как будто всё нормально, как будто вчерашнее было обычной тренировкой, после которой можно поморщиться, выпить воды и пойти дальше. Меня это почему-то бесило сильнее самой боли. Боль хотя бы честная. Она говорит: тебе досталось, ты ошибся, запомни. А это быстрое заживление будто пыталось стереть последствия раньше, чем я успевал с ними разобраться. В зеркало я подошёл не сразу. Минуту стоял рядом, умывшись холодной водой, и собирался с духом, хотя выглядело это глупо даже для меня. Потом всё-таки поднял голову. Губа была разбита, но уже подсохла. Под скулой темнело пятно, которое мама точно заметит, если будет смотреть внимательнее обычного, а она всегда смотрела внимательнее обычного, когда я пытался выглядеть нормально. Глаза были моими. Обычными. Никакого жёлтого отблеска, никакой звериной херни. Я задержал взгляд чуть дольше, чем нужно, и тихо сказал: — Сегодня без сюрпризов, ладно? Отражение, очевидно, не ответило. На кухне пахло кофе, тостами и маминым шампунем, но я уже не проваливался в это как раньше. Запахи были, звуки были, всё это никуда не делось, просто стало частью мира, как слишком громкий сосед за стеной, которого ты пока не можешь выселить. Я спустился вниз, стараясь не морщиться, когда рёбра тянуло при каждом шаге, и почти сразу понял, что мама уже меня увидела. — Скотт, — сказала она, поставив кружку на стол. По тону стало ясно: «доброе утро» отменяется. — Да? — Что с лицом? Я машинально провёл пальцами по губе и тут же пожалел, потому что она заметила и это тоже. — Тренировка. — Тренировка ударила тебя по лицу? — Типа того. Она медленно скрестила руки на груди. Не злая. Хуже. Слишком спокойная. — Попробуй ещё раз. Я сел за стол, бросил рюкзак рядом и выдохнул, пытаясь придумать версию, которая не будет звучать как полная чушь. — Столкнулся с парнем на поле. Ничего серьёзного. — У тебя губа разбита и синяк под скулой. — Мам, у нас лакросс. Там люди иногда сталкиваются. — Обычно после таких столкновений мне звонят из школы. — Тренер решил, что я выживу. Она посмотрела на меня так, что стало понятно: шутка не прошла. — Ты последнее время часто выглядишь так, будто что-то скрываешь. Я хотел сразу возразить, но слова застряли, и именно эта пауза выдала меня сильнее любого признания. Мама это увидела. Конечно увидела. — Скотт, я не пытаюсь залезть тебе в голову, — сказала она уже мягче. — Но если у тебя проблемы, я должна знать. Проблемы. Хорошее слово. Очень аккуратное. В него помещалось почти всё: укусы, оборотни, Дерек Хейл, пропавший парень, полнолуние и мой лучший друг, который вчера смотрел на меня так, будто я мог в любую секунду перестать быть собой. — Я разберусь, — сказал я. — Это не ответ. — Знаю. Она устало выдохнула, и от этого стало стыдно. — Ты хотя бы скажи, что это не драка. Я посмотрел на неё и не смог сказать. Она заметила. — Господи, Скотт… — Мам, я не полез первым. Это было почти правдой. Почти. — Почти не считается, — сказала она. Я тихо усмехнулся. — Ты даже не представляешь, насколько. Она не поняла, а я сразу пожалел, что сказал это вслух. Повисла пауза. Нормальная кухня, нормальное утро, нормальная мама, которая просто хочет, чтобы её сын не приходил домой побитым, и я, который уже настолько привык врать за последние дни, что начал делать это быстрее, чем думать. — Мне пора, — сказал я, вставая. — Скотт. Я остановился у двери. — Я правда постараюсь быть осторожнее. Она кивнула, но вид у неё был такой, будто она слышала не обещание, а очередную попытку уйти от разговора. И самое паршивое — она была права. Стайлз ждал у машины, но в этот раз не размахивал руками, не строил лицо и не начинал с фразы уровня «как самочувствие после того, как тебя сложили пополам». Он просто посмотрел на меня, потом на губу, потом на плечо, которое я всё ещё держал чуть напряжённо, и только после этого открыл дверь. — Садись. — Даже без комментариев? — У меня есть комментарии. Много. Я просто выбираю, какие из них не сделают утро ещё хуже. Я сел на пассажирское сиденье, пристегнулся и поморщился, когда ремень задел ребро. Стайлз это увидел. — Он тебя не бил на максимум, да? Вопрос прозвучал тихо, почти буднично, и от этого в салоне стало теснее. — Думаю, нет. — Вот это меня и убивает, — сказал он, заводя машину. — Я стоял там и видел, как он тебя швыряет, а теперь ты говоришь «думаю, нет», и я, знаешь, не очень понимаю, как с этим жить дальше. Я посмотрел в окно. — Я тоже. — Ты вчера рычал. — Я знаю. — Нет, Скотт, ты не просто издал странный звук. Ты рычал. Как… — он замолчал, подбирая слово, и впервые за всё время не стал договаривать шуткой. — Как не человек, — сказал я сам. Он сжал руль сильнее. — Да. Машина тронулась, и несколько минут мы ехали молча. Это молчание было тяжёлым, но не злым. Скорее усталым. Мы оба видели одно и то же, и ни у кого не было нормальной фразы, которая могла бы всё поправить. — Он сказал про полнолуние, — произнёс Стайлз, когда мы свернули к школе. — Да. — Я проверил. Я повернулся к нему. — Уже? — Конечно уже. Ты думал, я после вчерашнего пошёл домой, попил чай и лёг спать с мыслью «ну, Дерек сказал страшное слово, бывает»? — И когда? Он посмотрел на дорогу. — Скоро. — Насколько скоро? — Через несколько дней. Я закрыл глаза и откинулся на сиденье. — Блять. — Примерно такая же была моя реакция, только я добавил график фаз луны и десять минут нервного хождения по комнате. — Несколько дней, — повторил я, уже тише. — Да. Я открыл глаза. — Я не готов. Стайлз не ответил сразу. — Нет, — сказал он потом. — Но теперь ты хотя бы это знаешь. Это должно было помочь. Не помогло. В школе всё выглядело слишком обычным. У входа никто не стоял, полицейской машины больше не было, директор снова изображал человека, у которого всё под контролем, и ученики уже переключились на новые темы, хотя слухи о пропавшем парне никуда не исчезли. Они просто стали частью школьного шума: кто-то говорил о нём на лестнице, кто-то шептался у шкафчиков, кто-то спорил, нашли ли кровь в машине или это всё выдумали. Я старался не слушать. Получалось плохо. Эллисон встретилась мне у кабинета истории. Она заметила разбитую губу сразу, но, в отличие от мамы, не стала делать вид, что начинает издалека. — Что случилось? Я чуть поморщился. — Тренировка. Она посмотрела на меня так, будто уже слышала эту версию и заранее решила, что она слабая. — У вас тренировки проходят с кулаками? — Иногда с локтями. — Скотт. Вот это было опасно. Не её вопрос, а то, как она сказала моё имя. Без давления, но с таким вниманием, от которого хотелось либо сказать правду, либо сбежать. — Я столкнулся, — сказал я. — Правда. Просто не очень удачно. — Ты часто отвечаешь так, будто выбираешь из трёх вариантов и берёшь самый безопасный. Я невольно улыбнулся, но губа тут же напомнила о себе. — Значит, мне нужно лучше тренироваться. — Врать? — Формулировать. Она тоже чуть улыбнулась, но глаза остались серьёзными. — Ты можешь не рассказывать. Я не требую. — Спасибо. — Но это не значит, что я не замечаю. Она ушла в класс, оставив меня стоять у двери с ощущением, что я снова проиграл разговор, хотя никто не спорил. Стайлз появился рядом через пару секунд. — Она видела губу? — Да. — И? — Сказала, что я плохо вру. — Сильная женщина. Уважаю. — Заткнись. — Молчу. На этот раз он правда замолчал. POV: Шериф Стилински Шериф Стилински не любил, когда дело выглядело слишком простым на бумаге и слишком неправильным вживую. Пропавший парень, машина у лесной дороги, несколько свидетелей возле школы, мутные показания и следы, которые вроде бы можно объяснить, если очень постараться, но каждое объяснение выглядело хуже предыдущего. Он стоял у машины, найденной на обочине, и смотрел на пассажирскую дверь, где внизу, почти у самого края, засохла тёмная полоска. Криминалисты уже отработали, фотографии сделали, образцы забрали, но он всё равно не мог отойти. Слишком мало крови для нападения внутри. Слишком странные следы снаружи. Грязь на колёсах говорила, что машина съезжала ближе к лесу, но водительская дверь была закрыта, стекло целое, следов борьбы в салоне почти нет. — Может, вышел сам, — сказал помощник рядом. — Может, — ответил Стилински. Но ему это не нравилось. Если парень вышел сам, то зачем? Почему ночью? Почему здесь? Почему потом никто его не видел? Он присел у переднего крыла и посмотрел на царапину, длинную, неровную, будто по металлу провели чем-то острым. Не ножом. Нож оставляет другой след. Это было грубее. — Животное? — спросил помощник. Стилински поднял взгляд. — Животное открыло дверь, дождалось, пока он выйдет, не оставило нормальных следов и потом аккуратно исчезло? Помощник помолчал. — Звучит тупо. — Вот именно. Он выпрямился, чувствуя, как усталость снова давит на глаза. За последние дни всё вокруг леса стало напоминать плохую схему, где линии уже есть, а центральной точки ещё не видно. И хуже всего было то, что школа теперь тоже оказалась на этой схеме. — Поднимите записи с камер вокруг школы за последние три дня, — сказал он. — И ещё раз опросите тех, кто видел его рядом. — Думаете, он с кем-то встречался? Стилински посмотрел в сторону дороги, уходящей к деревьям. — Я думаю, он кого-то ждал. И эта мысль ему совсем не понравилась.

***

После уроков я пошёл не на тренировку. Это само по себе уже выглядело неправильно, но тренировки сегодня не было: тренер отменил её коротко и грубо, сказав, что «если кто-то не может прожить вечер без лакросса, пусть найдёт себе личность». Команда разошлась быстро, Джексон прошёл мимо меня с видом человека, которому очень хочется что-то сказать, но публика недостаточно подходящая. Я даже был рад, что он промолчал. Стайлз догнал меня у выхода. — Куда? — На работу. — В клинику? — Да. Он нахмурился. — Ты уверен, что сейчас лучше идти туда, где кровь, животные и всякая ветеринарная жесть? — Мне нужно вести себя нормально. — Это очень спорное определение нормальности. — Стайлз, если я начну отменять всё, где мне может стать тяжело, я просто закроюсь дома и буду ждать полнолуния как идиот. Он посмотрел на меня и не стал спорить. — Ладно. Я заеду позже. — Не надо. — Это не вопрос. Я выдохнул. — Хорошо. Ветеринарная клиника встретила привычным запахом лекарств, влажной шерсти и чистящего средства. Раньше это место казалось мне обычным, почти спокойным, а теперь я вдруг оценил, насколько оно сложное: здесь постоянно кто-то боялся, болел, дышал часто, скрёб когтями по переноске, скулил за дверью. Но сейчас я справлялся. Не идеально, но достаточно, чтобы не выглядеть так, будто меня вот-вот вывернет наизнанку. Диттон стоял у стойки и просматривал какие-то бумаги. Он поднял взгляд, и на секунду мне показалось, что он заметил всё сразу: губу, плечо, усталость, то, как я держусь чуть осторожнее обычного. — Тяжёлая тренировка? — спросил он. Я застыл на долю секунды. — Типа того. — Понятно. Он не стал уточнять, и именно это насторожило. — Что нужно сделать? — спросил я, перекидывая рюкзак за стойку. — Сначала помоги в процедурной. Сейчас привезут животное с дороги. — С дороги? — Нашли у лесной трассы. Состояние тяжёлое, но, возможно, вытянем. Лесная трасса. Я поднял взгляд. Диттон смотрел спокойно, почти слишком спокойно. — Что за животное? — Койот. Или собака. Посмотрим, когда привезут. Через десять минут дверь открылась, и двое мужчин внесли переноску, накрытую старым пледом. Внутри что-то тяжело дышало, не скулило даже, а хрипело, и по этому звуку у меня неприятно сжалось в груди. Запах крови ударил сразу, но я удержался. Просто вдохнул через рот, сжал пальцы на краю стола и заставил себя смотреть не на кровь, а на то, что нужно сделать. — Скотт, перчатки, — сказал Диттон. Я надел их быстро. Плед сняли. Животное внутри выглядело так, будто его протащили через кусты и бросили на дорогу. Шерсть сбилась комьями, бок был разорван, но раны выглядели странно: глубокие, неровные, слишком сильные для обычной драки зверей. Койот дёрнулся, оскалился, и один из мужчин отступил. — Осторожно, он кусается. Я наклонился ближе, и животное вдруг перестало дёргаться. Не успокоилось, нет. Просто замерло и посмотрело прямо на меня. У него были испуганные глаза. Не животная тупая паника. Что-то более ясное. Диттон заметил это. — Держи голову, — сказал он. — Он боится, — тихо произнёс я. — Конечно боится. Ему больно. — Нет, — сказал я, сам не планируя. — Он боится не боли. Диттон поднял взгляд на меня, и в кабинете на секунду стало слишком тихо. — Иногда животные чувствуют то, что люди предпочитают не замечать, — сказал он спокойно. Я посмотрел на него. — Что это значит? — Что ему нужно помочь, пока он не потерял слишком много крови. И всё. Он сменил тему так легко, будто ничего странного не сказал. Мы работали почти час. Я подавал инструменты, держал животное, убирал кровь, и пару раз мне приходилось отворачиваться не от тошноты, а от злости. Кто бы это ни сделал, он был силён. Слишком силён. И это уже было не просто «пропал человек» где-то в новостях. Вот оно. Последствие. Живое, дышащее, истекающее кровью на столе передо мной. Когда всё закончилось, койот лежал под лампой, накачанный лекарствами, с перебинтованным боком. Диттон снял перчатки и выбросил их. — Ты хорошо держался, — сказал он. Я посмотрел на свои руки, на пятна крови на запястье, куда перчатка не закрыла кожу. — Я не чувствую, что это «хорошо». — Иногда «хорошо» — это просто не сделать хуже. Я поднял глаза. — Вы всегда говорите так, будто знаете больше, чем говорите? Он чуть улыбнулся. — Профессиональная привычка. — Ветеринара? — В том числе. Я хотел спросить ещё, но дверь в клинику открылась, и в приёмной появился Стайлз. Он увидел моё лицо, потом кровь на руке, потом Диттона, и явно передумал шутить. — Всё нормально? Я посмотрел на животное за стеклом процедурной. — Нет. Стайлз подошёл ближе. — Это связано? Я не ответил сразу. Диттон стоял рядом и будто вообще не слушал, хотя я был уверен, что слышит каждое слово. — Его нашли у той же дороги, — сказал я. — У лесной. Стайлз сглотнул. — Отлично. Просто замечательно. Я вымыл руки, но ощущение крови осталось, даже когда кожа стала чистой. Мы вышли из клиники уже затемно. Стайлз достал телефон, открыл календарь и повернул экран ко мне. — Я не хотел показывать это здесь, но после койота, думаю, ждать глупо. На экране была фаза луны. Полнолуние приближалось. Не когда-нибудь. Совсем скоро. Я смотрел на дату и чувствовал, как утро, школа, слова Дерека, раненое животное и разбитая губа складываются в один неприятный узел. — Сколько? — спросил я. Стайлз тихо ответил. — Три ночи. Я долго молчал. Потом убрал взгляд с экрана и посмотрел в сторону тёмной дороги, которая где-то дальше уходила к лесу. — После одной драки с Дереком я еле стоял на ногах, — сказал я. — А через три ночи мне надо будет выдержать это внутри себя. Стайлз ничего не ответил. И впервые его молчание было правильным.