Глава 11. Три ночи

Дом после клиники встретил меня обычным светом из кухни, запахом разогретой еды и маминым голосом, который донёсся ещё до того, как я успел снять куртку, и от этого стало неприятно спокойно, будто весь день с кровью на руках, раненым койотом, странными словами Диттона и календарём Стайлза вообще не имел права заходить сюда вместе со мной. Я задержался у двери чуть дольше, чем нужно, вытер ладони о джинсы, хотя они уже были чистыми, и только потом прошёл внутрь, заранее готовясь к вопросам, потому что мама умела видеть не только разбитую губу или синяк, а то, что человек пытается спрятать за обычным «всё нормально». — Ты поздно, — сказала она, даже не обернувшись сразу. — В клинике задержался. — Я знаю. Диттон звонил, сказал, что тебя можно не ждать к ужину вовремя. Я остановился. — Он звонил? Она повернулась ко мне, держа в руке тарелку, и прищурилась. — А должен был не звонить? — Нет, просто… я не знал. — Скотт, я твоя мать, а не случайный человек, у которого ты снимаешь комнату, — сказала она устало, ставя тарелку на стол. — Когда мой сын приходит домой побитый, потом задерживается на работе, а потом стоит в дверях с лицом, будто похоронил кого-то в лесу, я начинаю задавать вопросы. Я сел за стол, стараясь не поморщиться от рёбер, и сразу почувствовал, что аппетита нет, хотя еда выглядела нормально, даже хорошо. После клиники любое мясо, любой густой запах казались неправильными, и я злился на себя за это, потому что ещё неделю назад просто ел бы и не думал. — У нас привезли животное, — сказал я. — Раненое. Сильно. Поэтому задержался. Мама смягчилась, но не до конца. — Ты справился? Я посмотрел на тарелку. — Я помог. — Это не одно и то же. — Да. Она села напротив, уже без попытки сделать вид, что разговор обычный. — Тебя это задело? Я хотел ответить коротко, привычно, закрыть тему, но после всего дня сил на ещё одну плохую ложь почти не осталось. — Да, — сказал я. — Там было много крови. И он смотрел… не знаю. Это было просто животное, но мне казалось, что он понимает больше, чем должен. Мама долго молчала, и я уже пожалел, что сказал даже это. — Иногда работа с болью других живых существ делает человека взрослее быстрее, чем хотелось бы, — сказала она наконец. Я поднял взгляд. — Ты сейчас звучишь как Диттон. Она усмехнулась краем губ. — Надеюсь, это комплимент. Он странный, но умный. — Да, — сказал я. — Странный это точно. Мама протянула руку через стол и коснулась моих пальцев. Очень спокойно, без драмы. Я на секунду напрягся, а потом заставил себя не убирать руку. — Я вижу, что ты что-то держишь в себе, — сказала она тихо. — Я не буду вытаскивать это клещами, хотя, поверь, иногда очень хочется. Но ты не обязан всё тащить один. Эти слова попали слишком близко, и от этого стало почти больно. Я мог бы сказать ей правду. В другой жизни, где правда не звучит как диагноз из дурки и не превращает мать в человека, который потом будет смотреть на тебя с ужасом, я бы, наверное, сказал. Но сейчас я просто кивнул. — Я знаю. — Не знаешь, — ответила она. — Но, может быть, когда-нибудь дойдёт. Я почти улыбнулся. — Это было обидно. — Это было матерински. Ужин я всё-таки съел. Не весь, но достаточно, чтобы она перестала смотреть на тарелку как на доказательство моей моральной гибели. Потом поднялся к себе, закрыл дверь и сразу достал телефон, потому что тянуть дальше было бессмысленно. Сообщение от Стайлза уже ждало. «Я сделал список. Он ужасный. Но это список.» Я сел на кровать и ответил: «Что за список?» Пузырьки набора текста появились почти сразу. «Как не дать тебе съесть кого-нибудь в полнолуние.» Я уставился на экран. «Очень смешно.» «Я не шучу. Вот поэтому и страшно.» Я лёг на спину, чувствуя, как рёбра снова тянут после долгого дня, и посмотрел в потолок. Три ночи. Уже не абстрактное «скоро», не мрачная фраза Дерека, которую можно было отложить в голове до лучших времён. Три ночи — это слишком конкретно. Это значит, что завтра станет две. Потом одна. А потом уже не останется места для разговоров.

***

Стайлз пришёл на следующий день с папкой. Настоящей папкой. С листами, распечатками, схемой школьного подвала, какой-то картой окрестностей, списком замков, наручников и цепей, а ещё с таким видом, будто не спал нормально и теперь держится на кофе, страхе и чистом упрямстве. — Ты серьёзно? — спросил я, когда он положил всё это на стол в библиотеке. — У тебя через три ночи полнолуние, ты рычишь, тебя вчера размазал мужик из сгоревшего дома, а я, по-твоему, должен был прийти с печеньем? — Печенье было бы неплохо. — Печенье будет, если мы выживем. Он сел напротив, раскрыл папку и повернул ко мне первый лист. — Нам нужно место, где ты никого не достанешь. Не дом, потому что твоя мама. Не мой дом, потому что мой отец. Не школа, потому что там охрана, камеры и вообще слишком много вопросов. Остаются заброшенные места, подвал, гараж или что-то, где можно закрепить цепь так, чтобы ты не вырвал стену. Я смотрел на список, и с каждой строчкой внутри становилось хуже. — Ты говоришь так, будто мы выбираем вольер. Стайлз замер. — Скотт… — Нет, я понимаю, зачем. Правда. Просто звучит мерзко. Он закрыл папку ладонью. — Я не хочу так говорить. — Но приходится. — Да. Мы сидели друг напротив друга в почти пустой библиотеке, где пару учеников делали вид, что учатся, и всё это выглядело настолько неправильно, что хотелось рассмеяться, но смех застрял где-то между злостью и стыдом. — Наручники не подойдут, — сказал я. — Почему? — Если я сильнее, чем вчера, я их либо сломаю, либо сломаю себе руки. Стайлз медленно кивнул и вычеркнул пункт. — Тогда цепи. — Где ты вообще собираешься достать цепи? — У меня есть варианты. — Это звучит незаконно. — В нашей ситуации законность уже третий день лежит в углу и делает вид, что нас не знает. Я выдохнул, проводя рукой по волосам. — Я не хочу, чтобы ты был рядом, когда это случится. Он поднял взгляд. — А я не спрашивал. — Стайлз. — Нет, — сказал он жёстче, чем обычно. — Даже не начинай. Ты можешь злиться, можешь строить из себя благородного идиота, можешь говорить, что опасен, но если ты думаешь, что я просто оставлю тебя одного в полнолуние, значит, тебя вчера ударили по голове сильнее, чем я думал. Я хотел ответить, но дверь библиотеки открылась, и на пару секунд мой взгляд сам ушёл туда. Эллисон. Она вошла с книгами в руках, осмотрелась, заметила нас и пошла ближе, но не слишком уверенно, будто не хотела влезать, если разговор личный. Стайлз мгновенно сгреб бумаги в папку с такой скоростью, что это выглядело подозрительнее, чем если бы он оставил всё как есть. — Привет, — сказала она, остановившись рядом. — Вы тут… занимаетесь? — Типа того, — сказал я. Стайлз добавил: — Академически страдаем. Эллисон посмотрела на папку, потом на моё лицо, где синяк уже почти сошёл, но губа всё ещё выдавала вчерашнее. — Ты сегодня выглядишь лучше. — Это был комплимент или медицинская оценка? — Наблюдение. — Тогда спасибо. Наверное. Она чуть улыбнулась, но взгляд остался внимательным. — Ты в последнее время постоянно будто где-то не здесь. Я хотел отшутиться, но не смог сразу. С ней это становилось сложнее. Не то что бы «я хотел всё рассказать», а что рядом с ней привычная ложь ощущалась особенно тупо. — Есть такое, — сказал я. — И ты не хочешь говорить. — Пока нет. Она кивнула. Просто кивнула, без обиды, без требования. — Ладно. Это «ладно» почему-то сработало сильнее, чем если бы она начала давить. Я расслабил плечи, хотя даже не заметил, что держал их напряжёнными. — Но если вдруг захочешь, — добавила она, — я умею слушать. Иногда даже без глупых советов. Стайлз тихо кашлянул. — Редкий навык. Завидую. Эллисон посмотрела на него с лёгкой улыбкой. — Тебе тоже стоит попробовать. Я усмехнулся, и на секунду день стал обычнее. Эллисон ушла к столу у окна, а я ещё несколько секунд смотрел ей вслед, пока Стайлз не щёлкнул пальцами перед моим лицом. — Я сейчас не буду комментировать. — Ты уже комментируешь. — Молча. Я посмотрел на него. — Она помогает. Стайлз перестал улыбаться. — Я заметил. — В смысле? — В смысле, когда она подошла, ты перестал выглядеть так, будто сейчас врежешь библиотечному столу. Я опустил взгляд на свои руки. Пальцы правда расслабились. — Это странно. — Нет, это полезно, — сказал он. — И, возможно, важно. — Не начинай делать из этого теорию. — Поздно. Теория уже делает себя сама. POV: Шериф Стилински Странная деталь редко выглядит странной сразу. Обычно она лежит среди десятка обычных вещей, и ты проходишь мимо, пока что-то внутри не дёрнет за рукав. Стилински сидел за столом, просматривая распечатки с камер возле школы, и уже третий раз возвращался к одному и тому же кадру: пустой участок парковки, край забора, кусок дороги и размытая тень машины, проехавшей слишком медленно для обычного утреннего движения. Номер не читался. Модель можно будет вытянуть, если техник постарается, но дело было даже не в машине. На другом кадре, уже с камеры у бокового входа, появился человек. Ничего особенного: тёмная куртка, обычная походка, лицо не в фокусе. Он не заходил в школу, не говорил ни с кем, просто прошёл вдоль ограждения и исчез из зоны видимости. — Нашли его? — спросил помощник, заглянув в кабинет. — Кого именно? — Парня с записи. Стилински откинулся на спинку кресла. — Пока нет. — Может, случайный прохожий. — Может. Он ненавидел это слово в делах, где слишком много «может» складывалось в одну неприятную картинку. На столе лежал пакет с маленьким металлическим фрагментом, найденным недалеко от лесной дороги. Не пуля. Не часть машины. Что-то вроде обломка наконечника, только слишком аккуратно обработанного для мусора и слишком странного для обычного охотничьего снаряжения. Экспертиза ещё ничего не сказала, но интуиция уже начинала зудеть. — Подними магазины охотничьего снаряжения в округе, — сказал он. Помощник нахмурился. — Думаете, браконьеры? — Думаю, кто-то охотится. — На животных? Стилински посмотрел на кадр с человеком у школьного ограждения. — Хороший вопрос.

***

После уроков мы поехали к Стайлзу. Он сказал, что «проверка оборудования» звучит лучше, чем «давай посмотрим, сможешь ли ты вырваться и убить нас», но по лицу было видно, что смешного там не осталось почти ничего. Гараж у него дома оказался достаточно просторным и достаточно захламлённым, чтобы выглядеть как место, где две плохие идеи могут встретиться и родить третью. На верстаке лежали цепи, старый замок, пара карабинов, моток толстого троса и наручники, которые Стайлз сразу спрятал под тряпку, когда я посмотрел на него. — Даже не спрашивай. — Я уже почти боюсь. — Правильно. Он закрепил цепь к металлической стойке у стены, потом проверил крепление, потом проверил ещё раз, и вся эта возня была настолько нервной, что я сам начал нервничать сильнее. — Мы просто проверим, — сказал он. — Никаких героических рывков, никакого «я сейчас покажу». Ты просто потянешь. Слегка. — Слегка я умею. — После вчерашнего я не уверен, что слово «слегка» у тебя всё ещё работает. Я встал у стойки, взял цепь в руки и почувствовал холод металла. Обычная цепь. Тяжёлая, грубая, с потёртыми звеньями. Её должно было хватить на человека. На обычного человека. — Готов? — спросил Стайлз. — Нет. — Отлично. Начинай. Я потянул. Сначала почти без усилия. Цепь натянулась, стойка тихо скрипнула, но всё держалось. Стайлз смотрел внимательно, слишком внимательно, и я специально не стал делать резче. — Сильнее, — сказал он. Я посмотрел на него. — Уверен? — Нет. Но нам надо знать. Я потянул сильнее. Металл заскрипел громче. Внутри поднялось знакомое напряжение, но я удержал дыхание ровным, не давая злости подхватить движение. Стойка выдержала. Цепь тоже. — Видишь? — сказал Стайлз, и в голосе впервые за день появилась надежда. — Уже что-то. Я кивнул и потянул ещё. Не резко. Просто сильнее. Звено у карабина дёрнулось, металл издал неприятный звук, и Стайлз сразу поднял руку. — Стоп. Я остановился. Или почти остановился. Тело почему-то продолжило, и мне пришлось реально заставить пальцы разжаться. Цепь звякнула, стойка дрогнула, с полки посыпалась какая-то мелочь. Стайлз побледнел. — Ты остановился? — спросил он. Я посмотрел на свои руки. — Не сразу. Тишина в гараже стала тяжёлой. — Ещё раз, — сказал я. — Скотт. — Ещё раз. Мне надо знать. Он хотел возразить, но не стал. Просто отошёл на шаг дальше. Я снова взял цепь. На этот раз напрягся больше, и почти сразу почувствовал, как внутри что-то откликается,тело как будто решило помочь само. Плечи стали плотнее, дыхание глубже, пальцы сомкнулись вокруг металла так крепко, что кожа побелела. Я дёрнул. Карабин треснул. Не сломался до конца, но звук был такой, что Стайлз выругался почти шёпотом. Я отпустил цепь, отступил назад и долго смотрел на повреждённое крепление. — Это без полнолуния, — сказал Стайлз. Я кивнул. — Да. Он провёл рукой по волосам, потом опустился на старый ящик у стены. — Ладно. Цепи — не гарантия. — Ничего не гарантия. — Вот это вообще не помогло. Я сел напротив, на холодный пол гаража, и впервые за день усталость навалилась сразу, тяжело, всем весом. Не физическая даже. Другая. — Я не хочу, чтобы ты был там, — сказал я. Стайлз посмотрел на меня. — Знаю. — Я серьёзно. — Я тоже. — Если я сорвусь— — Тогда я буду рядом, — перебил он. — Это тупо. — Возможно. — Стайлз. Он поднялся, подошёл ближе и посмотрел прямо, без улыбки. — Слушай меня. Я боюсь. Очень. Вчера, когда ты зарычал, я реально на секунду не знал, кто передо мной. Но если я уйду, тебе станет хуже. И мне тоже. Так что нет, я не буду делать вид, что это разумно. Я просто не уйду. Я молчал. Ответить было нечем. Телефон завибрировал у меня в кармане. Сообщение от мамы: «Когда будешь дома?» Я смотрел на экран и впервые за день почувствовал не злость и не страх, а что-то гораздо хуже. Вину. — Скоро, — написал я. И не был уверен, что это правда. Вечером, уже дома, я долго сидел на кровати и смотрел на свои руки. Они выглядели обычными. Никаких когтей, никакой крови, никаких следов того, что час назад я почти повредил металлическое крепление, которое должно было меня удержать. Внизу мама смотрела телевизор, иногда смеялась над чем-то тихо, и от этого дом казался живым, нормальным, настоящим. Через три ночи я мог стать сильнее всего, что мы успеем придумать. Я лёг на спину и закрыл глаза, но перед глазами всё равно стоял гараж, треснувший карабин и лицо Стайлза после того звука. До полнолуния оставалось всё меньше времени. И впервые мне стало страшно не за себя.