Глава 15. На виду

Утро началось с ботинок. Я стоял у входной двери в одних носках, держа в руках кроссовок, и вытаскивал из протектора засохшую грязь зубочисткой, которую нашёл на кухне в ящике рядом с пакетами и какими-то мамиными скидочными купонами. Раньше я бы просто обулся и пошёл, максимум постучал подошвой о ступеньку, если грязь уже отваливалась кусками, но теперь каждый след казался уликой: земля, трава, запах леса, мелкая ветка, застрявшая в шнурке, пятно на рукаве, которое обычный человек назвал бы пылью, а Дерек, скорее всего, ткнул бы пальцем и сказал что-нибудь вроде «поздравляю, ты привёл их к себе домой». Я ещё вчера считал это паранойей, а сегодня уже делал молча, внимательно, с тупым ощущением, что взрослая жизнь началась не с прав, работы или серьёзных разговоров, а с чистки подошв после урока выживания. Мама застала меня как раз в момент, когда я нюхал рукав толстовки и пытался понять, пахнет от него просто стиральным порошком или всё ещё лесом. — Скотт, — сказала она с кухни, — я сейчас очень хочу спросить, что ты делаешь, но боюсь, ответ испортит мне утро. Я резко опустил рукав. — Проверяю, чистая ли толстовка. Она появилась в дверях с кружкой кофе и посмотрела сначала на меня, потом на ботинок в моей руке, потом на зубочистку. — И ботинки тоже проверяют зубочисткой? — Грязь была. — Ты с каких пор так заботишься о чистоте в доме? — С тех пор как понял, что грязь на полу — смертный приговор. Мама прищурилась, но уголок губ дрогнул. — Умнеешь. Подозрительно. — Сам в шоке. Она сделала глоток кофе, и на пару секунд в доме стало почти спокойно. Обычный утренний свет, обычный запах тостов, обычная мама, которая смотрит на меня так, будто хочет поверить, что я просто стал страннее, а не опаснее. Я натянул кроссовок, завязал шнурок и проверил второй уже быстрее, но всё равно проверил. — Сегодня игра? — спросила она. Я поднял голову. — Да. Первая серьёзная. — Во сколько? — В шесть. — Я постараюсь прийти. Слово «постараюсь» прозвучало из её уст спокойно, нормально, без всей той тяжести, которую оно имело у меня последние дни. Я кивнул, хотя внутри сразу стало теснее. Мама на трибунах. Эллисон на трибунах. Полшколы на трибунах. И я посреди поля, с телом, которое после первой луны стало еще быстрее, сильнее и в разы хуже подходило для роли обычного запасного игрока, внезапно получившего шанс. — Буду рад, — сказал я. Мама посмотрела внимательнее. — Ты сегодня какой-то… собранный. Я взял рюкзак. — Игра же. — Да, — сказала она, но по лицу было видно: версия принята, доверия мало. Я вышел из дома и перед тем как спуститься с крыльца, снова глянул на подошвы. Чистые. Почти смешно, если забыть, зачем. В школе матч чувствовался ещё до первого урока. На стенах висели кривоватые плакаты, которые кто-то из младших явно рисовал ночью и на кофе, в коридоре обсуждали состав, девчонки спорили, кто придёт, кто не придёт, кто будет делать вид, что пришёл случайно, а парни из команды ходили с той особенной важностью, которая появляется у школьников, когда они впервые за неделю чувствуют себя центром мира. Тренер, кажется, питался этой атмосферой. Он стоял у спортзала с блокнотом и орал на всех подряд заранее, как будто хотел размяться голосом перед вечером. — МакКолл! — крикнул он, увидев меня. — Сегодня без внезапной смерти на поле, понял? У нас матч, а не театральный кружок с трагическим финалом. — Постараюсь, тренер. — Опять он постарается! — тренер ткнул ручкой в воздух. — Я ненавижу это слово. Люди, которые стараются, обычно потом падают, извиняются или портят мне статистику. Стайлз появился рядом с таким видом, будто всю дорогу до школы репетировал спокойное лицо и проиграл где-то на парковке. — Доброе утро, тренер. — Стилински, если сегодня выйдешь на поле, попробуй хотя бы не выглядеть как человек, которому клюшку дали по ошибке. — Вдохновляет. — Я не вдохновляю, я предотвращаю катастрофы. Иногда. Тренер ушёл дальше, раздавая кому-то новую порцию мотивационного унижения, а Стайлз повернулся ко мне и окинул взглядом с головы до ног. — Так. Главные правила на сегодня. Первое: играешь хорошо. Второе: играешь достаточно хорошо, чтобы тренер не сделал из тебя фарш словами. Третье: играешь не настолько хорошо, чтобы кто-нибудь начал спрашивать. — Очень понятная планка. — Я старался. Чёрт, теперь и я это слово сказал. — Тренер бы разочаровался. — Тренер разочарован во мне с момента знакомства, так что мы в стабильных отношениях. Мы пошли к шкафчикам. Стайлз говорил почти как раньше, но иногда голос цеплялся за что-то внутри и становился тише. Он держался рядом, шаг в шаг, и всё же, когда кто-то резко толкнул дверь соседнего шкафчика, его плечи напряглись раньше, чем он успел это спрятать. Я заметил. Он заметил, что я заметил, и сразу полез в рюкзак, будто там вдруг появилась самая важная вещь на земле. — Не начинай, — сказал он. — Я молчу. — Ты молчишь лицом. — Это вообще возможно? — У тебя — да. У тебя теперь очень громкое лицо. Я усмехнулся, и это вышло почти нормально. У шкафчиков нас догнал Джексон. Волосы идеальные, форма в руках, выражение лица такое, будто матч вечером уже обязан случиться вокруг него. Он остановился рядом, посмотрел на меня, потом на Стайлза, потом снова на меня. — МакКолл, сегодня опять будешь изображать внезапный талант? — А ты опять будешь изображать капитана Вселенной? Стайлз тихо кашлянул в кулак. Джексон улыбнулся, но взгляд стал жёстче. — Смотри, чтобы твой маленький всплеск не закончился при зрителях. — Переживаешь за меня? — За команду. Тебя просто приходится учитывать. Он ушёл, и я поймал себя на том, что пальцы сжались на ремне рюкзака. Слишком сильно. Я расслабил руку до того, как кожа начала ныть. Стайлз посмотрел на мою ладонь, потом на лицо. — Хорошо. — Что хорошо? — Ты отпустил. Я кивнул. — Да. В этом «да» было больше, чем хотелось бы говорить в школьном коридоре. Эллисон написала ближе к обеду. «Я сегодня приду на игру.» Я смотрел на экран секунды три, чувствуя, как внутри сразу становится одновременно легче и сложнее. «Правда?» «Да. Мне же надо понять, из-за чего тут все так шумят.» Я улыбнулся. «В основном из-за тренера.» «Тогда точно стоит прийти.» Следующее сообщение пришло почти сразу. «Папа тоже будет. Он обещал забрать меня после.» И вот тут тепло в груди стало тяжелее. Крис. Отец Эллисон, который, скорее всего, просто придёт посмотреть школьный матч, посидит на трибуне, оценит, насколько парень рядом с его дочерью умеет бегать и получать по плечам. Обычный взрослый. Обычный вечер. Я сам себе повторил это два раза и всё равно почувствовал, как под кожей чуть напряглись мышцы. Стайлз заглянул через плечо. — Она придёт? — Да. — И ты сейчас рад или у тебя лицо «о нет, теперь я должен быть человеком профессионально»? — Второе ближе. — Понимаю. Когда на меня смотрят люди, я тоже забываю, как работают ноги. — У меня на игру придёт мама. Эллисон. Её отец. Джексон уже хочет меня закопать. Тренер хочет закопать всех. — Отлично, полный набор поддержки. Я убрал телефон. — Главное — без фокусов. Стайлз посмотрел на меня уже серьёзнее. — Главное — без срывов. Фокусы мы переживём. Вечером поле выглядело так, будто школа решила на пару часов стать настоящим стадионом и почти справилась. Прожекторы резали воздух белым светом, трава блестела после полива, трибуны заполнялись людьми, кто-то продавал напитки у входа, родители махали детям так, будто те уезжали на войну, а команда носилась по краю поля, разминаясь и делая вид, что никто вообще не нервничает. Я стоял в форме, держал клюшку и чувствовал каждую деталь сразу: натяжение перчаток на пальцах, запах резины от защиты, дыхание игроков, гул трибун, влажную землю под шипами. После первой луны всё стало чётче, устойчивее, будто мир наконец навёл резкость, но вместе с этим пришла новая задача — выглядеть так, будто у меня обычное зрение, обычная реакция и обычное тело. Стайлз оказался рядом, застёгивая шлем. — Проверка. Ты кто? — Скотт. — Где ты? — На поле. — Что ты делаешь? — Играю. — Что ты не делаешь? — Не ломаю людей. — Отлично. Я бы ещё добавил «не пялишься на Эллисон больше трёх секунд подряд», но это уже продвинутый уровень. Я автоматически посмотрел на трибуны. Нашёл её почти сразу. Эллисон сидела чуть выше середины, рядом с Крисом. Она заметила меня, улыбнулась и подняла руку в коротком жесте. Я поднял клюшку в ответ, стараясь не выглядеть слишком счастливым и слишком испуганным одновременно. Крис смотрел на поле спокойно, разговаривал с каким-то мужчиной рядом и вообще выглядел как отец, пришедший на матч. Мама сидела ниже, ближе к краю, и когда увидела меня, помахала так, что я на секунду почувствовал себя десятилетним. — МакКолл! — рявкнул тренер. — Если ты закончил писать любовное письмо глазами, может, вспомнишь, что у нас спорт? Команда заржала. Я опустил клюшку. — Да, тренер. — Сегодня на вас смотрят родители, друзья и люди, которые по какой-то причине добровольно пришли увидеть вашу технику. Постарайтесь хотя бы внешне напоминать спортсменов! Джексон, не строй лицо победителя до победы. МакКолл, если опять решишь удивить меня, делай это в рамках закона и здравого смысла. Гринберг… просто не мешай. Свисток. Игра началась. Сначала я держался слишком осторожно. Видел слишком много, реагировал слишком рано и из-за этого тормозил сам себя, будто ехал на мотоцикле с зажатым тормозом. Первый пас я принял жёстко, но сразу отдал назад, хотя мог пройти дальше. Во втором розыгрыше выбрал безопасную позицию и упустил возможность перехвата. Тренер у бровки начал раздуваться, как чайник перед взрывом. — МакКолл! Ты играешь или знакомишься с полем?! Джексон пробежал мимо, толкнув меня плечом. — Боишься перед девочкой облажаться? Я вдохнул. Раз. Второй. Почувствовал, как злость даёт тепло в руках, и отпустил хватку на клюшке до того, как пластик хрустнул. — Играй, Джексон. — Я-то играю. Следующий розыгрыш пошёл быстрее. Соперник резко двинулся по левому краю, наш защитник провалился, мяч ушёл через центр. Я увидел траекторию раньше остальных, рванул, но на середине движения сбросил скорость, сделал шаг короче, чем хотелось телу, и всё равно успел перехватить. Для человека — быстрый рывок. Для меня — сдержанный. Тонкая разница, которую никто на трибунах не должен был заметить. — Вот! — заорал тренер. — МакКолл обнаружил, что ноги не декоративные! Я отдал пас Джексону. Он не ожидал, но поймал, вышел на бросок и забил. Трибуны взорвались. Джексон поднял клюшку, принимая шум так, будто весь момент создал один, но перед тем как вернуться на позицию, бросил на меня короткий взгляд. Он знал, что пас был хороший. Его это раздражало почти сильнее, чем если бы я забил сам. Игра потекла быстрее, жёстче. Контакты стали плотнее, соперники перестали быть аккуратными, Джексон начал давить сильнее, тренер орал так, будто решил перекричать прожекторы. Я постепенно находил баланс. Бежать быстро, но не слишком. Бить резко, но не вкладываться всем телом. Чувствовать поле и оставлять это похожим на хороший спортивный день, а не на нечеловеческую реакцию. Несколько раз я ловил взгляд Эллисон на трибуне. Мама кричала что-то, кажется, моё имя. Крис сидел рядом с дочерью, смотрел игру, иногда что-то говорил ей, и через какое-то время я почти перестал держать его в голове. Почти. POV: неизвестная женщина Дорога к школе шла вдоль тёмной полосы деревьев, и навигатор уверенно врал, что до места осталось три минуты, хотя женщина за рулём уже сбросила скорость. Ей нравился этот момент перед приездом: город ещё считает тебя чужой, семья ещё не успела начать задавать вопросы, а воздух вокруг уже подсказывает, насколько здесь грязно. Бикон-Хиллз пах влажной землёй, школьным полем, бензином, старой кровью и чем-то звериным, свежим, молодым. Интересно. Она улыбнулась, провела большим пальцем по рулю и посмотрела в зеркало. Сзади на дороге никого. Слева — деревья. Справа вдали светились прожекторы стадиона. Потом лес замолчал. Она ударила по тормозам раньше, чем тень вылетела на дорогу. Машину тряхнуло, что-то тяжёлое ударило по капоту, когти скрежетнули по металлу, оставляя глубокую царапину от края фары почти до середины. Женщина выругалась коротко, без испуга, отстегнула ремень и скользнула рукой под сиденье. Существо метнулось к боковому окну, тёмное, крупное, слишком быстрое для обычного зверя. Стекло треснуло от удара. — Ну привет, — сказала она почти весело. В её руке вспыхнул резкий белый свет. Не фонарик — жёсткая тактическая вспышка, рассчитанная на глаза, которые слишком хорошо видят в темноте. Существо отшатнулось, рыча, и в ту же секунду она выстрелила через открывшуюся щель окна коротким дротиком. Попала или задела — в темноте понять было сложно, но рык сменился злым, сорванным звуком. Она вышла из машины уже с оружием в руке. На каблуках, в кожаной куртке, с выражением лица человека, которому испортили приезд и тем самым сделали вечер интереснее. В лесу что-то тяжёлое уходило между деревьями, ломая ветки, но быстро, слишком быстро, чтобы гнаться в одиночку без подготовки. — Умный мальчик, — сказала она тихо. На двери машины остались четыре глубокие борозды. Женщина провела пальцем рядом с царапиной, посмотрела на тёмный след на металле, потом на огни стадиона впереди. Телефон завибрировал. На экране высветилось: Крис. Она сбросила вызов, улыбнулась и снова села за руль. — Будет сюрприз. На поле меня ударило чужим страхом и злостью так резко, что я едва не пропустил мяч. Это было похоже на далёкий толчок изнутри, будто где-то рядом сорвали провод, и напряжение на секунду прошло через меня. Я остановился не полностью, но достаточно, чтобы соперник почти забрал мяч. — Скотт! — заорал Стайлз с бровки. — Поле! Я вернулся за долю секунды, подцепил мяч, ушёл от контакта и отдал пас назад. Сердце билось слишком быстро. Где-то за пределами света прожекторов что-то было. Не просто шум, не просто животное у леса. Чужое. Тяжёлое. Знакомое по укусу, по ночным кошмарам, по тому приказу, который гнал меня через деревья. Альфа. Я поискал глазами трибуны. Эллисон была там. Мама была там. Крис сидел рядом с Эллисон. Всё выглядело целым. — МакКолл! — тренер сорвал голос. — Если ты решил ловить радиосигналы из космоса, делай это после матча! Я стиснул зубы и вернулся в игру. Счёт к концу стал равным. Команда устала, соперники начали давить жёстче, Джексон бесился всё заметнее, потому что несколько его попыток закрыли, а мой перехват в последней четверти снова вытащил нас из плохой позиции. Трибуны шумели так, что обычный человек, наверное, слышал бы только гул. Я слышал всё: голос мамы, свист тренера, тяжёлое дыхание защитника, Джексона, который матерился себе под нос, Эллисон, сказавшую кому-то рядом: «Он справится». Или мне показалось. Даже если показалось — сработало. Последний розыгрыш начался криво. Наш игрок потерял равновесие, мяч отскочил, Джексон рванул к нему одновременно со мной. На секунду мы оказались рядом, плечо к плечу, и я почувствовал, как он вкладывается в контакт, пытаясь вытеснить меня с траектории. Раньше он бы продавил. Теперь — нет. Я мог просто выдержать и снести его ответным движением. Мог сделать так, что он упал бы красиво, жёстко, при всех. Я не стал. Сместился на полшага, пропустил его давление мимо, забрал мяч на движении и услышал, как он выругался за спиной. Впереди открылся коридор. Узкий. Почти невозможный. Защитник вышел навстречу, второй закрывал угол, вратарь уже смещался. Тело предложило скорость. Я взял часть. Ровно столько, чтобы это выглядело как рывок на адреналине. Ровно столько, чтобы остаться человеком. Первый защитник не успел поставить корпус. Я ушёл под его клюшкой, почувствовал, как пластик скользнул по плечу рядом с недавней раной, боль вспыхнула коротко, но я удержал лицо. Второй пошёл жёстче, я резко сменил направление, почти потерял мяч, поймал его краем сетки и вышел на бросок. Весь шум трибун сжался в один удар сердца. Я бросил. Мяч влетел в сетку. Свисток. На секунду всё вокруг просто взорвалось: крики, топот, тренерский рёв, чьи-то руки на плечах, Стайлз, который орал так, будто сам забил, команда, налетевшая со всех сторон. Я стоял в центре этого шума, тяжело дышал и чувствовал странное, почти забытое ощущение — радость, которая не сразу отравлена страхом. — МакКолл! — тренер схватил меня за шлем и потряс так, что я едва не потерял равновесие. — Не знаю, что с тобой сделали, но пусть продолжают аккуратно и по расписанию! Стайлз оказался рядом, врезался мне плечом в бок, потом быстро отступил на пару сантиметров, словно вспомнил, и тут же сам разозлился на это движение. — Ты забил, — сказал он. — Да. — Ты забил решающий мяч. — Да. — И никого не убил. Я посмотрел на него. Он поднял руки. — Это комплимент. Очень специфический, но от души. Я рассмеялся. По-настоящему. Коротко, хрипло, на фоне шума, но всё-таки. Джексон прошёл мимо, стянув шлем. Лицо у него было каменное. Он остановился на секунду рядом. — Один гол не делает тебя лучше. Я посмотрел на него и всё ещё улыбался. — Тогда тебе нечего переживать. Он ушёл, ничего не ответив, и это было почти так же приятно, как сам гол. Мама обняла меня у края поля так крепко, что плечо отозвалось болью, но я не отстранился. — Я видела! — сказала она. — Господи, Скотт, это было… ты был… — Невероятен? — подсказал я. — Да. Именно. Эллисон подошла через пару минут, когда команда уже начала расходиться, всё ещё с улыбкой на лице. — Решающий мяч, — сказала она. — Неплохо для человека, который утверждает, что плохо спал. — Может, сон переоценён. — Скажи это своему лицу завтра утром. Я улыбнулся от ее слов. Она шагнула ближе и почти обняла меня, но остановилась на полпути, как будто решила, что после матча и при людях это может быть странно. В итоге просто коснулась моей руки. — Ты был хорош. Эти три слова почему-то сработали сильнее тренерского крика, шума трибун и маминой гордости вместе взятых. — Спасибо. За её спиной к парковке подъехала машина с царапиной на дверце. Эллисон обернулась и вдруг просияла так, как за всё время рядом со мной ещё ни разу. — Тётя Кейт? Женщина вышла из машины уверенно, легко, будто только что не ехала по тёмной дороге с разбитым стеклом и разодранной дверью. Красивая, яркая, с улыбкой, которая сразу занимала слишком много места, она раскрыла руки, и Эллисон почти побежала к ней. — Вот моя любимая племянница, — сказала женщина, обнимая её. — Надеюсь, этот город ещё не успел тебя испортить. — Ты приехала и даже не сказала! — Тогда какой же это сюрприз? Крис подошёл к ним с другой стороны, и на его лице мелькнуло что-то между радостью и усталой осторожностью. — Кейт. — Братец. Она поцеловала его в щёку, потом повернулась к нам. Её взгляд скользнул по игрокам, по полю, по Стайлзу, по мне. Быстро. Весело. Почти лениво. — А это кто у нас? Эллисон улыбнулась. — Это Скотт. — Скотт, — повторила Кейт, словно пробовала имя на вкус. — Тот самый игрок с красивым личиком? — Наверное, — сказал я. Стайлз рядом тихо пробормотал: — О нет, взрослые харизматичные люди. Мой слабый пункт. Кейт услышала и рассмеялась. — А ты забавный. — Это защитная реакция. Она снова посмотрела на меня, и я вдруг почувствовал запах. Очень слабый. Почти забитый духами, кожей салона машины, пылью дороги и травой у поля. Но под всем этим — горький, знакомый, неприятный запах, от которого плечо будто вспомнило стрелу раньше, чем голова успела связать детали. Аконит. Я перевёл взгляд ниже. На её ботинке была тёмная грязь. На рукаве — тонкая полоска, будто ткань зацепилась за ветку. На двери машины за её спиной тянулись свежие царапины. Кейт улыбалась Эллисон так, будто приехала просто к семье. А я стоял рядом, в форме после лучшего матча в своей жизни, и впервые за весь вечер чувствовал запах леса не на себе.