Глава 14. То, что остается

На следующий день школа выглядела так, будто вчера ночью никто не выл из боли в старом доме Хейлов, никто не лежал на бетонном полу рядом с четырьмя глубокими царапинами, никто не вытаскивал стрелу из плеча и не слушал, как Дерек произносит слово «оборотень» так, будто ставит печать на документе. Коридоры шумели, шкафчики хлопали, кто-то спорил из-за домашки, кто-то смеялся слишком громко у автомата с напитками, тренер уже с утра успел наорать на какого-то первокурсника за то, что тот «ходит с лицом человека, который не уважает спорт», и всё это было настолько привычным, что я впервые за долгое время почувствовал не раздражение, а почти зависть. Люди вокруг жили в мире, где самый страшный звук утром — звонок на урок, а не щелчок арбалета в темноте. Стайлз стоял у моего шкафчика с кофе в одной руке и пакетом каких-то сухих хлопьев в другой, будто его организм давно перестал спорить и просто принимал всё, что в него бросают. Он выглядел лучше, чем вчера, но слово «лучше» тут работало так себе: под глазами всё ещё были тени, локоть он держал чуть осторожнее, а когда я подошёл слишком резко, его плечи на долю секунды напряглись. Он тут же сделал вид, что потянулся за хлопьями, я сделал вид, что поверил, и между нами снова легла эта странная договорённость — мы оба всё видим, но пока не тычем пальцем в синяк. — У тебя вид, будто ты поспал часа два и проснулся с мыслью, что день уже испорчен, — сказал он, протягивая мне пакет. — Спасибо. Очень поддерживающе. — Я стараюсь быть полезным. Хлопья? — Они вообще с чем? — С отчаянием и сахаром. Я взял пару штук, больше ради того, чтобы руки чем-то занять. Стайлз посмотрел на мой рукав, под которым рана уже почти перестала тянуть, потом быстро перевёл взгляд на шкафчики. — Плечо? — Затягивается. — Быстрее, чем должно? — Да. Он кивнул, и лицо у него стало таким, каким стало часто после гаража: вроде рядом, вроде слушает, а часть его всё ещё стоит там, в свете лампы, и смотрит на меня снизу вверх. — Это хорошо или стрёмно? — спросил он. — И то и другое. — Любимый жанр последних дней. Я закрыл шкафчик и опёрся на него спиной. В коридоре прошла Эллисон, разговаривая с какой-то девчонкой из класса; она заметила меня, улыбнулась коротко, почти незаметно, и пошла дальше, не сбивая разговор, но мне хватило этой секунды, чтобы внутри стало тише. Стайлз, конечно, это увидел. Раньше он бы сразу выдал что-нибудь про мои «страдальческие глаза» или «романтическую остановку мозга», сейчас просто отпил кофе и пожал плечом. — Я, кстати, глянул фамилию Арджент, — сказал он. Я повернулся к нему. — Итог: скука. Они недавно переехали, отец занят семейными делами, какие-то поставки, поездки, может быть, антиквариат или оружие для коллекционеров, всё выглядит как биография людей, у которых много денег и мало желания рассказывать о себе интернету. — То есть ничего. — Почти ничего. Но слово «оружие» после леса звучит уже не так уютно. — В Америке куча людей связана с оружием. — Да, и большинство из них, надеюсь, не стреляют по моему лучшему другу ядовитыми стрелами. Я посмотрел на него, и он сразу поднял ладонь. — Всё. Я понял. Пока Ардженты — просто семья Эллисон. Строгий отец, переезд, богатая фамилия, скучные сайты. Никаких выводов. Просто держим в голове. — Спасибо. — Не радуйся, я всё равно буду нервничать. — Это у тебя базовая настройка. — Да, но теперь с причинами. Звонок разрезал коридор, и люди вокруг начали двигаться быстрее. Стайлз сунул хлопья в рюкзак, пролил немного кофе на крышку стакана, выругался себе под нос и пошёл рядом со мной к классу. В какой-то момент нас толкнули сзади, я машинально сдвинулся в сторону быстрее, чем нужно, и Стайлз снова напрягся, совсем чуть-чуть. Я увидел это краем глаза и замедлился. Он тоже заметил, что я заметил, и раздражённо выдохнул. — Скотт. — Я ничего не сказал. — Лицом сказал. — Ты первый начал. Он посмотрел на меня, и наконец в уголке рта мелькнула почти нормальная усмешка. — Мы звучим как старая пара. — Отвратительно. — Согласен. И почему-то именно это помогло больше всех серьёзных разговоров. Тренировка после уроков оказалась странной проверкой на то, сколько «нормального Скотта» во мне вообще осталось. Тренер объявил, что сегодня будет «лёгкая отработка», а потом заставил нас бегать так, будто лёгкость в его словаре означала «вы не умрёте сразу, возможно». Поле пахло травой, потом, резиной, землёй, и тело принимало это иначе, чем раньше: спокойнее, точнее, как будто после первой луны кто-то внутри настроил чувствительность и забыл спросить, хочу ли я этого. Я видел пас раньше, чем он долетал, слышал шаги за спиной, угадывал, куда двинется защитник, по тому, как он переносит вес на пятку. Самое трудное было не ускориться. Не показать всё. Не взять мяч так быстро, чтобы на меня повернулись все. Сначала получалось. Потом Джексон решил, что день слишком мирный. — МакКолл! — крикнул он после розыгрыша, когда я отдал пас вместо того, чтобы идти к воротам сам. — Ты теперь в благотворительность играешь? Я повернулся, стараясь дышать ровно. — Что? — Там был проход. — И был пас. — Ты испугался. Стайлз у края поля сразу поднял голову. Даже тренер, кажется, почувствовал запах будущего конфликта и притих на целую секунду, что для него было почти медицинским случаем. Джексон подошёл ближе, крутя клюшку в руке, и смотрел на меня так, будто пытался вытащить из-под кожи ту странность, которую сам ещё не мог назвать. Раньше он давил, потому что был сильнее по статусу, увереннее, злее. Теперь его бесило, что уверенность стала шататься, а я перестал падать от каждого толчка. — Ты играешь в полсилы, — сказал он. — Это жалко. Я почувствовал, как сила поднимается в руках привычной горячей волной. После первой луны она была ближе, чем раньше, лежала под кожей и ждала повода. Джексон дал бы отличный повод. Его плечо, челюсть, самодовольная улыбка — всё просилось в ответное движение, короткое и честное. Я сжал пальцы на клюшке и отпустил. — Если я играю в полсилы, а тебя это всё равно задевает, проблема явно не во мне. Пауза вышла плотной. Кто-то из команды тихо протянул «оу», Стайлз закрыл рот ладонью, тренер вскинул свисток. Джексон улыбнулся, но глаза стали злее. — Посмотрим, как долго ты будешь умничать. — Ровно до конца тренировки, если тренер не убьёт нас раньше. — Эй! — рявкнул тренер. — Я убиваю только мечты, МакКолл! Мечты и плохую технику! А теперь оба двигаетесь, пока я не придумал вам парное упражнение на страдание! Команда снова зашевелилась. Джексон ушёл на позицию, бросив на меня взгляд через плечо, а я впервые поймал странное ощущение: я удержался не потому, что испугался сорваться, а потому что сам выбрал ответить словами. Туповато, по-школьному, но словами. Это было меньше похоже на победу и больше на маленькую точку, которую можно поставить в графе «сегодня никого пока не убил». Стайлз подошёл во время перерыва, протягивая бутылку воды. — Это было почти красиво. — Почти? — Красиво — это когда ты ставишь Джексона на место и у тебя нет в анамнезе превращения в ночной кошмар. У нас скидка за обстоятельства. Я выпил воды и усмехнулся. — Спасибо за честность. — Всегда пожалуйста. Но реально — ты держался. — Ты тоже. Он посмотрел на меня с вопросом. — Когда я двинулся резко в коридоре. Ты не отошёл совсем. Стайлз отвёл взгляд на поле. — Я чуть не отошёл. — Но остался. Он покрутил бутылку в руках. — Работаем с тем, что есть. Я кивнул. Иногда этого хватало. Эллисон написала перед последним уроком. «После школы? Десять минут. Можно пятнадцать, если ты не будешь делать вид, что занят судьбой мира.» Я прочитал сообщение и улыбнулся так, что сидевший рядом Стайлз тихо толкнул меня локтем. — Ты сейчас выглядел счастливым. Мне стало страшно. Я убрал телефон. — Она зовёт пройтись. — Иди. — Сразу так? — Скотт, если ты начнёшь отказываться от всего нормального, у нас останутся только Дерек, лес и мой гараж, а я официально против такой жизни. — Ты уверен? — Нет. Но я сейчас вообще редко уверен. Иди, пока у тебя есть шанс поговорить с человеком, который не обсуждает аконит за завтраком. После школы Эллисон ждала у бокового выхода, где поток учеников редел быстрее, чем у главной лестницы. Она держала книги прижатым к груди аккуратным неровным стопком, ветер двигал пряди у лица, и когда я подошёл, она не стала делать из этого момент, просто развернулась и пошла рядом, будто мы правда договаривались о чём-то простом. — Пятнадцать минут? — спросил я. — Уже торгуешься вверх? — Я решил быть смелым. — Тогда посмотрим, выдержишь ли. Мы пошли за спортплощадку, мимо сетки, за которой младшие отрабатывали броски, мимо скамейки, где двое ребят спорили о чём-то своем. Вокруг хватало звуков, запахов, движений, но рядом с Эллисон всё это уходило на второй план. Не исчезало, не выключалось, просто переставало требовать моего внимания каждую секунду. Она рассказывала про урок, где учитель снова перепутал её фамилию, потом про Лидию, которая за один обед успела объяснить ей, кто с кем встречался, кто делает вид, что не встречался, и кто «эмоционально бесполезен, но красиво стоит у шкафчиков». — Это про Джексона? — спросил я. — Я не буду раскрывать источники. — Значит, про Джексона. Она улыбнулась. — Возможно. Некоторое время мы шли молча. Спокойно. И это молчание не давило, что само по себе было редкостью. — Ты правда часто переезжала? — спросил я. — Достаточно, чтобы перестать привязываться к комнате раньше, чем к людям. — Звучит паршиво. — Иногда. Иногда удобно. Каждый новый город даёт шанс сделать вид, что ты стала другой версией себя. Потом проходит неделя, и ты понимаешь, что привезла с собой всё то же самое. Я посмотрел на неё, и в этой фразе оказалось больше правды, чем она, наверное, собиралась дать. Или собиралась. С Эллисон трудно было понять, где случайная честность, а где точный выбор. — А здесь? — спросил я. — Уже решила, какой версией будешь? Она фыркнула. — Пока я версия, которая путает кабинеты, пытается не выглядеть потерянной и гуляет с парнем, который иногда отвечает так, будто каждое слово проходит проверку безопасности. Я опустил голову, улыбаясь. — Жёстко. — Зато честно. — Я работаю над этим. — Над словами или над проверкой безопасности? — Над обоим. Она слегка толкнула меня плечом. Легко. Почти случайно. Я не напрягся. Даже плечо с раной почти не отозвалось, и в эти пару секунд всё действительно стало нормальнее: девчонка рядом, школьная дорожка, разговор, который не ведёт к крови, лесу или Дереку. У парковки остановилась машина. Эллисон заметила её, вздохнула и помахала рукой. — Папа приехал. В этот раз я увидел Криса Арджента без внутреннего рывка. Почти. Он вышел из машины, взял у Эллисон книги, сказал что-то про ужин, потом повернулся ко мне с вежливой улыбкой человека, который помнит лицо, но не делает из этого большого события. — Скотт, верно? — Да, сэр. — Рад видеть. — Я тоже. Мы пожали руки. Крепко, коротко. Я успел удержать плечо спокойно, и, кажется, на этот раз выглядел достаточно нормально для парня, который нравится его дочери или просто стоит рядом с ней после школы. Крис ничего особенного не сказал. Он был обычным отцом. Собранным, внимательным, может, чуть строгим, но обычным. И это, если честно, почти помогло. — Напишешь? — спросила Эллисон, садясь в машину. — Напишу. — Сегодня без исчезновений? — Сегодня постараюсь отвечать быстрее. — Принимается. Машина уехала. Я смотрел ей вслед, чувствуя не тревогу, а другое — желание, чтобы эта часть жизни продлилась ещё немного. Чтобы Крис оставался просто отцом, Эллисон — девушкой, которая смеётся у спортплощадки, а я — парнем, который может написать ей вечером и не чувствовать, что каждое сообщение стоит на краю пропасти. Стайлз нашёл меня у парковки через минуту. — Ну? — Всё нормально. Он прищурился. — Нормально-нормально или наше нормальное, где потом кто-то оказывается с арбалетом? — Просто нормально. — Ого. Редкий зверь. Я посмотрел туда, где машина уже скрылась за поворотом. — Мне нужно, чтобы хоть что-то было просто нормально. Стайлз молча кивнул. И на этот раз промолчал вовремя.

***

Вечером Дерек сам нашёл меня у старой дороги за городом, куда мы со Стайлзом приехали после его сообщения: короткого, без приветствия, в его стиле — «если хочешь жить, приезжай туда, где тебя вчера почти поймали». Стайлз сказал, что у Дерека талант приглашать людей так, будто он пишет угрозы самому себе, но всё равно сел за руль. Лес в сумерках выглядел иначе, чем ночью. Менее страшно, но честнее. При дневном остатке света было видно, где земля мягче, где ветки сломаны, где трава примята. И от этого становилось хуже: ночью всё казалось кошмаром, а сейчас кошмар получил детали. Дерек стоял у края дороги, руки в карманах куртки, лицо такое, будто он уже успел разочароваться в нас ещё до приезда. — Опоздали, — сказал он. Стайлз захлопнул дверь джипа. — На пять минут. Для людей, которые добровольно приехали в лес после недавней попытки убийства, это почти пунктуальность. Дерек посмотрел на него секунду, потом перевёл взгляд на меня. — Покажи, как ты уходил. Я нахмурился. — Что? — Отсюда. Вчера. После того как сбежал от дома Стайлза. — Я почти ничего не помню. — Тело помнит. Мне очень не понравилось, как он это сказал. Дерек кивнул на лес. — Иди. Я посмотрел на Стайлза. Тот пожал плечами, но глаза у него были серьёзные. — Я бы поспорил, но у нас уже были цепи как план, так что, возможно, надо иногда слушать специалиста. Я пошёл между деревьями, сначала медленно, потом чуть быстрее, пытаясь поймать обрывки ночи: холодный воздух, ветки по лицу, луна где-то сверху, страх Стайлза, имя Эллисон, фонарь. Чем дальше я заходил, тем сильнее тело будто само выбирало дорогу. Нога поставилась левее, рука коснулась ствола, плечо напряглось у поворота. Я остановился у дерева с царапинами и почувствовал, как внутри неприятно дрогнуло. — Здесь, — сказал я. Дерек подошёл, посмотрел на кору. — Глубоко. Заметно. Глупо. — Спасибо за поддержку. — Это не поддержка. Это след. Он присел у земли и указал на мягкую грязь. — Ботинок. Вес перенесён резко, значит, ты бежал без контроля. Дальше кровь. Мало, но хватит. На ветке ткань. На коре когти. Запах страха, аконита, свежей трансформации. Ты думаешь, охотникам нужно твоё имя? Им хватит этого. Стайлз подошёл ближе, стараясь не наступать туда, куда смотрел Дерек. — Я сейчас чувствую себя человеком, который пришёл на урок криминалистики, где труп — это наш идиотский план. — След — это не отпечаток, — сказал Дерек, игнорируя его. — Это всё, что остаётся после тебя. Земля. Кровь. Запах. Повторяющиеся места. Люди, к которым ты возвращаешься. Если они поймут маршрут, имя найдут потом. Я оглянулся в сторону дороги. В голове сразу вспыхнули дом, школа, клиника, гараж Стайлза, Эллисон у спортплощадки. Места, где я пытался быть человеком. Места, к которым меня тянуло сильнее всего. — Как это остановить? — спросил я. — Сначала перестань ходить прямо туда, куда хочешь. — Очень полезно. Дерек подошёл ближе. — Тебя тянет домой — идёшь другим путём. Хочешь проверить Стайлза — сначала убеждаешься, что за тобой никто не идёт. Ранен — не оставляешь кровь на ткани и земле. Злишься — не ломаешь всё, к чему прикасаешься. Чувствуешь страх — дышишь, пока он не перестанет вести тебя за руку. — Ты говоришь так, будто это легко. — Я говорю так, будто это надо делать. — Пройди до дороги и вернись. Медленно. Оставь меньше. — В смысле меньше? — Следов. Стайлз поднял руку. — Вопрос от человека без сверхъестественного нюха: мы потом узнаем, получилось, или Дерек просто снова сделает лицо «ты всех разочаровал»? — Узнаете, — сказал Дерек. Я пошёл. Первый раз получилось ужасно. Я сам это увидел ещё до того, как Дерек начал перечислять: слишком сильно наступил в мягкую землю, задел плечом куст, оставил на ветке волокно толстовки, машинально впился пальцами в кору, когда услышал резкий звук птицы. Дерек шёл за мной и говорил коротко, как удары: «грязь», «ветка», «рука», «слишком прямо», «снова». На третьем повторе я уже хотел швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым, но Стайлз сидел на поваленном стволе и наблюдал с видом человека, который понимает, что урок полезен, но всё равно морально на моей стороне. — Он всегда такой? — спросил я, проходя мимо. — Думаю, в детстве он уже критиковал других младенцев за плохую технику ползания, — ответил Стайлз. Дерек даже не повернулся. — Снова. К пятому разу я начал понимать. Не идеально, Даже близко . Но тело стало тише. Шаг мягче. Руки перестали хвататься за первое попавшееся дерево. Дыхание выровнялось. Я перестал идти туда, куда хотелось сразу, и начал выбирать путь с задержкой, на секунду позже желания. Эта секунда давала контроль. Маленький, почти смешной, но настоящий. Дерек наконец кивнул. — Лучше. Я остановился, тяжело дыша, хотя физически почти не устал. Усталость была в голове. — Это всё? — Это начало. — Конечно, — пробормотал Стайлз. — У нас всегда начало. Конца у этого кошмара, видимо, не предусмотрено. Дерек посмотрел на меня. — Сегодня ты пришёл сюда из школы? — Да. — Потом домой? — Да. — Одежду сменишь до дома. Обувь вытрешь не у порога. Бинт сожжёшь, если на нём кровь. В дом не тащишь лес. Я хотел сказать что-нибудь язвительное, но промолчал. Вчера я приволок в дом чужую толстовку, грязь, ложь и, возможно, запах, который заметил бы любой, кто знает, как искать. Мама сидела на кухне в нескольких метрах от всего этого. От мысли стало холодно. — Понял, — сказал я. Дерек посмотрел так, будто проверял, правда ли. — Хорошо. Потому что они будут искать не монстра в лесу. Они будут искать парня, который вернулся домой. К дому я подошёл уже в другой толстовке, которую Стайлз молча достал из багажника, и с ботинками, вытертыми так тщательно, что подошвы, наверное, стали чище, чем в день покупки. Снаружи всё выглядело спокойно: свет в кухне, занавеска чуть сдвинута, мамина машина у дома. Обычный вечер. Никаких фонарей, людей с арбалетами, следов на мокрой земле. Я остановился у двери и посмотрел вниз. На шнурке застряла крошечная сухая веточка. Тонкая, почти невидимая. Её легко было бы не заметить. Я нагнулся, снял её и сжал в пальцах. Из кухни донёсся голос мамы: — Скотт? Это ты? — Да, — ответил я, всё ещё глядя на веточку. Раньше я боялся крови на руках, жёлтых глаз, когтей, того, что мама увидит рану или Стайлз снова отступит от меня на полшага. Теперь у страха появилась другая форма — мелкая, сухая, почти смешная, как эта ветка в шнурке. Я бросил её в мусорный бак у крыльца и только потом открыл дверь. Иногда, чтобы привести опасность домой, достаточно просто вернуться.