Глава 18. Загон

На следующий день школа держалась на слухах, как плохо собранный мост: вроде все ходили по нему, смеялись, хлопали шкафчиками, спорили из-за домашки и вчерашнего матча, но стоило кому-то произнести имя Джексона, и под этой обычной суетой сразу начинало скрипеть что-то другое. Его машина всё ещё стояла на дальнем краю парковки, уже не такая заметная из-за школьной ленты и пары конусов, которые администрация выставила так, будто оранжевый пластик мог объяснить царапины на металле. Официально это называлось «инцидентом». В коридорах — «напали какие-то психи», «медведь», «вандалы», «Джексон сам что-то устроил». Никто не говорил правильное слово, потому что правильного слова у них просто не было. Я увидел Джексона у шкафчиков перед первым уроком. Он стоял ровно, слишком ровно, в дорогой куртке, с аккуратно уложенными волосами и лицом человека, который заранее решил: если он будет выглядеть нормально, мир обязан поверить. Но тело сдавало его мелочами. Он вздрагивал от резких звуков, быстрее обычного поворачивал голову, держал плечи жёстче, а когда кто-то из команды хлопнул его по спине и спросил, «как машина», Джексон посмотрел так, что парень сразу отошёл и сделал вид, что вспомнил про срочное дело. От него пахло страхом. После гаража, леса и первой луны я уже знал этот запах слишком хорошо. Стайлз стоял рядом со мной и смотрел туда же. В руках у него была бутылка воды, крышку он крутил туда-сюда, но пить так и не начал. — Он всю ночь не спал, — сказал он тихо. — Откуда знаешь? — По лицу. И по тому, как он делает вид, что вообще ничего не произошло. У меня сейчас похожий талант. Я посмотрел на него. Он не улыбался. Последние дни Стайлз всё чаще говорил прямо, и от этого становилось как-то хуже и лучше одновременно. Хуже — потому что шутки больше не закрывали всё подряд. Лучше — потому что рядом оставался он, настоящий, уставший, испуганный, но всё равно рядом. — Ты нормально? — спросил я. Он пожал плечом, потом сразу поморщился, будто тело напомнило, что после гаража некоторые движения ещё надо согласовывать. — Сегодня да. Вчера хуже было. — Из-за Джексона? — Из-за того, что альфа больше не где-то в лесу, Скотт. Он пришёл к школе. К людям, которых мы знаем. Даже к тем, кого мы терпим с трудом. Я хотел ответить, но Джексон уже заметил нас. Лидия стояла рядом с ним, что-то говорила, но он перестал слушать на середине её фразы и пошёл прямо к нам. В его движении была прежняя агрессия, только теперь она выглядела не как уверенность, а как попытка вернуть себе лицо. — МакКолл, — сказал он, остановившись слишком близко. — Что? — Вечером разбор игры. Ты придёшь? Вопрос прозвучал странно. Не как обычная школьная подначка. — Тренер сказал всем быть. — Всем, — повторил он. — Конечно. Стайлз осторожно вмешался: — Джексон, если ты про вчерашнее— — Я не с тобой разговариваю. Голос у него был резкий, но глаза всё время возвращались ко мне. — Ты видел мою машину, — сказал он. — Видел. — И что подумал? Слова будто были обычными, но под ними стояло другое: скажи мне, что это было; скажи, что я не сошёл с ума; скажи, почему ты не выглядишь так, будто слышишь об этом впервые. — Подумал, что это выглядит плохо. Он коротко рассмеялся. — Плохо? Серьёзно? — А что ты хочешь услышать? Джексон чуть наклонился ближе. — Правду. Я выдержал его взгляд. Вокруг нас ходили ученики, хлопали дверцы шкафчиков, кто-то смеялся у автомата, обычная школа делала вид, что может защитить нас шумом. Не могла. — Тогда сначала скажи её сам, — сказал я. Он застыл. Вот тут маска дёрнулась. Секунды хватило. За злостью мелькнуло то, что он видел ночью: асфальт, когти, тень над собой. Потом Джексон снова собрал лицо. — Вечером поговорим, — бросил он. Он ушёл, Лидия двинулась за ним, но на пару шагов задержалась и посмотрела сначала на меня, потом на Стайлза. В её взгляде была не паника, а раздражающе спокойное внимание. Она пока не знала, что именно не сходится, но уже видела сам факт несостыковки. Стайлз выдохнул. — Он сорвётся. — Джексон? — Да. Он привык давить, когда страшно. А сейчас ему страшно так сильно, что он сам себе мешает. — Вечером будет хуже. — Я знаю. Он сказал это тихо, без шутки, и от этой простоты у меня внутри стало тяжелее. Тренер объявил разбор игры так, будто собирал нас не на просмотр записи, а на публичное вскрытие наших спортивных грехов. В шесть вечера, видеокласс у спортзала, присутствие обязательно, отсутствие приравнивается к предательству команды, штата и, кажется, лично его нервной системы. После победы он был почти счастлив, но проявлял это в своём стиле: орал громче и обзывал нас чуть более творчески. — Вы думаете, победа делает вас хорошими игроками? — кричал он в коридоре после обеда, размахивая блокнотом. — Нет! Победа значит, что соперник ошибся чуть больше вас! Сегодня смотрим запись и выясняем, кто из вас пытался уничтожить мою веру в спорт! Стайлз рядом со мной тихо сказал: — Я иногда думаю, что он заботится. Просто странным способом. — Возможно. — Хотя, если он скажет мне это лично, я испугаюсь. Эллисон я встретил у лестницы после последнего урока. Она держала папку, на которой были наклеены цветные стикеры, и выглядела как человек, который уже пожалел о своей организованности. — Ты сегодня тоже задерживаешься? — спросила она. — Разбор игры. Тренер решил, что нам мало вчерашнего матча. — У меня проект в библиотеке. Мы должны были закончить быстро, но одна девочка из группы уже написала, что опоздает, а другая прислала фото своей кошки вместо нужного файла, так что вечер обещает быть длинным. — Ты будешь в школе после шести? — Похоже на то. У меня сразу сжалось внутри. Слишком много совпадений собиралось в одном здании: я, Стайлз, Джексон, Эллисон. Школа, где альфа уже был рядом. Место, где все мы должны выглядеть обычными. — Напиши, когда закончишь, — сказал я. Она посмотрела внимательнее. — Ты снова делаешь это лицо. — Какое? — Как будто хочешь сказать что-то серьёзное. Я отвёл взгляд на секунду. — После истории с Джексоном просто странно оставаться допоздна. — Ты тоже остаёшься. — Я с командой. — А я не одна. Она сказала это спокойно, без обиды, но я всё равно почувствовал себя глупо. Нельзя было попросить её уйти домой только потому, что моя новая жизнь превратила школу в карту опасности. — Просто напиши, ладно? Эллисон кивнула. — Напишу. Она ушла в сторону библиотеки, а я проводил её взглядом чуть дольше, чем собирался. Когда повернулся, Стайлз стоял рядом, не комментируя. И это, пожалуй, пугало больше его обычных подколов. — Что? — спросил я. — Ничего. Ты прав. Лучше знать, где она. — Ты думаешь, сегодня что-то будет? Он посмотрел на пустеющий коридор. — После последних дней я думаю, что спокойный вечер — это редкая болезнь, которой мы пока не заразились.

***

К шести школа уже стала другой. Днём она была шумной и тесной, вечером — слишком большой. Коридоры вытянулись, лампы гудели, где-то далеко хлопали двери, в кабинетах оставались отдельные учителя, но большая часть здания пустела. Люди уходили по одному и группами, их голоса растворялись за выходами, и после каждого такого ухода становилось слышнее само здание: вентиляцию, старые трубы, скрип полов, собственные шаги. Разбор игры начался почти нормально. В видеоклассе собралась команда, тренер включил запись, сел у первого ряда и сразу начал останавливать видео каждые полминуты. Он ругал всех с такой энергией, будто пересматривал личное оскорбление. Меня хвалил так, что хотелось провалиться сквозь пол. — Вот здесь МакКолл внезапно вспоминает, что спорт — это движение, а не грустное стояние в форме! Хорошо, МакКолл. Сзади кто-то засмеялся. Джексон сидел через ряд, спина прямая, руки скрещены на груди. Когда на записи пошёл момент моего решающего броска, он не отвернулся, но лицо стало каменным. Лидия не зашла в класс; она ждала в коридоре у окна, иногда заглядывая внутрь с видом человека, которому скучно, но который не хочет уходить раньше Джексона. Стайлз сидел рядом со мной, молча, с телефоном в руке. Он пару раз проверял время, потом убирал телефон, потом снова доставал. Через сорок минут тренер наконец выключил запись. — Всё. На сегодня хватит, — сказал он, поднимаясь. — Кто понял ошибки — молодец. Кто не понял — я завтра объясню больнее. Домой. Быстро. Если увижу, что кто-то шатается по школе без причины, назначу бег до тех пор, пока вы не начнёте видеть умерших предков. Команда оживилась. Парни начали выходить, шум вернулся ненадолго, как будто школа снова вдохнула людьми. Кто-то обсуждал пиццу, кто-то спорил о моменте на записи, кто-то хлопнул меня по спине и сказал, что бросок был «реально больной». Я ответил автоматически и пошёл к раздевалке забрать сумку. Стайлз остался ждать у двери. В раздевалке уже почти никого не осталось. Несколько ребят собирали вещи, смеялись, хлопали шкафчиками. Потом ушли и они. Джексон задержался у дальнего ряда, медленно складывая форму в сумку. Я чувствовал, что он знает: мы здесь вдвоём. Он ждал. Или хотел дождаться. Но вместо разговора резко застегнул сумку и вышел первым. Я закончил через минуту, выключил свет в своей части раздевалки и вышел в коридор. Стайлз стоял у стены, но уже не один. Лидия была рядом, скрестив руки на груди. — Джексон ушёл к машине? — спросил я. — Он сказал, что ждёт у выхода, — ответила Лидия. — Тоном человека, который очень хочет, чтобы все поверили, будто ему не нужно, чтобы его ждали. Стайлз убрал телефон в карман. — Эллисон написала. Она заканчивает в библиотеке, сейчас подойдёт к главному коридору. Я кивнул, и в этот момент где-то за поворотом хлопнула дверь. Обычный звук. Двери в школе хлопают постоянно, особенно вечером, когда сквозняки гуляют по пустым коридорам. Но Джексон, стоявший у выхода метрах в двадцати от нас, резко обернулся. Слишком резко. Лидия увидела это, лицо у неё стало напряжённее. — Джексон? — позвала она. — Всё нормально, — ответил он сразу. Слишком быстро. Я вдохнул. Сырая земля. Холодный воздух с улицы. И ещё что-то тяжёлое, звериное, знакомое по ночи, когда меня укусили, по парковке Джексона, по тому давлению во время матча. Стайлз посмотрел на меня. Он уже знал ответ по моему лицу. — Скотт? Я поднял руку, прося тишины. В конце коридора, за главными дверями, на парковке скрежетнул металл. Джексон побледнел. Он узнал звук раньше всех. Не по смыслу, не разумом. Телом. Так же, как я узнавал аконит плечом. — Это что было? — спросила Лидия. Никто не ответил. Из-за другого поворота появилась Эллисон с папкой в руках. Она замедлилась, увидев нас всех в одном месте. — Что происходит? — Ничего, — сказал Джексон. — Я ухожу. Он сделал шаг к двери. Я двинулся быстрее и оказался рядом, схватив его за рукав. — Стой. Он резко выдернул руку. — Не трогай меня. — Там снаружи что-то есть. Лидия посмотрела на меня. — Что значит «что-то»? Я не успел придумать ответ. Джексон уже толкнул дверь. Она открылась легко. Никакой запертой ловушки, никакой мистики. Просто тёмная парковка, редкие фонари, мокрый асфальт и его машина в дальнем ряду. — Видишь? — бросил он. — Выход открыт. Он хотел выйти. Очень хотел. Не потому что был смелым. Потому что остаться значило признать страх перед нами, перед Лидией, перед самим собой. Он уже почти переступил порог, когда снаружи, совсем рядом, что-то тяжёлое приземлилось на крышу машины у входа. Металл прогнулся. Скрежет когтей прошёл по крыше так медленно, будто кто-то специально дал Джексону время вспомнить вчерашнюю ночь. Он застыл. Лидия тихо вдохнула. Эллисон шагнула ближе ко мне, и я почувствовал её тревогу, ещё человеческую, ещё не понимающую, чему именно верить. За стеклом ничего не было видно. Просто машина, тень, мокрый блеск асфальта. Потом между рядами автомобилей что-то двинулось. Быстро. Низко. Слишком крупно для собаки, слишком плавно для человека. Стайлз заговорил первым, очень тихо: — Закрой дверь. Джексон не двигался. — Джексон, — сказал я. — Закрой. Он медленно потянул дверь на себя. Та закрылась с обычным, почти смешным щелчком. Звук прозвучал слишком маленьким для того, что стояло снаружи. — Что это было? — спросила Эллисон. Джексон повернулся ко мне. В его глазах уже не было места красивой злости. — Спроси его. Лидия тоже посмотрела на меня. — Скотт? Вот оно. Самый плохой момент: когда люди ждут объяснения, а правда превратит их жизнь в ещё больший кошмар. — Нам надо отойти от выхода, — сказал я. — Почему? — спросила Лидия. Снаружи снова прошёл скрежет. Уже дальше, ближе к боковому крылу. Потом ударила дверь со стороны спортзала — не открылась, не захлопнулась, а будто кто-то проверил её на прочность и пошёл дальше. Он не ломился внутрь. Не бросался сразу. Не рвал двери. Он двигался вокруг школы. Стайлз посмотрел на длинный коридор за нашей спиной, потом на двери, потом на меня. Голос у него был низким, собранным. — Он не запирает нас. Я кивнул. Джексон сжал кулаки. — Тогда какого чёрта мы стоим? — Потому что он ждёт, кто выйдет первым, — сказал я. Эллисон побледнела. — Кто — он? Я посмотрел в сторону парковки. Запах альфы стоял у выхода, потом тянулся вдоль здания, как невидимая линия. Он не перекрывал все пути. Он оставлял их открытыми, но каждый вёл туда, где он мог быть ближе. Это было не здание-ловушка. Это была охота. — Нам нужно держаться вместе, — сказал я. — Ты говоришь так, будто знаешь, что делать, — Джексон шагнул ко мне. — Так что, может, наконец скажешь? — Если выйдешь один, он заберёт тебя первым. Джексон замолчал. Слова попали туда, куда надо. Или куда больнее всего. Он уже знал, каково это — оказаться первым. Лидия взяла его за руку. Он не сразу сжал её пальцы, но и не отдёрнул. Стайлз посмотрел на меня. — Куда? Я прислушался. В библиотеке теперь было тихо. В спортзале — пусто. У главного входа запах сильный. У бокового — тоже, но слабее. Внутри школы слышались только наши сердца, вентиляция и где-то далеко, очень далеко, шаги. Не человеческие. Слишком мягкие для такого веса. — Назад к раздевалкам, — сказал я. — Там меньше стекла. Есть второй проход к залу и дверь к служебному коридору. — Служебный коридор звучит ужасно, — сказал Стайлз, но уже начал двигаться. — Но вариантов у нас правда мало. Эллисон шла рядом со мной. — Скотт, ты знаешь, что это? Я не смотрел на неё. Если бы посмотрел, сказал бы что-нибудь лишнее. — Я знаю, что сейчас нельзя расходиться. — Это не ответ. — Сейчас другого нет. Она замолчала, но это молчание уже было не доверием. Она начала складывать. Мы двинулись обратно по коридору. Лампы над головой гудели, свет отражался в стёклах кабинетов. С каждым шагом школьная обычность ломалась: плакаты на стенах, расписание у кабинета, забытая бутылка воды на подоконнике — всё выглядело слишком нормальным для места, которое вдруг стало загоном. У поворота за спиной раздался короткий удар. Все остановились. Затем ещё один. По стеклу главной двери медленно прошла тень. Лидия сжала руку Джексона сильнее. Стайлз прошептал: — Он идёт за нами? Я вдохнул. Запах снаружи сместился. Теперь он был не только у выхода. Он двигался вдоль стены, параллельно нам, за окнами. — Нет, — сказал я. — Тогда что? Я посмотрел в тёмное стекло, где отражались наши лица: Эллисон рядом со мной, Стайлз бледный, но собранный, Лидия с широко открытыми глазами, Джексон злой и напуганный одновременно. — Он нас гонит. Мы пошли быстрее, хотя никто не сказал «бежим». Просто шаги сами стали короче и резче, будто школа подталкивала в спину пустыми коридорами, гудением ламп и тёмными окнами, за которыми что-то двигалось параллельно нам. Я шёл первым, хотя понимал, как это выглядит со стороны: парень, который ещё вчера забил решающий мяч, теперь вдруг решил командовать, куда идти, кого держать рядом и почему выход — плохая идея, хотя дверь была открыта. Джексон это видел. Эллисон тоже. Лидия молчала, но её молчание было не растерянным, а злым, будто она ненавидела сам факт, что ситуация стала такой, где её обычные инструменты — голос, лицо, уверенность — не работают. — Почему к раздевалкам? — спросила Эллисон, почти шёпотом, но в пустом коридоре её голос всё равно прозвучал слишком ясно. — Там меньше окон, — ответил я. — Ты уже думал об этом? Я хотел сказать «нет», но ложь застряла. Потому что да, думал. Не прямо сегодня, не про эту школу, но после урока Дерека я уже начал смотреть на здания иначе: где стекло, где выход, где можно оставить след, где тебя могут загнать так, что ты сам выберешь плохую дверь. — Сейчас думаю, — сказал я. Она ничего не ответила, но я почувствовал, что этот ответ её не устроил. Сзади Джексон резко остановился. — Хватит, — сказал он. — Это бред. Мы идём по школе, как идиоты, потому что МакКолл вдруг решил, что он знает, где безопасно. Лидия дёрнула его за рукав. — Джексон, просто иди. — Нет. Я не собираюсь— Снаружи, за окнами справа, что-то ударило по стеклу. Не разбило. Просто ударило. Глухо, тяжело, так, что стекло дрогнуло всей плоскостью, а свет в коридоре на секунду мигнул. Эллисон резко вдохнула, Стайлз шагнул ближе к стене, Лидия вцепилась в руку Джексона обеими руками, и только сам Джексон остался стоять на месте, но лицо у него стало таким, будто вчерашняя парковка вернулась целиком и ударила по горлу. — Теперь идём, — сказал я. Он посмотрел на меня с ненавистью. Но пошёл. Мы свернули к спортивному крылу. Здесь пахло резиной, старым потом, чистящими средствами и влажными полотенцами, и этот запах почти заглушал след альфы, что бесило ещё сильнее: я привык полагаться на нюх, а сейчас здание мешало, смешивало, обманывало. Где-то за стеной скрипнула труба. Где-то дальше щёлкнул автомат с напитками. Школа жила своими мелкими ночными звуками, и каждый из них теперь мог оказаться чем угодно. Стайлз шёл рядом, очень бледный, но собранный. Слишком собранный для человека, который обычно прячет страх за словами. Он держал телефон в руке, экран светился. — Связь есть? — спросил я тихо. — Есть. Плохая, но есть. — Позвони отцу. Он уже набирал. Несколько гудков прошли в пустоту, потом связь сорвалась. — Чёрт. — Ещё раз. Он набрал снова. На этот раз вызов вообще не пошёл. — Тут стены толстые, — сказал он, и сам услышал, как жалко это звучит. — Или просто мой телефон решил умереть в самый драматичный момент. — Позже. — Позже может быть поздно. — Знаю. Мы почти дошли до раздевалок, когда в коридоре впереди погас свет. Одна лампа. Потом следующая. Не вся линия сразу, а кусками, с короткими сухими щелчками, будто кто-то шёл нам навстречу и выключал свет рукой. Осталась только полоса света из открытой двери видеокласса позади и тусклый аварийный указатель над выходом к спортзалу. В темноте впереди блеснуло что-то металлическое. — Это уже не смешно, — сказала Лидия. Голос у неё дрогнул в самом конце, и Джексон услышал. Он сразу повернулся к ней, хотел что-то сказать, но не успел. Из темноты выкатилась баскетбольная тележка. Она не просто стояла там. Её толкнули. Металлическая рама с грохотом понеслась по коридору прямо на нас, мячи выпрыгивали из сетки, один ударился о стену, второй отскочил к ногам Стайлза. Всё произошло быстро, тупо, почти по-школьному, и именно поэтому сработало: Лидия вскрикнула, Эллисон шагнула назад, Джексон рванул в сторону, Стайлз споткнулся о мяч, а я почувствовал движение раньше, чем успел подумать. Я схватил Стайлза за куртку и дёрнул к себе, одновременно толкнув тележку плечом в стену. Металл ударил по шкафчикам так, что звук прошил весь коридор. Боль прошла по недавней ране горячей полосой, но я удержался. Почти. Слишком сильно. Тележка врезалась в шкафчики и согнулась. Не сильно, но достаточно, чтобы Джексон увидел. Он уставился на металл, потом на меня. — Как ты… Договорить он не успел. Слева, из бокового прохода к спортзалу, раздался низкий рык. Не громкий. Не киношный. Ближе к вибрации, которая прокатывается через грудь и заставляет тело решить за тебя: бежать. Лидия закрыла рот рукой. Эллисон резко повернулась на звук. — Это животное? — спросила она. Стайлз поднялся, держась за мою руку. — Очень надеюсь, что да. Но голос у него сказал обратное. Я смотрел в боковой проход. Там было темно, но внизу, возле пола, медленно двигалась тень. Большая. Низкая. Она не выходила на свет полностью. Просто была там. Ждала, пока мы сами сделаем следующий неправильный шаг. — В раздевалку, — сказал я. — Сейчас. — Там тупик, — сказал Джексон. — Там дверь в душевые и второй выход к залу. — А если он там? Я посмотрел на него. — Тогда ты предложишь лучше? Он замолчал. Мы двинулись к раздевалке почти бегом. Уже без попытки выглядеть спокойно. Лидия шла рядом с Джексоном, Эллисон держалась ближе ко мне, Стайлз чуть позади, постоянно оглядываясь. В боковом проходе что-то зашевелилось. Потом ударило по стене так, что с потолка посыпалась пыль. Джексон выругался и ускорился первым. Дверь раздевалки была открыта. Мы влетели внутрь, и я сразу захлопнул её за последним. Стайлз сориентировался быстрее всех: схватил скамейку, потянул к двери. — Помогите! Я подставил плечо, Джексон после секунды тупого оцепенения тоже схватился за край. Вместе мы сдвинули скамейку к двери, потом вторую. Лидия, трясясь, но молча, пододвинула корзину с инвентарём. Эллисон нашла швабру у стены и просунула её через ручки шкафчиков, чтобы дверь труднее было открыть внутрь. — Это не удержит, — сказал Джексон. — Спасибо за вклад, — резко ответила Лидия. — Я просто говорю правду! — Тогда говори тише! Он замолчал. Не потому что согласился. Потому что она впервые за вечер сорвалась на него так, что даже он понял: сейчас не тот момент. Раздевалка пахла хлоркой, резиной, старой формой и страхом. Пять разных сердцебиений били вокруг меня, каждое со своим ритмом. Стайлз быстро, неровно, но пытается думать. Эллисон — напряжённо, сдержанно, будто в любой момент готова задать вопрос, который я не выдержу. Лидия — резко, высоко, но уже собирается обратно, натягивает на лицо контроль как броню. Джексон — громко, злостно, почти больно. Его страх давил сильнее всех. Снаружи стало тихо. Слишком тихо. — Он ушёл? — прошептала Лидия. Никто не ответил. Я подошёл к двери и прислушался. За ней не было шагов. Не было дыхания. Даже запах стал слабее, словно альфа отошёл. И это было хуже. — Скотт? — тихо сказала Эллисон. Я повернулся. Она смотрела на меня не как на парня, с которым гуляла после школы. Сейчас она смотрела внимательнее, жёстче. Не испуганная девочка. Человек, который уже понял: кто-то в комнате знает больше остальных. — Что происходит? Джексон сразу подхватил: — Да, Скотт. Расскажи. Ты же всё время знаешь, куда идти, где стоять, когда не выходить. Может, объяснишь? Стайлз шагнул между нами не полностью, но достаточно. — Сейчас не время устраивать допрос. — Заткнись, Стилински. — Нет, — сказал Стайлз, и голос у него вдруг стал твёрдым. — Сейчас мы либо думаем, либо умираем по очереди. Выбирай. Джексон хотел ответить, но снаружи по двери прошёл коготь. Медленно. От верхней части металла вниз, с длинным мерзким скрежетом, который заставил Лидию сжать зубы, а Эллисон — отступить на шаг. Коготь провёл вторую линию. Потом третью. Не удар. Не попытка выломать. Просто знак. Он мог добраться до нас. И не торопился. — Господи, — выдохнула Лидия. Стайлз смотрел на дверь так, будто пытался силой мысли превратить её в бетонную стену. — Он может войти? — спросил он. Я слышал движение за дверью. Большое тело медленно сместилось вдоль коридора, когти снова задели металл, но в другом месте. Альфа кружил рядом, почти лениво. — Да, — сказал я. В раздевалке стало ещё тише. Джексон медленно повернулся. — Тогда почему не входит? Я смотрел на дверь, на скамейки, на дрожащую швабру в ручках шкафчиков, на царапины, которые уже проступили тёмными бороздами снаружи. И понял. Не сразу, хотя должен был раньше. Он мог разбить стекло у входа. Мог ворваться через боковую дверь. Мог вытащить Джексона вчера, если бы захотел. Мог ударить по нам в коридоре, когда мы рассыпались от тележки. А он выбирал иначе. Он двигал нас. Пугал, останавливал, направлял. Учил страху так же, как Дерек учил следу. — Потому что ему нравится, что мы ждём, — сказал я. Снаружи снова прошёл скрежет. Длинный, спокойный, почти терпеливый. Эллисон смотрела на дверь. Лидия сидела на краю скамейки, всё ещё держа Джексона за руку. Стайлз стоял рядом со мной, и я чувствовал его страх, но он не отступал. Полнолуние показало мне, каким монстром могу стать я. Школа после темноты показывала другого. Терпеливого. Умного. И совершенно уверенного, что добыча уже там, где должна быть.