Часть 7

      В течении рабочих дней Лея почти всегда оставалась у Коко на квартире, а в конце недели они жили у неё. Близнецы не особо договаривались об этом — просто так получалось само собой, как всегда, у них и было. Мирная жизнь текла ровно, без потрясений, и в этой рутине было что-то правильное.       Сестра забрала планшет к брату домой и рисовала днём, пока брат не приходил с работы. В его квартире было просторно и тихо, кондиционер работал бесшумно, и никто не отвлекал. Идеально для творчества.       В один из дней Лея нашла где-то в интернете новый рецепт — что-то сложное, с соусом из белого вина и запечённой рыбой, — и решила порадовать брата. Девушка сходила в магазин, купила все ингредиенты, провела на кухне пару часов и наконец поставила блюдо в духовку. Таймер затикал, и Лея, довольная собой, пошла в спальню.       Там был хаос.       Прошлой ночью они с Коко трахались очень жёстко. Настолько, что на утро ей пришлось выпить обезболивающее — бёдра ныли, попа горела, а между ног всё ещё чувствовалась та особенная, тупая пустота, которая бывает после долгого, глубокого секса. Но это её никак не волновало. Она хотела быть с братом и принимала его таким, какой он есть. А Коко искренне любил и заботился о ней. Как раз на днях он подарил ей очень дорогой комплект ювелирных украшений — серьги с сапфирами и тонкую цепочку, которые сейчас лежали на тумбочке у его кровати. Лея была безумно счастлива.       Девушка принялась за уборку. Собрала с пола одежду — рубашку, платье, нижнее бельё — и загрузила всё в стиральную машину. Сдёрнула простыни, пахнущие сексом и его спермой, и отправила их следом. На ней было лёгкое домашнее платье — свободное, ниже колена, с длинными рукавами, — которое скрывало и плечи, и бёдра. Под ним, на коже, расцветали синяки от его пальцев. Он не ставил засосов — они оба не понимали эту странную моду, — но вот отметины от его хватки оставались обильно. На талии, на бёдрах, на запястьях. Всегда там, где их можно было скрыть под одеждой. Он был груб, но не беспечен. Он не хотел, чтобы кто-то видел то, что принадлежит только ему.       Лея застилала постель свежим бельём, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Она замерла на секунду. Коко? Так рано? Он никогда не возвращался в такое время.       Сестра вышла в коридор и сразу поняла: что-то случилось. Коко прошёл мимо неё, даже не взглянув, и его лицо было каменным. Челюсти сжаты, желваки ходят на скулах, глаза потемнели от ярости. Парень прошагал в спальню и начал срывать с себя галстук — резко, зло, словно тот душил его. Лея прошла за ним и остановилась в дверях. Сердце сжалось от тревоги. Она хотела коснуться его, но не решилась. Знала — ему нужно выпустить пар. Сестра научилась читать его настроения задолго до того, как они стали любовниками. Коко молчал. Стянул пиджак и швырнул его на кресло. Потом сел сам и откинул голову назад, закрывая глаза. Брат выглядел вымотанным. Не физически — морально. Лея подошла и тихо коснулась его плеча. Её пальцы легли на ткань рубашки — тёплую, слегка влажную от пота.       — Не поверишь… — вдруг начал парень, не открывая глаз. Голос был глухим, раздражённым. — То мама, то отец звонят мне каждый день. И знаешь, о чём расспрашивают? О моей личной жизни.       Лея присела на корточки рядом с ним. Её ладонь продолжала гладить его плечо — медленно, успокаивающе.       — Ладно бы один раз, — продолжал он, и его голос становился всё более резким, — так нет… Каждый. Сука. День. Звонят. Мне.       Коко отчеканил последние слова по слогам и открыл глаза. Посмотрел на сестру, и она увидела в его взгляде не только злость. Что-то ещё. Беспомощность. Он не мог накричать на родителей. Он не мог послать их. Они были его семьёй. Но они давили, и давление это росло с каждым днём.       Коко протянул руку и притянул Лею к себе. Усадил на колени боком и сразу, без предупреждения, впился в её губы. Поцелуй был жёстким, требовательным — он не спрашивал, он брал. Его пальцы сжались на её талии, вдавливаясь в ещё не зажившие синяки.       Лея была ошарашена. Девушка не ожидала такого перехода — от ярости к страсти, — и на секунду её тело напряглось. Она начала сопротивляться, упираясь ладонями в его грудь, пытаясь отстраниться. Но Коко не позволял. Его руки сжали её запястья — крепко, до боли, — и удерживали на месте.       — Коко, мне больно! — прокричала она, вырываясь.       Брат мгновенно замер. Отпустил её запястья так, словно они горели. Его глаза расширились, и в них промелькнуло такое искреннее, такое глубокое сожаление, что у Леи сжалось сердце.       — Прости… — выдохнул парень и опустил голову, утыкаясь лбом в её плечо. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он не двигался, просто сидел так, держа её, но теперь уже не сжимая. — Родители сказали, что беспокоятся за меня. Но, по ходу, они решили взять меня под контроль. Меня это выводит из себя.       Коко выговаривался — медленно, глухо, пряча лицо в изгибе её шеи. И с каждым словом его напряжение немного спадало. Лея почувствовала, как расслабляются его плечи, как разжимаются пальцы на её талии.       Она подняла руку и погладила его по волосам. Брат выдохнул и потянулся к ней — теперь уже не жёстко, не требовательно. Его губы коснулись её, и сестра ответила. Этот поцелуй был другим — медленным, благодарным, полным извинения. Лея гладила его плечи, его шею, его затылок, и он млел под её руками.       На каком инстинкте близнецы замерли — они не поняли бы, даже если бы их спросили. Просто что-то в воздухе изменилось за долю секунды до того, как раздался звук.       Резкий звонок в дверь.       Лея вздрогнула. Её пальцы вцепились в его рубашку. Коко сразу обнял её, сгрёб в охапку и прижал к себе.       — Тише, — сказал парень. Голос его был спокойным, хотя она чувствовала, как быстро бьётся его сердце. — Тише.       Звонок повторился — теперь длиннее, настойчивее. А потом — голос, приглушённый дверью, но узнаваемый до дрожи:       — Коко. Открой. Я знаю, что ты дома.       Отец.       Коко закрыл глаза. Всего на секунду. Его руки, обнимавшие Лею, напряглись, и он осторожно отстранил её от себя.       — Останься тут, — сказал парень тихо.       — Но...       — Пожалуйста.       Сестра никогда не слышала, чтобы он говорил «пожалуйста» таким тоном. Она подчинилась — встала с его колен. Коко встал. Поправил воротник рубашки, провёл ладонями по волосам — машинально, словно собирал себя по кускам. Подошёл к двери и открыл.       На пороге стоял отец. А за его плечом — Хиручия. Отец выглядел не так, как обычно. Всегда собранный, прямой, с той спокойной уверенностью, которая была его визитной карточкой, — сейчас он казался постаревшим на десять лет. Плечи опущены, под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию. Он не вошёл — просто стоял и смотрел на сына, и в этом взгляде было всё: боль, неверие, гнев.       — Пап...       — Мы войдём, — сказал отец.       Коко отступил. Отец прошёл в гостиную, но не сел. Хиручия вошёл следом, молча закрыл за собой дверь и встал у стены. Его лицо было непроницаемым — профессиональная маска юриста, — но Коко видел, как ходят желваки на его скулах.       В гостиной повисла тишина. Отец стоял посреди комнаты и смотрел на вещи Леи, разбросанные повсюду. Её планшет на журнальном столике. Её зарядка, воткнутая в розетку. Её кружка — та самая, с дурацким котёнком, — на подлокотнике дивана. Её домашние тапочки у кресла. Он смотрел на всё это, и Коко видел, как до него доходит — медленно, неумолимо. Это не визит сестры. Это её дом.       — Я хочу, чтобы ты ответил мне честно, — заговорил отец. Голос его был тихим, почти спокойным, но каждое слово падало как камень. — Один раз. Как мужчина. Что между тобой и твоей сестрой?       Коко молчал. Отец сунул руку в карман пальто и вытащил конверт. Протянул сыну. Коко не взял — просто смотрел.       — Возьми.       Парень взял. Открыл. Фотографии — пять штук — скользнули в его ладонь. Он смотрел на них, и его лицо не менялось. Только пальцы, державшие снимки, сжались чуть сильнее.       — Где ты это взял? — спросил Коко глухо.       — Юки принесла их твоей матери, — ответил отец. — Сегодня. Твоя мать сейчас сидит дома и не может говорить. Она плачет уже три часа. Твоя бывшая девушка наняла детектива, чтобы следить за тобой и твоей сестрой. И знаешь, что я подумал, когда увидел это? — Он кивнул на фотографии, которые всё ещё были в руке Коко. — Я подумал: «Этого не может быть. Это ошибка. Это совпадение. Брат поцеловал сестру — да, необычно, но мы не знаем контекста». Я хотел приехать и спросить. Я хотел, чтобы ты посмотрел мне в глаза и сказал: «Пап, это неправда». И я бы поверил. Я бы выкинул эти снимки и забыл о них. Я бы сделал всё, чтобы эта женщина больше никогда не приблизилась к нашей семье.       Отец замолчал. Его руки, висевшие вдоль тела, чуть дрожали.       — Но ты молчишь, — продолжал он, и голос его надломился. — Ты стоишь и молчишь. Ты — мой сын, моя гордость. Я рассказывал о тебе всем. «Мой сын в двадцать семь лет управляет многомиллионными сделками. Мой сын — лучший в своём деле. Мой сын...»       Он осёкся.       — И ты... с ней. Со своей сестрой. Со своей близняшкой. С той девочкой, которую я держал на руках, когда вы родились. Вы лежали в одной кроватке, и я смотрел на вас и думал: «У меня родилось два чуда». А теперь ты... — Он не мог закончить. Слова застревали в горле. — Ты спал с ней?       Коко поднял глаза. В них не было страха. Только пустота — та самая, которая появлялась у него в моменты, когда он принимал самые сложные решения в своей жизни.       — Я не буду отвечать на этот вопрос.       — Ты уже ответил.       Отец покачнулся. Хиручия сделал шаг вперёд, готовый подхватить его, но отец выставил руку — стой, не надо. Он выпрямился и снова посмотрел на сына.       — Где она?       — Пап...       — Где. Она.       Дверь спальни открылась. Лея вышла — бледная, с красными от сдерживаемых слёз глазами, но с прямой спиной. Лея подошла быстрее к Коко и прижалась к его руке. Переплела пальцы.       — Я здесь.       Отец перевёл взгляд на неё. На дочь. На ту девочку, которую он когда-то носил на плечах, которая рисовала ему открытки на день рождения, которая плакала, когда он уезжал в командировки.       — Ты... — отец осёкся. — Ты тоже. Ты согласилась на это. Ты... моя дочь.       — Я люблю его, — сказала Лея. Голос её дрожал, но она не отводила взгляда. — Я знаю, как это звучит. Но я люблю его. И он любит меня. И это не...       — Замолчи.       Слово упало как пощёчина. Отец закрыл глаза. Его грудь тяжело вздымалась — он пытался дышать, пытался совладать с собой, пытался не закричать.       — Ты не понимаешь, что ты говоришь. Ты не понимаешь, что это значит. Вы... вы брат и сестра. Вы не можете... это неправильно. Это... — Он сжал кулаки. — Это грех.       — Мы никому не делаем больно, — тихо сказала Лея. — Мы просто...       — Вы делаете больно мне! — Голос отца сорвался на крик — впервые за весь разговор. — Вы делаете больно вашей матери! Она сидит сейчас дома и не знает, как ей жить дальше! Она думает, что она виновата! Что она что-то упустила! Что она недосмотрела! Вы... вы даже не подумали о нас! Вы не подумали ни о ком, кроме себя!       Он замолчал. Тишина звенела в ушах. Коко стоял не двигаясь. Лея прижалась к его плечу, и он обнял её — одной рукой, коротко, но достаточно, чтобы отец увидел этот жест.       — Это я, — сказал Коко. — Я начал. Я заставил её. Не трогай её. Делай со мной что хочешь. Но не трогай её.       Отец смотрел на него. На то, как он прикрывает сестру собой. На то, как дочь жмётся к нему — не в страхе, а в поиске защиты. На то, как их пальцы переплетаются.       — Ты заставил? — переспросил отец. — Ты?       — Да.       — И ты хочешь, чтобы я поверил? Глядя на неё? — Он кивнул на Лею, которая стояла рядом с братом не как жертва, а как равная. — Она не выглядит как человек, которого заставили. Она защищает тебя. Она любит тебя. И ты... — Он покачал головой. — Ты не заставлял её. Ты выбрал это. Вы оба выбрали это. Вы оба виноваты.       Он повернулся к Хиручии.       — Ты знал?       Хиручия медленно покачал головой. Его лицо всё ещё было маской, но голос прозвучал глухо, неестественно ровно.       — Я догадывался. Но не был уверен.       — И ты молчал?       — А что я должен был сказать? «Мама, папа, мне кажется, что Коко и Лея слишком близки»? — Хиручия наконец отлепился от стены. — У меня не было доказательств. Только ощущения.       Отец перевёл дыхание. Снова посмотрел на Коко и Лею — стоящих вместе, прижатых друг к другу, — и что-то в его лице изменилось. Горе сменилось решимостью.       — Ты, — сказал он Коко, — останешься здесь. Ты не прикоснёшься к ней. Ты не подойдёшь к ней. Ты не будешь с ней говорить. Пока я не решу, что делать дальше.       — Пап...       — Ты меня услышал?       — Да, но...       — А ты, — отец повернулся к Лее, — поедешь со мной. Сейчас. Я отвезу тебя в твою квартиру, и ты останешься там. Ты не выйдешь, пока я не разрешу. Ты не будешь звонить ему. Ты не будешь писать ему. Ты забудешь о том, что между вами было.       Лея замотала головой и вжалась сильнее в близнеца.       — Нет, нет, нет. Ты не отнимешь у меня брата. Ни за что, — бормотала девушка, и голос её был сдавленным, чужим. Её начало трясти — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая поднималась откуда-то изнутри и охватывала всё тело.       Она закрыла глаза. Зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна, и попыталась представить, что это сон. Что сейчас она проснётся в их постели, и Коко будет рядом, и его ладонь будет лежать на её талии, и ничего этого не было — ни фотографий, ни отца. Но пол под ногами был настоящим. И холод в груди был настоящим. И голос отца, только что сказавшего «ты не будешь с ним говорить», — настоящим.       Из глаз пошли слёзы — крупные, горячие, они катились по щекам и капали на воротник платья. Она не заметила, как отец оказался рядом. Просто в какой-то момент его руки сомкнулись на её плечах и разорвали её хватку на рубашке Коко. Лее показалось, что её ударили под дых. Воздух вышел из лёгких, и она забилась — не разумно, не осознанно, а так, как бьётся животное, попавшее в капкан. Её руки тянулись к Коко, пальцы цеплялись за воздух, за его рубашку, за что угодно — лишь бы не отпускать.       — Нет! Нет! Коко! Не бросай меня! — кричала сестра, и голос срывался на визг. — Коко!       Парень дёрнулся всем телом. Его мышцы напряглись, и он уже готов был оттолкнуть отца — резко, грубо, не думая о последствиях, — но Хиручия оказался быстрее. Старший брат встал между ними, и его ладонь вцепилась Коко в плечо — сильно, до боли, до хруста.       — Успокойся, — сказал Хиручия тихо, но в голосе его была сталь. — Ты сделаешь только хуже. Дальше может быть полиция. Ты же не хочешь огласки?       Коко замер. Его грудная клетка вздымалась от частого, рваного дыхания. Глаза — безумные, чёрные от ярости и отчаяния — смотрели мимо Хиручии, туда, где отец тащил Лею к выходу. Он видел, как она извивается, как пытается вырваться, как её пальцы скребут по рукавам отцовского пальто. Он видел слёзы на её лице. И ничего не мог сделать.       Отец тем временем силой вёл дочь к двери. Его лицо было каменным, но руки дрожали — Лея чувствовала эту дрожь даже сквозь ткань платья. Он не хотел этого. Он ненавидел себя за то, что делал. Но верил, что так правильно, верил, что спасает её.       В коридоре ждала охрана — двое мужчин в строгих костюмах, с непроницаемыми лицами. Отец вручил им дочь, и она оказалась в чужих руках — крепких, безжалостных.       — Заберите её планшет для работы, а телефон оставьте, — приказал отец. Голос его был глухим, механическим, словно он сам не верил в то, что говорил. — Пусть посидит у себя дома. Отвезите её и не выпускайте.       Охрана кивнула. Один из них скрылся в квартире и через минуту вернулся с планшетом в руке. Лея рванулась, увидев его, — это была не просто техника, это была её работа, её жизнь, её связь с внешним миром, — но её удержали.       — Коко! — закричала она снова, и голос её сорвался на хрип. — Коко, пожалуйста!       Он сделал шаг вперёд. Хиручия сжал его плечо ещё сильнее.       — Не сейчас, — прошептал старший брат. — Я тебе обещаю — не сейчас. Я что-нибудь придумаю. Но не сейчас. Дай ему остыть. Дай мне время.       Коко ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел, как её уводят. Как сестра спотыкается на пороге. Как её волосы — те самые, которые он гладил сегодня утром, — разметались по плечам. Как дверь закрывается за ней, отрезая его от неё. От его сестры. От его любви. От его жизни.       Дверь закрылась с тихим щелчком. В квартире повисла тишина — такая густая и тяжёлая, что, казалось, её можно было резать ножом. Коко стоял неподвижно, глядя на дверь, за которой только что исчезла Лея. Его руки, сжатые в кулаки, побелели. На скулах ходили желваки. Он не плакал, но что-то внутри него кричало так громко, что этот крик, наверное, был слышен на другом конце Токио.       Лею привезли в её квартиру. Всю дорогу она извивалась и пыталась вырваться — руки охраны держали её крепко, но девушка всё равно билась, как птица, попавшая в силки. Она кричала, умоляла, пыталась вывернуться из хватки, но её только крепче прижимали к сиденью.       Охрана была непреклонна. Они поднялись с ней на лифте, и каждый этаж, каждый звонок лифта звучал как приговор. Дверь квартиры открылась. Её втолкнули внутрь — не грубо, но твёрдо, без тени сомнения. Один из мужчин передал ей планшет.       — Телефон останется у нас. Распоряжение вашего отца.       Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.       Лея выронила планшет. Он упал на паркет с глухим стуком, и экран погас раньше, чем она успела подумать о работе. Всё, что существовало сейчас в её мире, — это закрытая дверь.       — Откройте! — девушка ударила ладонями по дереву. — Умоляю! Выпустите меня!       Голос сорвался на крик, и эхо заметалось по пустой прихожей. Тишина с той стороны была страшнее любого ответа.       — Папа! — закричала она, и слово это вырвалось из горла с такой болью, с такой детской, отчаянной надеждой, что Лея сама не узнала своего голоса. — Папочка!       Никто не ответил.       Она билась в дверь ещё несколько минут — или часов? — она не знала. Слёзы заливали лицо, и девушка не вытирала их. Костяшки пальцев покраснели, потом побелели, потом покрылись ссадинами — она колотила в дверь, пока кожа не лопнула и не выступила кровь. Но боли не было. Было только то, что внутри — огромное, чёрное, разрывающее грудную клетку изнутри.       Голос осип. Сначала он стал хриплым, потом — шёпотом, потом исчез совсем. Лея сползла по двери на пол. Паркет был холодным, но девушка не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала, кроме этой разрывающей пустоты там, где раньше был Коко.       Она не знала, сколько пролежала так. Время перестало существовать. Секунды превращались в часы, часы — в вечность. Она то ли спала, то ли теряла сознание — трудно было сказать.       Потом, каким-то чудом, Лея заставила себя подняться. Опираясь на стену, шатаясь, как сломанная кукла, добрела до ванной. Включила воду — холодную, до упора, — и плеснула в лицо. Вода смешалась со слезами и кровью с разбитых костяшек, окрасилась в бледно-розовый и стекла в раковину.       Зеркало. Она подняла глаза и не узнала себя. Лицо было чужим — опухшим, бледным, с красными прожилками в глазах и искусанными в кровь губами. Она выглядела как человек, которого разорвали пополам и сказали жить так.       Её близнец. Её жизнь. Её вторая половина.       Они всегда были вместе. Всегда. С самого первого вдоха. Их разлучили впервые за двадцать семь лет, и это убивало её в прямом смысле — она чувствовала, как что-то внутри умирает, как рвутся какие-то невидимые нити, связывавшие её с Коко.       Желудок скрутило спазмом. Она едва успела добежать до унитаза — её вывернуло. Тело содрогалось в конвульсиях, хотя в желудке ничего не было — только желчь и горе. Она стояла на коленях на холодном кафеле, и её рвало до тех пор, пока мышцы живота не заболели, пока дыхание не перехватило.       Потом накатила дрожь — крупная, сотрясающая всё тело, заставляющая зубы стучать, а пальцы сжиматься в кулаки. Она не могла её остановить или контролировать. Дрожь шла откуда-то изнутри, из самой сердцевины, и Лея поняла: это её тело реагирует на потерю. Так, как реагировало бы на ампутацию.       Секунда превращалась в часы. Ничего больше не существовало — ни Токио за окном, ни манги, ни работы, ни мира. Лишь боль, которая расщепляла её на атомы, разбирала на молекулы, стирала из реальности.       Лея легла на кафель. Плитка была ледяной, и это было правильно — жар внутри неё требовал холода. Девушка свернулась калачиком, подтянув колени к груди, обхватив себя руками, потому что больше обнять её было некому. Ей казалось, что она отключилась. Провалилась в темноту. Но с периодичностью Лея выныривала обратно — в бреду, в полузабытьи, не понимая, где находится и что случилось. На несколько секунд реальность возвращалась — вместе с болью, вместе с памятью, вместе с именем, которое она шептала пересохшими губами, — а потом снова тьма забирала её.       И снова отключалась.       И снова просыпалась в бреду.