6. Засохшие шипы

Он ждал у фонтана с половины восьмого. Ромашки за спиной — маленький, почти смешной букет, перевязанный простой бечёвкой. Драко крутил стебли в пальцах, чувствуя, как влажная земля у основания цветов холодит ладонь. Он никогда не дарил цветы. Дамиан в своё время смеялся: «Кому ты их будешь дарить? Своим гитарам?» Теперь вот — дарит. И трясётся, как первоклассник перед контрольной. Луми появилась из-за поворота ровно в пять минут девятого. Драко сначала подумал, что обознался — слишком легко, почти бесшумно она двигалась, сливаясь с сумеречным светом. Но нет, это была она: его чёрная футболка, поверх неё расстёгнутая серая толстовка, джинсы, кеды. Волосы чуть влажные — будто только что из душа, чёлка зачесана на бок, макияж свежий, чёрные стрелки снова острые, как бритва. В руках ничего, кроме маленького рюкзака за спиной. — Ты рано, — сказала она, подходя. — Нет, ты немного опоздала, — ответил Драко, показывая время на экране телефона. Не с намерением отчитать, просто как факт — ведь Луми любит такое. — На пять минут. — Не так уж и много. Она остановилась напротив, и её взгляд упал на его руки, спрятанные за спиной. Луми прищурилась — Драко уже знал этот жест. Предупреждение. — Я же говорила про цветы. — Это не цветы, — только после Драко понял суть сказанного. — То есть, да цветы, но ромашки можно дарить и просто так. Без повода. Без подтекста. — Ромашки, — эхом повторила Луми. Он вытащил букет из-за спины. Ромашки смотрели на неё десятками белых глаз, жёлтые сердечки горели в свете фонаря, который наконец решился зажечься. Луми смотрела на букет. — Они… — она запнулась, и это была та самая трещина в маске, которую Драко так любил и боялся. — Они живые. Не магазинные? — Я сам собрал, — признался он. — Утром. Там, за домом, где поле. Дамиан сказал, что это бред, но… — Дамиан много чего говорит, — перебила Луми. Она протянула руку и взяла ромашки. Осторожно, кончиками пальцев, будто боялась сломать. Поднесла к лицу, вдохнула. Драко смотрел, как её ресницы дрогнули. — Пахнет летом, — сказала она тихо. — На дворе сентябрь. — Нашёлся тут умный! — Она опустила букет, прижимая его к груди, и посмотрела на Драко. — Куда идём? — Я подумал… — он засунул руки в карманы джинсов, пытаясь выглядеть непринуждённо, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Может, в парк? К набережной? Там сейчас красиво. И не так много людей. — А почему не ресторан? — уточнила Луми. — Нет. — Кино? — Нет. Она подняла бровь. — А что тогда? Почему нет? — Прогулка, — сказал Драко. — Просто… ходить и говорить. Я ничего про тебя не знаю, Луми. Совсем. Какая у тебя любимая музыка? Что ты ешь на завтрак? Боишься ли ты темноты? — Он замолчал на секунду, потом добавил тише: — Я хочу узнать. Не в комнате с гитарами. Не между репетициями. Просто… узнать. Луми молчала долго. Драко уже начал считать про себя, чтобы успокоить взбунтовавшееся сердце. — Хорошо, — сказала она наконец. — Но тогда и ты отвечать будешь. — На что? — На всё, что я спрошу. — Договорились. Она кивнула и пошла вперёд, огибая фонтан. Драко догнал её через два шага. — Идём, — бросила она через плечо. — Покажу тебе, как надо гулять. — Ты же сказала, что никогда ни с кем не гуляла, — напомнил он. — Не гуляла. — Она замедлила шаг, поравнялась с ним, и Драко заметил, что она прижимает ромашки к груди всё так же бережно. — Но я много хожу одна. Это почти одно и то же. Просто теперь есть кто-то рядом. И она чуть-чуть — на полпальца — коснулась его локтя. Может, он даже не заметил.

***

Парк встретил их запахом мокрой листвы и тихим шорохом шин по мокрому асфальту — днём прошёл небольшой дождь, и дорожки ещё не просохли. Фонари висели над головами, как тусклые луны, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Редкие прохожие обходили их стороной — пара с коляской, бегун в яркой куртке, старушка с собачкой. Драко чувствовал себя неловко. Руки не знали, куда деваться — то в карманы, то наружу, то сцепить за спиной. Луми рядом шла спокойно, почти бесшумно, и её присутствие одновременно успокаивало и сводило с ума. — Ты нервничаешь, — сказала она, не глядя на него. — Нет. — Я вижу и чувствую это за километр. Он выдохнул. — Хорошо. Нервничаю. Я не знаю, как это делается. — Как что? — Ну… — он замялся. — Гулять. С девушкой. На свидании. — Это свидание? — Луми повернула к нему голову. Чёлка упала на глаз, и он снова увидел этот взгляд — прямой, беззащитный в своей откровенности. — А ты как думаешь? — спросил он в ответ, боясь услышать ответ. Она подумала. — Я думаю, что человек, который сам собирает ромашки в поле, не делает это «просто так», — сказала она медленно. — Поэтому да. Наверное, свидание. Драко почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно колючее. Чувствовал небольшой подвох — что его разум не до конца понял девушку, а уже обрадовался. — И ты согласилась? — Я согласилась погулять, — поправила Луми. — А то, как это называется… мне всё равно. Главное, чтобы было не скучно. — А тебе не скучно? Она остановилась. Посмотрела на него снизу вверх — он был выше на голову, и ей приходилось запрокидывать лицо, чтобы видеть его глаза. В свете фонаря разводы чёрной подводки казались двумя крыльями, готовыми взлететь. — Пока нет, — сказала она. — Но ты ещё не начал рассказывать о себе. А я любопытная. — Ты? — не поверил Драко. — Любопытная? Ты никогда ни о чём не спрашиваешь. — Я молчу, когда не хочу показывать, что мне интересно, — ответила Луми так просто, будто говорила о погоде. — Это разные вещи. Она пошла дальше, и Драко понадобилось несколько секунд, чтобы переварить услышанное. — То есть… — он догнал её. — Тебе было интересно всё это время? Про меня? — Не всё, — отрезала Луми. — Но многое. Например, почему ты играешь именно на гитаре, а не на чём-то ещё. Почему ты поёшь так, будто у тебя внутри кто-то умирает. И почему ты смотришь на меня так, будто я — единственная вещь в комнате, которую ты видишь. Драко споткнулся на ровном месте. Буквально. Нога зацепилась за корягу, он дёрнулся, чуть не упал, но удержал равновесие в последний момент. Луми даже не вздрогнула. — Аккуратнее, — сказала она с лёгкой насмешкой в голосе. — Ты… — он выдохнул, пытаясь вернуть дыхание в норму. — Ты не можешь просто так говорить такие вещи. — Почему? — Потому что у людей останавливается сердце. — У тебя не остановилось, — заметила Луми. — Ты красный, но живой. Драко закрыл лицо ладонями и засмеялся — нервно, привлекая внимание пробегающей мимо собачки. — Ты невозможна, — сказал он, окончательно выпрямившись и поравнявшись с девушкой. — Знаю, — с ноткой нечитаемой гордости ответила девушка. Они вышли к набережной. Река лежала перед ними чёрной, блестящей лентой, в которой отражались огни противоположного берега — маленькие, дрожащие, похожие на россыпь далёких звёзд. Скамейки стояли пустые, только пара утят возилась у кромки воды. Луми подошла к перилам, положила букет ромашек рядом на каменный парапет и оперлась локтями. Драко встал рядом. — Теперь ты, — сказала она, глядя на воду. — Что — я? — Рассказывай. Про гитару. Почему она? Драко задумался. Вопрос казался простым, но ответ уходил корнями в детство, в те времена, когда они с Дамианом были просто двумя мальчишками из музыкальной семьи, а не будущими металлистами. — Отец играл, — сказал он. — На акустике. По вечерам садился на крыльце и пел что-то тихое, не наше. Народное. Дамиану это не нравилось, он хотел тяжести, хотел драйва. А я… я просто сидел рядом и слушал. Мне нравились пальцы отца на грифе. Как они двигались. Быстро, но спокойно. Как будто он разговаривал с инструментом. — А сейчас? — спросила Луми тихо. — Сейчас отец не играет. Руки болят. Но гитара осталась. Та самая, старая. Я храню её в подвале, рядом с твоими барабанами. — Он усмехнулся. — Наверное, стоит поставить твои барабаны в комнату на долгосрочную перспективу. Луми молчала. Драко покосился на неё — она смотрела на воду, но в её лице было что-то новое. Мягкое. Почти нежное. — А у меня дед играл на барабанах, — сказала она. — Тот самый, который подарил установку. Он говорил, что барабаны — это сердце музыки. Без них всё — просто шум. А с ними — пульс. Жизнь. — Умный был дед, — повторил Драко свою старую фразу, которую сказал тогда, в подвале. — Да, — согласилась Луми. — Умный. И злой. И правильный. Он умер, когда мне было пятнадцать. Я играла на его похоронах. Тихий марш, без усиления. Просто палочки по пластику. Люди плакали. А я не могла. Дед не любил слёз, но хотел звук ударных на своём прощании. Драко смотрел на неё и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Она никогда не говорила так много. Никогда не открывалась так — добровольно, без принуждения. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что рассказала. Луми пожала плечом. — Ты спросил о гитаре. Я спросила о барабанах. Мы в расчёте. — Это не расчёт, — возразил Драко. — Это разговор. — Для меня одно и то же. Он не стал спорить. Просто стоял рядом, чувствуя, как вечерний ветер с реки шевелит её волосы — короткие, белые, мягкие. Ему хотелось протянуть руку и убрать чёлку с её лица. Или коснуться пальцами её пальцев, лежащих на парапете. Он не сделал ни того, ни другого. Пока. — А что ты слушаешь, когда остаёшься одна? — спросил он. — Не то, что играешь. А то, что внутри. Для себя. Луми задумалась. — Пост-рок, — сказала она наконец. — Иногда джаз. Иногда вообще тишину. — Пост-рок? — удивился Драко. — Я думал ты за чистый металл. — Я играю металл. Это не значит, что я его слушаю. — Она повернулась к ним. — А ты? Что насчёт тебя? — Блюз, — признался Драко. — Старый, чёрный блюз. Дамиан смеётся, говорит, что я в прошлой жизни был чернокожим из Луизианы. Но когда никто не слышит, я включаю Howlin' Wolf и просто… чувствую. — Покажешь как-нибудь? — спросила Луми. — Что? — Как ты чувствуешь. Что для тебя эта песня. Драко посмотрел на неё. В полумраке её глаза казались двумя чёрными озёрами — глубокими, бездонными, и в них отражались огни противоположного берега. — Покажу, — сказал он. — Обязательно. Луми кивнула. Отвернулась к реке. Но Драко заметил, как её пальцы на парапете чуть сдвинулись в его сторону. Миллиметр. Два. Не касаясь. Он протянул свою руку. Осторожно, медленно, давая ей возможность отступить, если захочет. Его мизинец коснулся её мизинца — холодного, чуть шершавого от мозолей. Луми не отдёрнула руку. — Ты замёрзла? — спросил он тихо. — Немного, — ответила она. Он переплёл свои пальцы с её. Легко, почти невесомо, так, чтобы она могла разорвать этот контакт одним движением. Она не разорвала. — Твои руки тёплые, — сказала она. — У вокалистов всегда тёплые руки, — соврал он. — Говорят, от дыхания. — Не сочиняй, — сказала она в который раз, но в голосе не было прежней резкости. Только усталая, почти ласковая насмешка. — Вру, — согласился Драко. Они стояли так, глядя на реку. Ромашки лежали рядом, белые пятна на тёмном камне. Ветер стих, и наступила настоящая вечерняя тишина — та, в которой слышно, как бьётся чужое сердце. Или своё собственное, слишком громкое. — Луми, — сказал Драко. — М? — Я рад, что ты пришла в тот день. К Дамиану на урок. — Я знаю, — ответила она. — Откуда? — Ты сказал это своими глазами. В первый же раз, когда открыл дверь. Драко замер. — Так заметно? — Только для меня, — ответила Луми, и в её голосе впервые прозвучало что-то, что он никогда раньше не слышал. Смущение. Робость. Чувство, которое она не умела прятать за маской, потому что никогда его не испытывала. — И для Дамиана. Но он всё замечает. — Дамиан — это отдельная история, — выдохнул Драко. — Дамиан — это свидетель, — поправила Луми. — На случай, если ты решишь, что тебе всё приснилось. Драко повернулся к ней. Полностью, всем телом. Она подняла голову, встречая его взгляд. Их разделяло несколько сантиметров — расстояние, которое можно было преодолеть одним движением, но которое казалось бесконечным. — Мне не приснилось, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. И ничего больше не добавила. Они простояли так ещё долго. Пока фонари не стали гореть ярче, пока утки не уплыли в темноту, пока первые звёзды не проступили сквозь облака. Драко не отпускал её руки. Луми не отпускала его. А ромашки смотрели на них со стороны, и, наверное, улыбались — по-цветочному, белыми лепестками.

***

Домой Драко вернулся в первом часу ночи. Дамиан ждал его на кухне — не спал, пил чай и читал что-то в телефоне. Увидел брата, отложил телефон и уставился на него с видом следователя на допросе. — Ну? — сказал он. — Что «ну»? — Драко сел напротив, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, а вместе с ней — тепло, разлитое по всему телу. — Как прошло? Вы целовались? Она говорила? Ты говорил? Что вы делали? Почти пять часов, Драко, я уже хотел звонить в полицию. — Мы гуляли, — сказал Драко, пряча улыбку в кружку с чаем, которую Дамиан предусмотрительно поставил перед ним. — По парку. Потом на набережной. Разговаривали. — О чём? — О музыке. О детстве. О её деде. О моём отце. Дамиан присвистнул. — Серьёзно? Она рассказывала о своих родственниках? — Да. — Драко поднял глаза на брата. — Она… она другая, когда мы одни. Не такая холодная. Она просто не умеет показывать. Но если слушать — она говорит. Много и по-настоящему. — А ты? — спросил Дамиан тише. — А что я? — Ты говорил? По-настоящему? Драко кивнул. — Я сказал, что рад, что она пришла. Что заметил её с первого дня. Что… — он замолчал, допивая чай. — Что мне не приснилось. — И она? — Она сказала, что знает. Дамиан откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и некоторое время просто смотрел на брата с выражением, которое трудно было назвать иначе как отеческим. — Драко, — сказал он наконец. — Ты в порядке? — Да, — Драко улыбнулся — широко, искренне, так, как не улыбался, наверное, с тех пор, как они начали играть вместе. — Я в порядке, брат. Впервые за долгое время — правда в порядке. Дамиан не стал больше ничего спрашивать. Просто хлопнул брата по плечу, забрал пустую кружку и ушёл в свою комнату. Но в дверях обернулся. — Ромашки, значит, — сказал он. — Ромашки, — кивнул Драко. — Хороший выбор, брат. Она похожа на ромашку. Только с шипами. — Это у роз шипы, — поправил Драко. — У неё они тоже есть. Просто ты их больше не чувствуешь. Дверь закрылась. Драко остался сидеть в темноте кухни, глядя в окно на звёзды, и думал о том, как холодные пальцы лежали в его тёплой ладони, и как это было правильно. Как будто так и должно быть. Всегда.