7. Слёзы небес

Дождь шёл вторые сутки. Серое, бесконечное, липкое небо давило на город, как бетонная плита. Вода текла по стёклам электрички сплошными потоками, размывая очертания деревьев, домов, проводов. Вагон качало на стыках рельсов, и Луми качало вместе с ним — в такт, механически, как маятник, который вот-вот остановится. Она сидела у окна, прижимая к коленям рюкзак, в котором лежали палочки и больше ничего. Сменной одежды не было — толстовка промокла насквозь, пока она шла от дома до станции, джинсы прилипли к ногам холодной тканью, кеды хлюпали при каждом шаге. Зонт она сломала вчера. Ветром вывернуло наизнанку, спицы треснули, и Луми просто выбросила его в ближайшую урну, даже не выругавшись. Не было сил. Вчера она не спала, сегодня не ела, а завтра концерт. Пальцы на правой руке болели — она переиграла накануне, била по пластику с такой силой, что соседи снизу стучали по батареям. Луми не остановилась. Она не могла остановиться, потому что внутри что-то жгло, грызло, не давало дышать. Страх. Не просто волнение — липкий, животный ужас, от которого сводило живот и подкашивались ноги, когда она думала о завтрашней сцене. Люди будут смотреть. Много людей. Незнакомых и чужих. Она выйдет на сцену, сядет за установку — и все эти глаза уставятся на неё. Будут оценивать, сравнивать находить ошибки. Или, что ещё хуже, — не заметят вовсе, потому что барабанщик всегда на заднем плане, тень за спиной вокалиста. А Драко будет впереди, в центре. Красивый, рыжий, с гитарой, с голосом, который разрывает тишину. Она — в тени. Как всегда. Луми сжала пальцы в кулак, разжала. Боль в суставах отозвалась тупой пульсацией. Она не хотела признаваться даже себе, что боится не только сцены. Она боялась, что завтра что-то пойдёт не так. Что она ошибётся, подведёт их. Что Драко посмотрит на неё не с гордостью, а с разочарованием. Она не вынесет этого взгляда. Лучше бы он вообще на неё не смотрел. Не ври себе, — сказал внутренний голос, подозрительно похожий на её собственный, но злее, грубее. — Ты хочешь, чтобы он смотрел. Ты живёшь этим взглядом последние недели. Без него ты — пустое место за барабанами. Электричка замедлила ход, объявила станцию. Луми встала, подхватила рюкзак и шагнула в мокрый, холодный воздух перрона. До дома братьев — двадцать минут пешком. Под дождём, без зонта. Она шла быстро, не прячась, но и не ускоряясь. Вода затекала за воротник, холодными пальцами скользила по шее, по позвоночнику. Луми не обращала внимания. Она думала о завтрашнем вечере — о том, как сядет за установку, как поднимет палочки, как сделает первый удар. И как в этот первый удар вложит всё — весь свой страх, всю злость, всю боль, всё, что не могла сказать словами. А потом сломается.

***

Дверь открыл Дамиан. Он хотел сказать что-то приветственное, но увидел Луми — промокшую до нитки, бледную, с тёмными кругами под глазами от стершейся подводки — и слова застряли в горле. — Твою мать, — сказал он вместо приветствия. — Ты под дождём шла? — Электричка не ходит до следующей станции, там ремонт путей, — ответила Луми, входя в прихожую и оставляя за собой лужицу. — Пришлось идти пешком. — Двадцать минут? Под ливнем? — Двадцать пять. Я не бежала. Дамиан покачал головой, стянул с неё рюкзак, повесил на крючок, начал расстёгивать её толстовку, не спрашивая разрешения. — Я сама, — сказала Луми, отстраняясь. — Не спорь. Ты синяя. Иди в ванную, грей воду. Драко! — крикнул он в сторону гостиной. — Драко, у нас чрезвычайная ситуация! Из глубины дома послышались шаги, и в проёме появился Драко — взъерошенный, в своей серой кофте с закатанными рукавами, с гитарным медиатором в зубах. Увидел Луми, вынул медиатор, выронил его на пол. — Я в порядке, — перебила Луми Драко, который даже ничего не сказал — Просто мокрая. — Ты не в порядке, — сказал Драко, делая шаг к ней. — Ты дрожишь. Луми посмотрела на свои руки — и правда, пальцы тряслись. Не от холода. От напряжения, которое копилось внутри последние дни и теперь рвалось наружу, как слишком сильно натянутая струна. — Я в порядке, — повторила она, но голос дрогнул. Дамиан переглянулся с братом — быстро, по-своему, без слов. — Иди в душ, — сказал старший. — Горячая вода, сменная одежда. Драко, найди ей что-нибудь сухое. — Найдётся, — кивнул Драко и пошёл наверх. Луми хотела возразить — привычное, рефлекторное «не надо», — но не смогла. Зубы начали выбивать дробь, и она поняла, что если сейчас не согреется, то завтра у неё будет температура и никакого концерта. Никакого концерта. Мысль ударила где-то под дых — острой, неожиданной болью. Она не может его пропустить. Не после всего. Не после того, как Драко смотрел на неё на набережной, как держал за руку, как впервые она ощутила что то нежное. Она не может его подвести, Даже если внутри всё сжимается от страха.

***

Душ помог. Не полностью — дрожь не проходила, но теперь это была не холодная дрожь, а нервная. Луми стояла перед зеркалом в ванной, завёрнутая в махровое полотенце, и смотрела на своё отражение — бледное, с размазавшейся подводкой, похожее на призрака. Чёрные потёки тянулись от глаз к скулам, как слёзы, которых не было. Она смыла их холодной водой. Потом ещё раз. Потом просто уставилась в пустоту. Что ты делаешь? — спросила она себя. — Ты не умеешь быть с кем-то. Ты не умеешь быть на сцене, быть… живой. За дверью послышался осторожный стук. — Луми? — голос Драко, приглушённый деревом. — Я принёс одежду. Кладу на стул у двери, ладно? — Хорошо, — ответила она хрипло. Шаги удалились. Луми открыла дверь, забрала вещи. Серая мягкая кофта, спортивные штаны с завязками, чистые носки. И его футболка. Почти такая же, как та, которую она забрала себе после второй ночевки у братьев. Луми прижала футболку к лицу, вдохнула — и на миг показалось, что всё будет хорошо. А на следующий — что ничего не будет. Она оделась, вышла в коридор. Драко ждал внизу, у лестницы, прислонившись плечом к стене. Увидел её — огромную в чужих вещах, босую, с мокрыми волосами, без грамма косметики на лице — и замер. — Ты… — сказал он и замолчал. — Что? — спросила Луми, спускаясь по ступенькам. Пол был холодным, но она не чувствовала. — Ничего. — Он отвёл взгляд, но тут же вернул. — Ты красивая. В первый раз не вру. Луми остановилась на нижней ступеньке, оказавшись с ним почти на одном уровне. Драко протянул руку, убрал мокрую чёлку с её лица. Пальцы задержались на виске, скользнули по скуле. — Что случилось? — спросил он тихо. — За эти два дня. Что-то случилось. — Ничего, — ответила Луми. — Это неправда. — Он убрал руку, но не отошёл. — Ты звонила мне вчера вечером. Сбросила после первого гудка. — Пальцем задела, — соврала Луми. — Ты не задеваешь пальцем. Ты всё делаешь намеренно, даже ошибки. — Драко наклонил голову, заглядывая ей в глаза. — Луми, Пожалуйста. Скажи, что с тобой. Она молчала. Смотрела куда-то в сторону, на стену, на плакат с их первой группой, на трещину в штукатурке — куда угодно, только не на него. Потому что если она посмотрит на него сейчас, то всё расскажет. А рассказывать страшно. — Завтра концерт, — выдавила она наконец. — Я знаю. — Я боюсь. Драко молчал, давая ей договорить. — Я не просто боюсь, — Луми сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Я… у меня внутри всё сжимается, когда я думаю об этом. Я не могу дышать, не могу спать. Я играла вчера так, что соседи стучали. — Она перевела дыхание. — Я не готова. Я сделаю ошибку, собьюсь и вы все будете смотреть на меня, и я это не вынесу. — Луми… — Я не умею быть на виду, — перебила она. Голос сорвался, стал выше, тоньше, почти жалобным — таким, каким она никогда не позволяла ему быть. — я всегда была в тени. Сзади, за установкой меня не видно, ты же знаешь. Барабанщика не замечают, пока он не ошибается. А я завтра буду ошибаться, обязательно, чувствую. Это как… как проклятие. — Ты не будешь ошибаться, — сказал Драко. — Откуда ты знаешь?! — Потому что ты Луми, — ответил он. — Потому что ты играешь лучше всех, кого я слышал. Потому что ты выучила наши песни быстрее, чем мы их написали. Потому что ты не умеешь ошибаться в музыке. Ты сама мне говорила. — В музыке — нет, — почти прошептала она. — В жизни — постоянно. Драко шагнул к ней, взял её сжатые кулаки в свои ладони, осторожно разжал. На ладонях остались красные полумесяцы от ногтей. Он погладил их большими пальцами — медленно, успокаивающе. — Ты боишься сцены, — сказал он. — Я тоже боялся. До недавних пор боялся. Каждый раз, когда выхожу к микрофону, внутри всё переворачивается. А потом я начинаю петь, и страх уходит. Потому что музыка сильнее. — Это не помогает, — сказала Луми. — То, что ты говоришь. — А что поможет? Она наконец подняла на него глаза. В них не было слёз, но было что-то худшее — пустота. Та самая пустота, которую он увидел в первый день. Маска, за которой она пряталась годами. — Не знаю, — ответила она честно. — Ничего, наверное. Драко сжал её руки крепче. — Тогда слушай меня, — сказал он твёрдо, не оставляя ей выбора. — Ты выйдешь на сцену. Сядешь за установку. И сыграешь так, как играла в подвале. Как в тот первый раз, когда я тебя услышал. Помнишь? Ты была злая, свободная, живая. Ты разговаривала с барабанами на том языке, который понимаю только я. — Он замолчал на секунду. — Завтра ты будешь играть не для зала, не для людей, даже не для меня. Ты будешь играть для себя. Для той девчонки, которая в двенадцать лет села за дедовскую установку и поняла, что это — её жизнь. Луми смотрела на него. Дышала часто, поверхностно, грудь ходила ходуном под его футболкой. — А если я собьюсь? — спросила она. — Не собьёшься. — А если? — Тогда я подстроюсь, — Драко усмехнулся краешком губ. — Я за гитарой. У меня есть секунда, чтобы сменить ритм. Я справлюсь. — Ты обещаешь? — Клянусь своей гитарой. Она выдохнула. Не улыбнулась — для улыбки ещё не пришло время. Но напряжение в плечах чуть-чуть спало. — Ты идиот, — сказала Луми. — Мы оба, — поправил Драко. — Я не… — она запнулась. — Я не умею быть чьей-то. — Научишься. — Ты слишком самоуверенный. — Это ты мне уже говорила, придумай что-нибудь пооригинальнее. Он всё ещё держал её руки. Луми посмотрела на их сплетённые пальцы — его большие, с длинными пальцами гитариста, её маленькие, с вечными мозолями на подушечках. — Драко, — сказала она. — М? — А если я не только на сцене боюсь? Если я боюсь всего? Того, что будет завтра после концерта. Что я не справлюсь не только с музыкой, но и с… — она не договорила, проглотила слова, как горькую таблетку. — С людьми? — закончил за неё Драко. — С чувствами, — выдохнула Луми. — Своими. Я не знаю, что с ними делать. Они лезут, когда я не жду. Я злюсь на себя за это. хочу быть как раньше — просто бить в барабаны и ничего не чувствовать. А теперь я чувствую всё. Слишком много. Драко заткнул поток её мыслей быстрым поцелуем. Небрежным и не планируемым, своими руками обхватив её лицо. От прошлого гитариста, что боялся лишний раз заговорить с девушкой, не осталось ни следа. Луми не успела ни ответить, ни оттолкнуть. Дыхание гитариста сбилось, но он продолжил говорить, вернув её руки в свои, смотря ей в глаза. Того страха от жестоких холодных глаз больше не было, перед ним была только смущенная и сбитая с мысли девушка. — Больно, — согласился он. — Мне тоже больно. Я не спал две ночи, думал о тебе. О том, что скажу завтра перед концертом. Что сделаю, если ты уйдёшь. Что буду делать, если ты останешься. — Он отпустил её руки, снова провёл ладонью по её щеке — холодной, мокрой от ещё не высохших волос. — Мы оба не умеем, но мы можем научиться вместе. Не сразу и не быстро, но вместе. Луми закрыла глаза. Прислонилась лбом к его груди — устало, беззащитно, как ребёнок. — Хорошо, — сказала она глухо. — Ты пахнешь дождём, — ответил Драко, обнимая её. Так они и стояли посреди коридора — мокрая, босая, в чужой одежде, и рыжий, взъерошенный, в старой кофте. Дамиан выглянул из гостиной, увидел их, тихо выдохнул и ушёл на кухню, делая вид, что ему срочно понадобилось переставить кружки. А дождь за окном всё шёл. Стучал по крыше, по стеклам, по подоконникам. И казалось, что вместе с ним стучит чьё-то большое, встревоженное сердце.

***

Репетиция началась с задержкой. Луми долго настраивала установку — водила палочками по пластикам, вслушивалась в резонанс, поправляла крепления. Пальцы слушались плохо, дрожали, но она не останавливалась. Драко молча ждал у микрофона, перебирал струны, смотрел на неё. Дамиан сидел на подоконнике, обхватив кружку с чаем, и не лез. — Готова? — спросил Драко, когда Луми наконец подняла глаза. — Нет, — ответила она. — Но начинай. Я подхвачу. Он начал. Вступление было медленным, тягучим — гитарный перебор, под который Луми должна была войти через восемь тактов. Она считала про себя, стучала палочкой по колену, ждала. На четвёртом она ударила — и промахнулась. Не туда, не в тот пластик, не в тот ритм. Звук вышел глухим, скомканным и неправильным. Она замерла. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как мокрое одеяло. — Ещё раз, — сказала Луми, не поднимая глаз. Драко начал сначала. На этот раз она вошла точно — и даже добавила свой рисунок, короткую импровизацию между тактами. Драко улыбнулся — она не видела, но он улыбнулся. Первую песню сыграли чисто. Вторую — почти. На третьей Луми сбилась на переходе, сжала палочки так, что побелели костяшки, и продолжила, как ни в чём не бывало. — Хорошо, — сказал Дамиан, когда они закончили. — Но можно лучше. — Я знаю, — бросила Луми,будто эти безобидные слова полностью обесценивали её. Хотя она знала, что Дамиан не это имел ввиду. Она играла зло. Каждый удар был ударом — не по пластику, а по страху, который сидел внутри. Она вкладывала в барабаны всю свою боль, всю свою неуверенность, всю свою злость на себя за то, что боится. К концу репетиции её футболка промокла от пота, а ладони горели огнём. — Перерыв, — объявил Дамиан, видя, что она вот-вот сломает палочки. Луми откинулась на стуле, закрыла глаза. Дышала тяжело, с присвистом. Драко подошёл к ней, сел на пол у установки — прямо под тарелки, рискуя получить по голове, если она решит продолжить. — Ты злая, — сказал он. — Я и сама вижу. — Это хорошо. Она открыла глаза, посмотрела на него сверху вниз. — Это не хорошо. Я злюсь на себя, За то, что не могу и что боюсь. За то, что ты на меня смотришь, а я… — Она замолчала, стиснула зубы. — А ты что? — А я ничего не могу с этим сделать, — выдохнула Луми. — Ты смотришь на меня, а я хочу провалиться сквозь землю. И одновременно — никогда не уходить. Драко поднялся, встал перед ней, взял её лицо в ладони — она не сопротивлялась, только смотрела своими чёрными глазами, в которых теперь вместо пустоты горел огонь. Злой, отчаянный, живой. — Посмотри на меня, — сказал он. — Прямо сейчас и не отводи взгляд. Она смотрела. Не отводила. — Завтра на сцене будет то же самое. Ты будешь смотреть на меня, а я — на тебя. И никого другого не существует. Только мы, музыка и этот момент. Ты поняла? —объяснял и спросил Драко приказным тоном. — Поняла, — прошептала Луми. — Повтори. — Я поняла, — громче. — Хорошо. — Он отпустил её лицо, отступил на шаг. — Тогда, доигрываем? Последнюю песню она отыграла так, что Дамиан присвистнул, а Драко чуть не сфальшивил, потому что смотрел на неё и забывал вступать вовремя, ведь она не ошиблась ни разу. Когда всё закончилось, медленно опустила палочки, встала из-за установки, подошла к Драко — и просто прижалась к нему лбом, закрыв глаза. — Я устала, — сказала она. — Знаю. — Я ещё побоюсь завтра, но я выйду. — Я не сомневаюсь. Она подняла голову. Их лица разделяли несколько сантиметров — как совсем недавно, но будто в первый раз. — Ты будешь там? — спросила она. — Я буду спереди, — ответил Драко. — Как всегда. Луми кивнула и отстранилась. Подошла к окну, за которым всё ещё лил дождь — теперь уже тише, словно устав. — Можно я останусь сегодня? — спросила она, не оборачиваясь. — Не хочу ехать домой. Там пусто И дождь. — Оставайся, — сказал Дамиан из своего угла. — Драко, ты на полу, она на диване. Без глупостей. — Какие глупости, — буркнул Драко, но покраснел. Луми не обернулась. Дамиан видел, что края её губ чуть дрогнули. Но никто не сказал об этом вслух.