Часть 1

Я обычный человек. Мне тридцать пять, и я работаю в колл-центре. Я ненавижу свою жизнь. В свои тридцать пять я не достиг от слова ничего. Не купил дом, не женился, даже детьми не обзавелся. Да уж, вряд ли мне уже кто-то понравится. Последняя девушка встречалась со мной из жалости, я это понял — по тому, как легко она меня бросила, даже не оглянувшись на прощание. Сегодня мне прилетело от начальника за «недостаточно радостный тон». Будешь тут радостным, когда на работе тебя не ставят ни во что. Ты — просто голос на том конце провода, расходный материал, винтик в огромной механической машине под названием «сервис и качество». Тебя можно заменить за полчаса, и никто не заметит разницы. А по пути домой я поскользнулся на луже у метро. Питерский дождь лил как из ведра — тот самый, мелкий и противный, который пробирается под воротник и делает промозглым даже август. Вот это поворот. Я лежал лицом в луже, слушал, как где-то над головой сигналят машины, и думал: «Ну вот и дожил. Тридцать пять лет, колл-центр, ни дома, ни жены, ни даже кота, который бы ждал с работы. И единственное, чего я добился, — это красиво шмякнулся на глазах у десяти человек, которые даже не остановились». Боль была не физической. Копчик, конечно, ныл — привычно, по-старому, будто напоминал о себе каждый раз, когда я умудрялся упасть. Но гораздо больнее было понимание, разлитое в груди как чернила по промокшей бумаге: моя жизнь — это даже не драма. Это комедия положений, где зрители давно ушли, а актёр всё ещё корчится на сцене, надеясь на аплодисменты. Я приподнял голову. В лицо ударил ветер — сырой, солоноватый, с запахом метро и выхлопных газов. Туфля на правой ноге, скользкая и неудобная, уплыла куда-то в сторону станции, под красный свет светофора. В левой руке я всё ещё сжимал телефон с открытым чатом с начальником, где он написал: «Твоя улыбка на звонках звучит как приговор к расстрелу. Исправься». Исправлюсь. Обязательно. Вот только сначала домой — в свою однушку на окраине, где пахнет жареной картошкой от соседей снизу, а батареи греют ровно настолько, чтобы не замерзнуть насмерть, но не настолько, чтобы раздеться до футболки. Я попытался встать. Не получилось. Нога затекла от холодной воды, голова кружилась, а в груди разрасталась какая-то странная пустота. Не голод. Не усталость. Настоящая, физическая пустота — будто меня вынули изнутри, как сердцевину из яблока, и оставили только тонкую кожуру, которая ещё помнит, какой я был когда-то. — Эй, мужик, ты живой? — крикнул кто-то с тротуара. Голос был равнодушный, дежурный — такой спрашивает не потому, что волнуется, а потому, что так принято. — Живее всех живых, — ответил я автоматически. Отработанная фраза из тысячи звонков. Но это была ложь. Потому что в следующую секунду я увидел, как моя рука… проходит сквозь лужу. Не касается воды. Проходит насквозь, как призрак, как тень, как человек, которого уже нет. — Что за хрень? — прошептал я. Телефон выпал из ослабевших пальцев. Экран треснул, разбежавшись паутиной тонких белых линий. И на осколках, вместо моего отражения — бледного, небритого, с прилипшей к щеке мокрой прядью, — я увидел надпись. Чёткую, зелёную, пульсирующую в такт какому-то невидимому ритму: «ЗАГРУЗКА МИРА… 99%» — Чего? — не понял я, и голос мой сорвался на фальцет, потому что происходящее перестало укладываться даже в самые смелые мои фантазии. — Че творится-то, а? «100%» — Стой! Мир моргнул. Как лампочка в подъезде, когда сосед сверху включает перфоратор. Раз — я ещё вижу метро, мокрый асфальт, жёлтый свет фонарей. Два — вижу чьи-то сапоги. Грязные, тяжёлые, с подкованными каблуками. Три — надо мной нависает небо с двумя лунами. Воздух стал другим. Пропал запах бензина и мокрого бетона. Вместо него пришло что-то сухое, пряное — как в бабушкином чулане, где хранятся травы и старые книги. Ветер перестал выть и заговорил шёпотом, перебирая невидимые струны где-то далеко-далеко, за горизонтом. — Очнулся, герой? — спросил чей-то грузный голос. Я поднял глаза. Надо мной стоял мужик. Точнее — старик, лет пятидесяти на вид, хотя в этом мире, кто его знает, может, ему и все двести. У него были маленькие чёрные глаза-бусинки, нос размером с картофелину, которую забыли в погребе до весны, и длинная седая борода — густая, с запутавшимися в ней сухими травинками и чем-то ещё, похожим на крошки от печенья. — Ты кто? — спросил я, всё ещё лежа на земле. Земля была твёрдой, каменистой и пахла пылью, нагретой за день. — Меня зовут Торгвальд Кремень, — ответил старик и крякнул — так крякают только заядлые курильщики или люди, чьи суставы помнят больше зим, чем им положено. — А ты — четырёхсот девяностый. Или пятисотый. Впрочем, какая разница. Ты уже здесь. — Я умер? — Не думаю, — старик весело засмеялся, и смех его прокатился по пустынной площади глухим эхом. — И долго ты будешь лежать? Земля, знаешь ли, не самая удобная кровать. Даже в нашем мире. Я медленно сел, опираясь на руки, и осмотрелся. На ногах вместо моей потерянной в луже туфли обнаружились чужие сапоги. Магия перемещения, видимо, имела свои взгляды на обувь. Вокруг была чернота — не та, городская, с отсветами фонарей, а настоящая, густая, как чернила. И в этой черноте мерцали звёзды — не россыпью, как дома, а огромными скоплениями, будто кто-то рассыпал над головой пригоршни бриллиантов. А над всем этим висели две луны. Одна — красная, как старая медь, другая — голубая, почти ледяная, с тонкими прожилками, похожими на трещины на старом фарфоре. — А у вас тут красиво, — вздохнул я, не отрывая взгляда от неба. — Две луны. У нас на Земле одна была, и та постоянно с облаками. А иногда и её не видно — только серая вата. А потом до меня дошло. По-настоящему дошло, не умом, а всем телом — холодом по позвоночнику, пустотой в желудке, странным звоном в ушах. Я не в Питере. Не в луже у метро. Я — в другом мире. В магическом мире. С двумя лунами, стариком с бородой и без единого намёка на то, что отсюда можно вернуться обратно. Это исекай. Твою ж мать. Я попал в исекай. Тот самый жанр, который я смотрел по ночам, когда не мог уснуть, когда ненавидел свою работу и свою пустую жизнь. Только вот по законам жанра меня должна была встречать симпатичная эльфийка с намёком на гарем, а не мужик с носом-картошкой. И система должна была радостно пиликнуть, открывая стартовое окно с характеристиками. И меч — пусть даже самый захудалый, но меч. А вместо этого я лежу на холодной земле, и у меня нет ничего, кроме мокрой куртки и дурацкой мысли, что я, кажется, только что стал героем чужой сказки. Или её жертвой — Две — это вам не одна, — согласился Торгвальд и присел рядом на корточки. Хрустнули колени — громко, с таким звуком обычно ломаются сухие ветки или чужие надежды. — К двойным лунам привыкаешь быстро. А вот к трём — уже нет. К счастью, трёх у нас не завезли. — Слушай, — сказал я, пытаясь собрать мысли в голове, которая всё ещё отказывалась верить в происходящее. — Должен быть какой-то системный сбой. По закону жанра меня должна встречать симпатичная девушка, которая потом станет членом моего гарема. А тут ты. И ты — мужик. — У нас равноправие, — пожал плечами Торгвальд. — К тому же всех красивых девушек разобрали прошлые попаданцы. Одна вышла замуж за кузнеца, вторая ушла в монастырь после того, как третий герой попытался сделать ей «комплимент» про размер груди. Третья — вообще теперь лесбиянка и живёт с драконихой. Так что извини, парень, гаремный бизнес прогорел. — Я опоздал на гарем? — Ты опоздал на всё хорошее, — старик вздохнул, и в этом вздохе послышалась усталость человека, который видел слишком много разочарованных попаданцев. — У нас сейчас кризис героев. Раньше — раз в пять лет. А теперь — пачками. Вас посылают как картошку на склад. Не успеешь одного оформить, как уже следующий из лужи вываливается. Я опустил голову. Тридцать пять лет, колл-центр, и теперь даже в другом мире я не нужен. Даже здесь, под двумя лунами, я остаюсь тем же неудачником, который не может правильно упасть. — Ладно, — вздохнул я, поднимая взгляд на звёзды, которые, кажется, насмешливо подмигивали. — А где моя система? Где стартовое окно? Где характеристики и навыки? — А, это, — Торгвальд махнул рукой куда-то в сторону, где в темноте угадывались очертания каменных зданий. — Система у нас барахлит. Третий день не работает. Гномы, которые её обслуживают, требуют повышения зарплаты, а гильдия магов отказывается подписывать новое соглашение. Говорят, в пункте четырнадцать три запятой не хватает. Понимаешь? Запятой. В документе тысячелетней давности. — Ну, а меч мне выдадут? — Какой меч, — старик опять засмеялся, на этот раз так сильно, что чуть не подавился собственной слюной. — Войны давно закончились. Лорда демона победили ещё тысячу лет назад. Кстати, того героя, что победил лорда, встречал я. После сказанного он сделал такой гордый вид, что я сразу понял — сейчас начнётся байка. И не просто байка, а та самая, которую он рассказывает каждому новенькому, смакуя каждое слово, как хорошее вино. Или как дешёвое пиво — тоже смакуют, если другого нет. — И кто же это был? — спросил я, хотя ответ уже знал. Ну, или думал, что знал. — Я, — сказал Торгвальд и замолчал, с видом человека, который только что сбросил микрофон и ушёл в закат под аплодисменты воображаемой толпы.  Я ждал продолжения секунд десять. Потом ещё десять. Старик молчал, гордо подперев бороду рукой и глядя куда-то вдаль, словно видел там своё великое прошлое. — И всё? — не выдержал я. — Ты просто сказал «я» и теперь будешь стоять как памятник самому себе? — А что ты хотел? — он крякнул и почесал бороду, выуживая оттуда засохшую травинку. — Подвиги? Пожалуйста. Я убил Лорда Демона дубинкой. Не обычной, конечно, а специальной. С серебряной рукоятью и с шипами из чугуна. Лорд как раз чай пил. Я зашёл, сказал «извините за беспокойство», и… трах. Готово. — Ты убил Лорда Демона… дубинкой? — переспросил я, пытаясь представить эту картину. Чай, дубинка, извините за беспокойство. — А ты думал, герои — это про мечи? — фыркнул Торгвальд. — Нет, парень. Герои — это про умение выживать. Мечом любой дурак может махать. А вот найти момент, когда Лорд Демонов отвлёкся на неправильно заваренный ромашковый чай, — это искусство. Я почесал затылок, пытаясь переварить услышанное. В голове не укладывалось. С одной стороны — абсурд, от которого пахло дешёвым юмором. С другой — я только что упал в другой мир через лужу у метро. Какая разница, какой там герой и чем он победил зло? — Ладно, пропустим эту тему, — сказал я и махнул рукой. Не хочу больше слушать эти бредовые сказки. — Тогда что мне сейчас делать, если войн нет? Зачем меня вообще призвали? — Вот этого я не знаю, — старик перевёл взгляд с красной луны на меня, и в его чёрных глазах-бусинках мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Живи как хочешь. Можешь работать, платить налоги. Тут, знаешь, работа всегда есть. Таверны, гильдии, муниципальные службы. У нас, например, вакансия открылась — архивариус в подвале ратуши. Платят мало, зато выдают форму и горячий обед. Хуйня какая-то. То есть я переместился из мира, который ненавидел всей душой, в мир, где будет то же самое? Та же серая рутина, те же скудные зарплаты, то же чувство, что ты — винтик в механизме, который давно пора выбросить на свалку? — Вы издеваетесь? — спросил я, и в моем голосе зазвучала та самая нотка, с которой я разговаривал с особо навязчивыми клиентами.  — Нет, — старик поднялся и отряхнул штаны. С них посыпалась серая пыль — то ли дорожная, то ли многовековая. — Добро пожаловать в мир Альгейз. Тут правит всем бюрократия. Ипотеки, кредиты, налоги и всё в этом роде. И пока мы тут прохлаждаемся, какой-нибудь дракон уже мог подать налоговую декларацию на какую-нибудь деревню как на свою собственность. И знаешь что? Суд, скорее всего, будет на его стороне. Потому что дракон — юридическое лицо. А деревня — нет. Бюрократия, говоришь. Нет уж, не для того я помирал (или не помирал, чёрт разберёт), чтобы опять платить налоги и прожигать свою жизнь в ожидании выходных, которых, в этом мире, может, и нет. Мы помолчали.  И в этой тишине вдруг проявились звуки, которых я раньше не замечал. Где-то далеко, за каменными крышами, били часы — глухо, с металлическим отзвуком, будто колотили молотом по наковальне. Ветер тянул с севера, пахнущий сухой травой и магией — этим особенным, искрящимся запахом, который трудно описать словами, но невозможно спутать ни с чем другим. На площади, куда я упал, не было ни души. Только две луны смотрели сверху, и их свет — медный и голубой — ложился на брусчатку неровными пятнами, похожими на лужи, только сухие и холодные. Я поднял голову к небу. Звёзды здесь были крупнее, чем дома, и горели ярче, будто кто-то рассыпал над городом пригоршни бриллиантов и забыл их собрать. Красиво. Тоскливо. Чужое. — Знаешь, — тихо сказал Торгвальд, нарушая молчание. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь меня — в прошлое, которого я никогда не видел, — А ведь раньше здесь всё было иначе. — В смысле? — В прямом. — Старик достал трубку, раскурил её с помощью маленькой искры, вылетевшей из пальца. Я чуть не подпрыгнул — магия, настоящая, не иллюзия. — Альгейз не всегда был таким. Не всегда здесь правили налоги, ипотеки и очереди за справками. Было время — я ещё молодой был, глупый, — когда мир этот сиял. Герои приходили пачками, но не как сейчас — картошка на склад, а по одному, раз в несколько лет, и каждый был событием. Драконы летали над горами и требовали выкуп не деньгами, а золотом, которое добывали гномы в своих шахтах. Эльфы пели такие песни, что деревья начинали танцевать. А Лорды Демонов… они были настоящим злом. Не тем, что подаёт налоговую декларацию на деревню, а злом, от которого кровь стынет в жилах. И герои сражались с ними. Не бумагами. Не исками. А мечами и магией. — А потом что-то случилось? — спросил я. — Потом пришло Оно, — Торгвальд выпустил клуб дыма, и тот повис в воздухе тяжёлой, горькой тучей. — Оно? — Не знаю, как назвать. Не существо. Не проклятие. Скорее… вирус. Или мем. Или просто идея, которая оказалась заразнее любой чумы. Идея о том, что всё должно быть упорядочено. Что каждый шаг должен быть задокументирован. Каждый подвиг — согласован. Каждый меч — учтён в реестре. Сначала это казалось удобным. А потом правила начали жить своей жизнью. Они плодились, как кролики. Обрастали пунктами, подпунктами, примечаниями и исключениями. — И никто не пытался всё вернуть? — Пытались, — Торгвальд усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Лет двести назад объявился один тип. Назвал себя Освободителем. Собрал отряд из бывших героев, недовольных магов, обиженных драконов. Они пошли на столицу, чтобы уничтожить Главный Архив — сердце всей этой бюрократии. Знаешь, чем кончилось? — Чем? — Их остановили на входе, потому что у них не было пропуска. А заявку на получение пропуска они подали слишком поздно — за день до похода, а не за месяц, как положено по инструкции. — Старик развёл руками. — С тех пор никто даже не пытался. Все смирились. Драконы теперь сидят в офисах, считают налоги. Эльфы работают нотариусами — у них почерк красивый. Гномы чинят световые кристаллы, которые гаснут каждый вечер. А бывшие герои… те, кто выжил, — они теперь консультанты в Центре адаптации. Как я. Я молчал. Две луны смотрели на меня сверху, и в их свете лицо Торгвальда казалось древним, как сам этот мир. А потом меня накрыло. По-настоящему накрыло — не холодом, а жаром, как в бане, когда поддаёшь пару. Осознание пришло медленной, тягучей волной. Я — в исекае. В настоящем, классическом исекае. Только я опоздал. Опоздал лет на тысячу. Пришёл, когда праздник уже кончился, когда героев заменили клерками, а драконов — налоговыми инспекторами. Но что, если праздник можно вернуть? — Торгвальд, — сказал я, поднимаясь на ноги. — А если найдётся безумец, который попытается всё вернуть? Сделать Альгейз снова вашим обычным миром. С героями, драконами, магией и приключениями. Без налогов, без очередей, без форм и справок.  Старик посмотрел на меня долгим взглядом. Потом крякнул, почесал бороду и вдруг улыбнулся — широко, по-стариковски. — Такого безумца, парень, ещё не рождалось, — сказал он. — Или рождалось, но быстро умирало от инфаркта в очереди за справкой. — Тогда я буду первым, — ответил я. — Я верну вам ваш давно забытый привычный мир! Тишина повисла над площадью. Две луны замерли в зените, словно тоже ждали реакции. Торгвальд смотрел на меня так, будто я только что предложил ему жениться на драконихе или переплыть океан в корыте. А потом он рассмеялся. Громко, раскатисто, от души — так смеются только люди, которые давно ничего не боялись и которым уже нечего терять. — Ну, — сказал он, вытирая выступившие слёзы, — четырёхсот девяностый или пятисотый, а ты мне нравишься. Не выживешь, конечно, — он махнул рукой, — но хотя бы будет весело. — Это вы ещё не видели, что я могу, — ответил я, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются в улыбке. Не той, дежурной, которую требовал начальник, а настоящей — кривой, почти безумной, но живой. — Посмотрим, — хмыкнул Торгвальд. — Посмотрим. — Кстати, а где мы находимся? — внезапно очнулся я, осознав, что за всеми этими разговорами я так и не узнал самого главного.  — В Верейне — столице Альгейза, — сказал старик. — Ну что ж, пойдем, время уже позднее. Покажу тебе где можно переночевать.  Мы пошли по брусчатке, и я впервые за вечер обратил внимание на то, как звучит этот мир. Камни пели под ногами глухим, басовитым эхом — то ли от моих тяжёлых сапог, то ли от шагов Торгвальда, который топал впереди, как старый, уставший, но ещё очень опасный зверь. Ветер тянул с севера, пахнущий сухой травой и магией — этим особенным, искрящимся запахом, который трудно описать словами, но невозможно спутать ни с чем другим. Где-то в отдалении лаяла собака — или не собака, а кто-то более крупный и лохматый, потому что лай был слишком низким для обычного пса