Рассвет. Фаза 1.

Гермиона Джин Грейнджер никогда не мнила себя красавицей с обложек колдографий — той, чья внешность заставляет мужчин оборачиваться вслед, а женщин завистливо поджимать губы. Она была обычной девушкой, перемолотой жерновами войны, на которой та самая война оставила неизгладимую метку. Тонкий, почти незаметный росчерк шрама на правой руке — «подарок» от Беллатрисы Лестрейндж. С тех пор как безумная ведьма пала от рук Молли Уизли, шрам перестал ныть по ночам и кровоточить от резких движений, превратившись в бледный пергаментный узор. Но исчезнуть совсем он не мог. Это был магический отпечаток, выжженный намеренно, со злым умыслом, темный поцелуй на коже, который Гермиона научилась прятать под рукавами строгих мантий. С победы над Волдемортом минуло пять лет. Пять лет — достаточный срок, чтобы вырасти из угловатых подростков и обзавестись почти что семьями. Почти — потому что в их кругу всё было именно «почти». Джинни и Гарри ждали первенца, Альбуса, и их дом на Гриммо светился тем особенным теплом, какое бывает лишь в ожидании чуда. Полумна нашла покой в объятиях Невилла, и их союз казался таким же прочным и незыблемым, как древние камни Хогвартса. Сама же Гермиона была с Роном. Хотя слово «была» казалось слишком громким и обязывающим для того, что творилось между ними. Она любила его, как любят старого друга, как товарища по оружию, с которым делила одну палатку и один страх на двоих. Но то доверие — хрустальное, безоговорочное — было разбито еще там, в лесу Дина, когда Рон, поддавшись мерзкому шепоту крестража, бросил их. Он ушел, а она осталась. С тех пор в груди поселился червячок сомнения. Она больше не могла полагаться на него слепо, не могла раствориться в этом чувстве без остатка. Она просто позволяла ему быть рядом, заполняя пустоту в своей душе бесконечной работой. Кингсли Шеклболт, ставший Министром, оценил её острый ум и предложил должность советника. Гермиона согласилась не раздумывая. Это была солидная, пыльная и невероятно увлекательная работа, где можно было с головой зарыться в свитки пергамента и не думать о том, как устроить быт, как быть «хорошей женой» или почему её тело отказывается подчиняться простым женским желаниям. Рона, служившего в Аврорате под началом Гарри, этот резкий скачок её статуса бесил. Он видел в этом вызов, попытку доказать, что она лучше, что она главнее. Он хотел видеть рядом с собой тень Молли Уизли — хранительницу очага, а не женщину, которая строит карьеру в Министерстве. Врачи предупредили её: проклятие Лестрейндж, затаившееся внутри, будет мешать зачатию. Оно жило в ней, как спящая змея, готовая проснуться от гормональной бури беременности. Поэтому мысли о детях Гермиона задвинула в самый дальний и пыльный угол своего сознания. Да она и не хотела быть прислугой, даже при самой большой любви к Молли. Сегодня они ругались снова. Громко, до скрежета зубов, пока она собиралась на Бал-маскарад в Министерстве, посвященный пятой годовщине Победы. Рон стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и сверлил взглядом её спину. Его смена с Гарри, как назло, выпадала на этот вечер — какой-то всплеск темной магии на другом конце Лондона. — Ты собралась идти в этом? — процедил он, кивая на отражение Гермионы в зеркале. Она поправила высокую прическу. Волосы, когда-то непослушная копна, сегодня были собраны в тугую, элегантную гульку, открывающую изящную линию шеи — точно такую же, как тогда, на Святочном балу с Виктором Крамом. Платье цвета запекшейся крови, под стать гриффиндорскому знамени, струилось по фигуре, обтянув налившуюся грудь и бедра (война высушила её, но мирная жизнь вернула женственные формы), и заканчивалось дерзким разрезом на бедре. Она уже не была тем загнанным зверьком из леса. — Рон, я как-нибудь сама разберусь, в каком наряде мне идти на маскарад, — спокойно ответила она, проводя по губам помадой глубокого винного оттенка. — Всё равно никто не узнает меня под маской. — На тебя будут пялиться! На мою девушку будут пялиться все, кому не лень! — взорвался он. Гермиона обернулась, и в её карих глазах блеснул недобрый огонек. — Не все думают так, как ты, Рональд. Если ты позволяешь себе глазеть на других женщин, это вовсе не означает, что остальные мужчины столь же невоспитанны. Она помнила ту историю с Кэти Белл на прошлогоднем приеме. Он стоял и, открыв рот, смотрел на её декольте, пока Гермиона сжимала бокал с шампанским. Тогда ей было почти всё равно. Почти. Но она никогда не упускала возможности напомнить ему об этом промахе. — Ты будешь припоминать мне это до самой смерти? — вспыхнул Рон. — Если ты смеешь обвинять меня в том, чего я не совершала, почему же я не могу уколоть тебя за то, что ты совершил реально? — она взмахнула палочкой, наколдовав магические часы. Время поджимало. — Наслаждайся патрулем с Гарри. И не накручивай себя по пустякам. Не дожидаясь ответа, она шагнула в камин. Пламя лизнуло подол её бордового платья, вспыхнуло изумрудной зеленью и выплюнуло её в гостиной дома на площади Гриммо, 12. Здесь её встретила Джинни. Рыжеволосая, с уже заметно округлившимся животиком, она сияла предвкушением. Гарри Поттер, как и Рон, был на задании, и Джинни настояла на том, чтобы пойти на бал без спутника. — Интрига, Гермиона, — заговорщицки прошептала она, протягивая подруге маску. — Магические маски скроют нашу внешность полностью. Пусть Гарри помучается, гадая, с кем из сотен мужчин я танцую. Их маски были настоящим произведением искусства. У Джинни — золотая, легкая, с крошечными изумрудными искрами. У Гермионы — бордовая, расшитая золотыми лентами, под цвет платья. Едва коснувшись лица, маска растворилась в воздухе, оставив лишь легкое ощущение прохлады на коже. Теперь они были чужими друг другу: две элегантные незнакомки в шумной толпе Министерского Атриума. Бал гремел. Гермиона, оставив Джинни в компании загадочного незнакомца в синем, бесцельно бродила среди колонн, потягивая шампанское. Бокал следовал за бокалом. Хотелось заглушить тошнотворный осадок от ссоры с Роном, смыть его шипучей горечью. Внимание рассеянной толпы привлек аукцион. Кингсли объявил сбор средств для семей маглов и маглорожденных, пострадавших в годы террора Пожирателей. Лоты уходили за баснословные суммы. И вдруг зал затих. Вперед вышел мужчина. Высокий, статный, он двигался с ленивой грацией хищника. На нем был безупречный костюм цвета темного, почти черного малахита, а лицо скрывала такая же темно-зеленая маска с длинным серебряным пером. Когда он поднял руку, делая ставку, толпа ахнула. Сумма была колоссальной. Не просто щедрой — неприличной. Аукционист объявил, что все средства пойдут на адаптацию магловских семей, чьи дома были разрушены или чьи дети пострадали от рук Волдеморта. Сердце Гермионы пропустило удар. В горле встал ком. Она, маглорожденная ведьма, знавшая цену этой боли, почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Весь оставшийся вечер её взгляд, словно намагниченный, искал в толпе темно-зеленый силуэт. Она думала о нём, гадая, кто скрывается под этой маской с пером. Меценат. Благородный незнакомец. Когда грянула музыка и пары закружились в вальсе, прохладная ладонь коснулась её локтя. Это был он. Без слов, одним лишь движением подбородка, он пригласил её на танец. Его рука легла на её талию уверенно и в то же время почти невесомо. — Вы так пристально смотрели на меня во время аукциона, — его голос, искаженный магией маски, звучал низко и бархатисто, с легкой хрипотцой. — Мне показалось, или я заслужил хотя бы один танец? Они кружились, и Гермиона забыла о Роне, о работе, о шраме на руке. Незнакомец остроумно шутил, позволял себе легкие, едва уловимые комплименты, касающиеся её духов и плавности движений. Это был флирт — тонкий, опасный и пьянящий сильнее шампанского. Вечер подошел к концу. Гермиона, попрощавшись с Джинни, вышла на высокое крыльцо Министерства. Воздух был пропитан ночной прохладой. И тут каблук её изящной туфельки предательски хрустнул, застряв в щели между древними каменными плитами. Она вскрикнула, теряя равновесие. Земля и звезды поменялись местами. Но падения не случилось. Сильные руки подхватили её в последний миг, не дав рухнуть на острые ступени. Она лишь успела задеть коленом о камень. — Осторожнее, — раздался знакомый бархатный голос над ухом. Это был он. Мужчина в зеленом. Он легко, словно пушинку, снес её с оставшихся ступеней, удерживая на весу. Когда её ноги коснулись брусчатки, Гермиона поняла, что дрожит. От неожиданности, от его близости, от запаха дорогого табака и сандала, исходящего от его пиджака. — Я провожу вас до камина. В таком виде вам опасно передвигаться одной по Лондону, — усмехнулся он. Они шли по Косому переулку, медленно, потому что Гермиона прихрамывала. Внезапно она, все еще пьяная и рассеянная, задела плечом фонарный столб, и остатки вина из чьего-то брошенного бокала на парапете выплеснулись прямо на подол её платья. — Ох, Мерлин... — простонала она, пытаясь отряхнуть липкую красную лужу. — Вот, возьмите, — он протянул ей белоснежный носовой платок из нагрудного кармана. Гермиона машинально взяла его, промокнула пятно и уже собиралась вернуть, когда пальцы нащупали вышивку. В свете магического фонаря она отчетливо увидела изящную, витиеватую букву «Д». У камина в «Дырявом Котле» он галантно поцеловал ей руку и растворился в ночи прежде, чем она успела спросить его имя. Вернувшись домой, она застала Рона в ярости. Он метался по гостиной, как раненый гиппогриф, выкрикивая обвинения в том, что она «напилась и шлялась неизвестно где». Гермиона слушала его вполуха, сжимая в кулаке испачканный вином платок с вышитой буквой «Д». Она думала только о нём. О загадочном незнакомце, который пожертвовал целое состояние на защиту маглов, нес её на руках и флиртовал так, что подкашивались колени. Вся следующая неделя превратилась в ад. Гермиона работала в поте лица — советник министра не знает покоя. А Рон, возвращаясь из Аврората, заводил одну и ту же пластинку. — Слушай, зачем тебе это всё? — спросил он как-то вечером, глядя на гору пергаментов перед ней. — Увольняйся. Сиди дома. Я зарабатываю достаточно. Ты бы уделяла больше времени мне, дому... У нас был бы настоящий уют, как у мамы. Гермиона медленно подняла глаза. В них не было злости, только глухая, беспросветная усталость. — Ты меня совсем не понимаешь, Рон, — тихо сказала она. — Ты видишь во мне лишь функцию. Хранительницу твоего очага. Но я не Молли. И я начинаю думать, что нам... нам стоит расстаться. Он обиделся смертельно. Хлопнул дверью и отправился ночевать в «Нору». А Гермиона, глядя в потолок, снова и снова прокручивала в голове тот танец, тот платок, ту букву «Д». Приближался день рождения Министра Шеклболта. Закрытый прием для избранных. В приглашении значилось: «Гермиона Грейнджер и Рональд Уизли (как герои войны)». Но Рон демонстративно отказался идти, и она отправилась одна. Войдя в зал для приемов, она замерла. У окна, с бокалом огневиски, вполоборота стоял человек, которого она не видела пять лет. Безупречный черный фрак, платиновые волосы зачесаны назад. Драко Малфой. — Что он здесь делает? — резко спросила она у подошедшего Гарри. — Ему здесь не место. — Тише, — одернул её Гарри. — Кингсли попросил пригласить. Я сам удивился. Оказывается, наш дорогой хорек стал прилежным гражданином. Активно жертвует деньги в фонды маглов, помогает с документами и трудоустройством. Реабилитируется. Гермиона не поверила ни единому слову. Она смотрела на его холодный профиль, вспоминая все унижения детства. Это шутка. Этого не может быть. Домой она вернулась с головной болью и единственным желанием — принять зелье сна без сновидений. Уже проваливаясь в дрему, она вдруг резко села в кровати. Буква «Д». Драко. Мужчина в темно-зеленом костюме с серебряным пером на маске. Аукцион. Флирт. Лестница. Платок... Воспоминания накрыли её удушающей волной жара. Тот самый мужчина, от которого у неё перехватывало дыхание, тот, о ком она думала всю неделю, забывая дышать, был Драко Малфой. Это он нес её на руках. Это он отдал ей свой платок. Это был гребаный Драко Малфой. Осознание было подобно удару молнии. Она не знала, что делать с этой правдой. Как теперь жить, зная, что самое яркое романтическое приключение в её жизни связано с тем, кого она должна ненавидеть? Проблема заключалась в том, как с ним связаться. Напрямую идти в Малфой-мэнор — немыслимо. И тогда она пошла на унижение. Она пришла к Гарри. — Мне нужен адрес Малфоя, — выпалила она с порога. Гарри поперхнулся чаем. — Зачем тебе?! — Пожалуйста, Гарри. Это важно. Друг, недоумевая и хмурясь, но не в силах отказать её умоляющему взгляду, порылся в каких-то аврорских сводках и продиктовал адрес. Это оказался не древний особняк, а магловский район элитных квартир на берегу Темзы. Гермиона долго сидела над листом пергамента, комкая один черновик за другим. Наконец, она написала сухо и просто: «Нам нужно поговорить. Предлагаю встретиться. Гермиона Грейнджер». Она привязала письмо к лапке школьной совы и отправила в ночь. Ответ пришел на рассвете. Сова была не школьная, а дорогая, холеная, с серебряными колокольчиками на лапках. Гермиона развернула пергамент, и щеки её залил предательский румянец. Почерк был летящий, аристократичный. И содержание — совсем не то, что она ожидала. «Грейнджер. Признаться, я думал, что после того бала и того злополучного каблука, ты напишешь мне раньше. Или тебе так понравилось падать в мои объятия, что ты решила повторить это представление, но на бумаге? Я польщен твоим вниманием. Место встречи выберу я. Завтра, восемь вечера. «Le Ciel Étoilé», ресторан в магловском Лондоне. Код для входа: «Зеленое перо». И, Грейнджер... надень что-нибудь менее мрачное. Красный тебе к лицу, но я бы предпочел видеть, как с твоих губ исчезает помада по другой причине, а не только для того, чтобы уколоть Уизли. Д.М.» Гермиона сжала письмо в руке, чувствуя, как колотится сердце. Она выбрала платье, которое говорило само за себя, не произнося ни единого лишнего слова. Длинное, черное, как безлунная ночь над Темзой, оно струилось по телу плотным футляром, обрисовывая каждый изгиб, но не обнажая ни сантиметра лишней кожи. Это был не вызов и не попытка соблазнить — это была броня. Глухая, безупречная, элегантная броня женщины, которая идет на встречу с собственным прошлым, обернувшимся в темно-зеленый костюм с серебряным пером. Волосы, давно переросшие отметку плеч и теперь тяжелой волной спускавшиеся почти до талии, она закрутила мягкими локонами, позволяя им свободно струиться вдоль ключиц. Лишь передние пряди, те самые, что вечно лезли в глаза во время работы над документами, она небрежно перехватила сзади маленьким серебристым крабиком. Открытое лицо, четкая линия скул — в этом облике читалась та самая Гермиона Грейнджер, которая когда-то смотрела в глаза Беллатрисе и не отводила взгляда. На ноги — маленькие черные мюли на устойчивом, почти кокетливом каблучке. Никаких шпилек. Второго падения с лестницы, пусть даже и в чьи-то услужливые руки, она сегодня не планировала. Хватит с нее драм. Рон спал или делал вид, что спит, отвернувшись к стене. Она не стала будить его. Лишь вывела на клочке пергамента несколько сухих строк: «Ушла по делам. Вернусь поздно. Не жди» — и оставила записку на кухонном столе, придавив её магловской солонкой в виде котла. Сверху она накинула дорожную мантию — глубокого черного цвета, расшитую по краю капюшона и рукавов тончайшей серебряной нитью, которая в движении переливалась, словно звездная пыль. Подхватив маленький клатч, она шагнула к камину, гордо вскинув подбородок. Горсть летучего пороха, зеленое пламя, лизнувшее подол платья, и четкий, ясный голос: — «Le Ciel Étoilé». Мир завертелся, сжался в точку и выплюнул её в узком переулке магловского Лондона, где пахло дождем, кофе и чем-то тревожно-новым. Где-то за углом горели теплые огни ресторана, и где-то там, за столиком у окна, её уже, возможно, ждал Драко Малфой. С собственной версией правды, флиртом на лезвии ножа и платком с вышитой буквой «Д» в нагрудном кармане. Она поправила выбившийся локон и, цокая каблучками по мокрой брусчатке, двинулась навстречу неизбежному. Её уже ждали. Назвав пароль — «Зеленое перо», прозвучавший с её губ до странного интимно, — она проследовала за метрдотелем сквозь полумрак зала, где пахло дорогими сигарами, белыми трюфелями и той особой тишиной, какая бывает лишь в местах, где обедают очень богатые и очень скрытные люди. И вот он. Драко Малфой сидел за угловым столиком, вальяжно откинувшись на спинку кресла, и лениво вращал в пальцах бокал с чем-то янтарным. И, чёрт возьми, это было нечестно. Природа, магия или сам Люцифер, заключивший с этим семейством сделку, наградили его внешностью, которой не место в реальной жизни. Люди не имеют права быть настолько красивыми. Особенно такие, как он — надменные, противные, аристократичные до мозга костей ублюдки, чьё имя она с детства произносила не иначе как с презрительной гримасой. Черты его лица заострились, ушли мальчишеская припухлость и юношеская угловатость. Теперь это было лицо мужчины: острые скулы, чистая линия челюсти, платиновые волосы уложены в нарочито небрежную волну. Одет он был не в мантию, а в магловский костюм — темно-серый, сидящий так, словно его шили прямо на нём, игнорируя законы физики и портновского искусства. Заметив её, он плавно, без суеты, поднялся. Одно это движение — текучее, полное достоинства — заставило Гермиону напрячься. Он не просто встал. Он возвысился, заслонив собой свет от настенного бра. — Спасибо, Чарльз, — кивнул он сопровождающему её мужчине, и в его голосе не было ни капли прежнего скрежета. Один лишь бархат. — Дальше я сам. И он отодвинул для неё стул. Гермиона на мгновение замерла. Не от испуга, нет. От когнитивного диссонанса. Драко Малфой, тот самый хорёк, который когда-то обзывал её грязнокровкой, отодвигает ей стул с грацией потомственного аристократа, выросшего на балах Версаля. Она молча села, стараясь не выдать своего замешательства. Мантия соскользнула с плеч, открывая облегающий черный футляр платья. Малфой вернулся на свое место, но садиться не спешил. Его взгляд — серый, тяжелый, как грозовое небо — медленно, без тени смущения, пропутешествовал по её фигуре. От серебристого крабика в волосах, по изгибу ключиц, по плотно обтянутой тканью груди и дальше вниз, туда, где под столом скрывались колени в черных чулках. Он не просто смотрел. Он пробовал её взглядом. Облизывал, смаковал, присваивал. Гермиона физически ощутила этот взгляд кожей, и по спине пробежала предательская дрожь — не то от возмущения, не то от чего-то куда более опасного. — А ты... изменилась, Грейнджер, — произнес он наконец, опускаясь в кресло. Голос прозвучал ниже, чем она помнила, с ленцой и какой-то новой, незнакомой интонацией. Не насмешка. Оценка. Признание. Она заставила себя поднять глаза и встретить его взгляд прямо, не моргая. — Ты тоже, Малфой. Он усмехнулся уголком губ — той самой улыбкой, которая в школе выводила её из себя, но теперь в ней читалось что- то иное. Не злорадство. Скорее, ирония над самим собой. — Ну, — он повел плечом и сделал глоток из бокала, не отводя от неё глаз, — как-никак, пять лет прошло. Они сделали заказ. Гермиона выбрала что-то легкое — салат с грушей и дорблю, бокал белого вина. Малфой же, не глядя в меню, бросил официанту несколько слов по-французски, от чего у Гермионы невольно приподнялась бровь. — С каких это пор ты говоришь по-французски? — спросила она, когда официант удалился. — С тех пор, как провел два года в Париже, — он откинулся на спинку стула, поигрывая бокалом. — После войны... нужно было исчезнуть. Переждать. Переосмыслить. — Переосмыслить? — она скептически хмыкнула. — Ты? Малфой? — А ты полагаешь, Грейнджер, что люди не меняются? — его серые глаза блеснули в полумраке. — Я видел достаточно, чтобы понять: мой отец ошибался. Во всём. А я... я был просто глупым мальчишкой, который повторял за ним, не думая. Гермиона молчала, вертя ножку бокала. Это было слишком... откровенно. Слишком прямо. Она ожидала увидеть прежнего Малфоя — язвительного, высокомерного, скользкого, как угорь. А перед ней сидел мужчина, который, кажется, действительно пересмотрел свою жизнь. — И чем же ты занимался в Париже? — спросила она, чтобы разрядить повисшее напряжение. — Выживал, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было злости. — А потом начал жить. У моего... знакомого там сеть магловских галерей. Я помогал с делами. Заодно выучил язык. Знаешь, маглы умеют наслаждаться жизнью куда лучше волшебников. У них нет магии, но есть стиль. — Не ожидала услышать такое от тебя, — честно призналась она. — Я полон сюрпризов, Грейнджер, — он чуть наклонился вперед, и его голос стал тише, интимнее. — Например, ты до сих пор не спросила, почему я выбрал именно этот ресторан. — И почему же? — Потому что здесь подают лучшее суфле в Лондоне, — он улыбнулся, но взгляд оставался острым, изучающим. — А еще потому, что отсюда открывается вид на звезды. Настоящие, магловские. Без всякой магии. Просто небо. Просто огни. И ты в этом черном платье, которое, кстати, тебе чертовски идет, хотя я бы предпочел увидеть его на полу моего номера. Гермиона чуть не поперхнулась вином. — Малфой! — Что? — он развел руками с видом оскорбленной невинности. — Я лишь честен. Ты красивая женщина, Грейнджер. И если ты думаешь, что я не заметил этого еще в школе, пусть и не признавал, то ты глубоко ошибаешься. — В школе ты называл меня грязнокровкой, — напомнила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё предательски дрожало. На мгновение его лицо омрачилось. Он опустил глаза, провел пальцем по краю бокала. — Это было... непростительно, — сказал он тихо. — Я знаю. И если бы я мог вернуться и набить морду тому мальчишке, которым был, я бы сделал это не задумываясь. Но прошлое не изменить, Грейнджер. Можно только попытаться искупить. — Поэтому ты жертвуешь деньги маглорожденным? — она решилась задать вопрос, который мучил её всю неделю. Он поднял глаза. В них не было ни гордости, ни желания похвастаться. Только спокойная уверенность. — Поэтому. И не только. Я видел, что война сделала с такими, как ты. С теми, кто не просил рождаться с магией, но получил её как дар. А мы... моя семья... мы пытались этот дар отнять. — Он помолчал. — Я не могу вернуть мертвых. Но могу помочь живым. Гермиона смотрела на него и не узнавала. Тот самый Драко Малфой, который когда-то желал ей смерти, теперь говорил о помощи маглорожденным. И, судя по всему, не врал. — Ты действительно изменился, — произнесла она медленно. — Я рад, что ты начинаешь это видеть, — он снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была мягкой, почти теплой. — Потому что я планирую провести этот вечер, убеждая тебя в этом. А может, и не только этот вечер. — Ты самоуверен, Малфой. — Я реалист, Грейнджер, — он поднял бокал. — Ты здесь. Со мной. В платье, которое свело бы с ума любого мужчину в этом зале. И ты до сих пор не ушла, хотя могла бы. Значит, тебе интересно. — Допустим, — она прищурилась, но бокал всё же подняла. — И что дальше? — Дальше, — он сделал глоток, не сводя с неё глаз, — мы поужинаем. Ты расскажешь мне, как стала правой рукой Кингсли и почему до сих пор тратишь свой гениальный ум на бумажную волокиту вместо того, чтобы занять его кресло. А я расскажу тебе о Париже, о галереях и о том, как однажды чуть не утонул в Сене, пытаясь произвести впечатление на французскую ведьму. — И как, произвел? — Она бросила меня через неделю, — он рассмеялся, и смех этот был живым, настоящим, без тени прежней надменности. — Сказала, что я слишком много говорю о какой-то гриффиндорской заучке с каштановыми волосами. Гермиона замерла. Бокал застыл на полпути к губам. — Что? — Ты слышала, — он отсалютовал ей бокалом. — Ты преследовала меня даже во сне, Грейнджер. В кошмарах — твой крик в особняке Малфоев. В мечтах — твои волосы на Святочном балу. Я ненавидел тебя за то, что не мог выбросить из головы. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь приглушенной музыкой и звоном приборов за соседними столиками. Гермиона смотрела на него, пытаясь осознать услышанное. — Это самый странный комплимент, который мне когда-либо делали, — наконец выдохнула она. — Я не делаю комплиментов, Грейнджер, — он наклонился ближе, и она почувствовала запах его парфюма — сандал, бергамот и что-то еще, темное, дурманящее. — Я констатирую факты. И факт в том, что ты сидишь здесь, твои щеки порозовели, а зрачки расширились. Тебе нравится этот разговор. Тебе нравлюсь я. Признай это хотя бы себе. — Ты невыносим, — прошептала она, но губы предательски дрогнули в улыбке. — Я знаю, — он откинулся назад, явно довольный произведенным эффектом. — Но я хотя бы честен. А теперь ешь свой салат, Грейнджер. И приготовься: я только начал. Она опустила взгляд в тарелку, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Рон никогда с ней так не разговаривал. Никто никогда с ней так не разговаривал. И что самое пугающее — ей это нравилось. Чертовски нравилось. Вечер только начинался. Они говорили — легко, непринужденно, перескакивая с темы на тему, словно двое старых знакомых, которые вдруг обнаружили, что им есть что сказать друг другу. И все это время Драко не упускал ни единой возможности коснуться её — словом, взглядом, случайным движением. Когда официант принес основное блюдо, Малфой потянулся через стол, якобы поправить солонку, и его пальцы на мгновение задели её запястье. Прикосновение было мимолетным, почти невесомым, но Гермиона ощутила его кожей, как разряд статического электричества. — У тебя очень изящные руки, Грейнджер, — заметил он, возвращаясь на свое место с таким видом, будто ничего не произошло. — Я заметил это еще там, на балу. Когда ты сжимала бокал с шампанским так, словно он был единственным, что удерживало тебя на этом свете. — Ты слишком наблюдателен. — Только когда смотрю на что-то действительно стоящее, — он отправил в рот кусочек утки и прожевал, не сводя с неё глаз. — А ты, Грейнджер, определенно стоишь того, чтобы на тебя смотреть. — Прекрати, — она покачала головой, но улыбка все равно пробилась наружу. — Что прекратить? Говорить правду? — он изогнул бровь. — Я пять лет молчал. Дай мне наверстать упущенное. — Ты не молчал. Ты был в Париже и, судя по твоему рассказу, весьма неплохо проводил время с французскими ведьмами. — Ах, вот оно что, — он отложил приборы и сложил руки на столе, подавшись вперед. В его серых глазах заплясали озорные искры. — Ты ревнуешь, Грейнджер? — Я? — она фыркнула, но щеки предательски потеплели. — С какой стати мне ревновать? — Не знаю, — он пожал плечами с наигранным безразличием. — Может, потому что где-то глубоко внутри, под всеми этими слоями логики и здравого смысла, тебе хочется, чтобы я смотрел только на тебя? — Ты невыносимо самоуверен. — А ты невыносимо красива, когда злишься, — парировал он. — У тебя ноздри чуть раздуваются, а в глазах появляется тот самый огонь, который я помню еще с Хогвартса. Только тогда этот огонь был направлен против меня в виде кулака. — Ты это заслужил. — Безусловно, — согласился он с неожиданной легкостью. — И знаешь что? Я бы не отказался, чтобы ты снова меня ударила. Только на этот раз, возможно, в более... приватной обстановке. Гермиона рассмеялась — искренне, от души, впервые за этот вечер позволяя себе расслабиться. — Ты невозможен, Малфой. — Я предпочитаю слово «неотразим», — он подмигнул ей и подозвал официанта, чтобы заказать еще вина. Когда бокалы наполнились снова, он поднял свой и посмотрел на неё поверх ободка. — За что пьем, Грейнджер? — Предложи тост, — она склонила голову набок, принимая вызов. — Посмотрим, на что ты способен. Он задумался лишь на мгновение. — За неожиданные повороты судьбы, — произнес он мягко, и его голос утратил игривые нотки, став глубже, серьезнее. — За то, что пять лет спустя я сижу напротив женщины, которую когда-то считал врагом, и понимаю, что она — единственная, о ком я думал все эти годы. За тебя, Гермиона. Она замерла. Он впервые назвал её по имени. Не «Грейнджер», не с насмешкой, не с вызовом. Просто «Гермиона». И это прозвучало... интимно. Словно он пробовал её имя на вкус и находил его изысканным. — За неожиданные повороты, — эхом отозвалась она, и бокалы соприкоснулись с мелодичным звоном. Они выпили, не разрывая зрительного контакта. В воздухе между ними повисло что-то густое, почти осязаемое — недосказанность, смешанная с предвкушением. — Знаешь, — Драко поставил бокал и провел пальцем по его краю, заставляя стекло петь, — я ведь не планировал всего этого. Бал, маска, танец... Я просто хотел посмотреть на тебя. Увидеть, какой ты стала. А потом ты чуть не упала с лестницы, и я поймал тебя. И понял, что не хочу отпускать. — Ты говоришь это сейчас, чтобы произвести впечатление? — Я говорю это сейчас, потому что это правда, — он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Тепло его кожи было неожиданно приятным. — Я не знаю, что из этого выйдет, Грейнджер. Может, ты уйдешь отсюда и решишь, что я всё тот же хорёк, которого ты презирала в школе. Может, завтра ты проснешься и подумаешь, что это было ошибкой. Но сегодня... сегодня я хочу, чтобы ты знала: я здесь. Я смотрю на тебя. И ты — самое прекрасное, что я видел за последние пять лет. Гермиона не отняла руку. Её пальцы чуть дрогнули под его ладонью, но она не сделала попытки высвободиться. — Ты опасен, Малфой, — прошептала она. — Я знаю, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, почти уязвимое. — Но разве не в этом весь смысл? Она покачала головой, чувствуя, как где-то внутри рушатся последние барьеры. — Ты хотя бы представляешь, что скажут люди? Гарри? Рон? — Мне плевать, что скажут люди, — отрезал он. — Мне важно только то, что скажешь ты. — Я пока не знаю, что сказать. — Тогда не говори ничего, — его большой палец начал выводить медленные круги на тыльной стороне её ладони. — Просто будь здесь. Со мной. Этого достаточно. Она выдохнула — медленно, словно отпуская многолетнюю тяжесть. — Ты действительно изменился, Драко. — Мне нравится, как ты произносишь мое имя, — признался он тихо. — Скажи его еще раз. — Не дождешься. — О, я очень терпелив, Грейнджер, — он улыбнулся шире, и его глаза засияли. — Я ждал пять лет. Подожду еще немного. И в этот момент, под приглушенный свет магловских ламп, под тихую музыку и звон бокалов, Гермиона Грейнджер впервые за долгое время почувствовала, что жива. По-настоящему жива. И мужчина, сидящий напротив, был тому причиной. Вечер подошел к концу мягко, без резких аккордов, словно последние такты медленного вальса. Драко расплатился — разумеется, магловской картой, что снова неприятно кольнуло Гермиону своей неожиданностью, — и помог ей подняться из-за стола. Они вышли на улицу, где прохладный лондонский воздух окутал разгоряченные вином и разговорами лица. Моросил мелкий, почти невидимый дождь, превращая свет фонарей в размытые золотые ореолы. Драко накинул ей на плечи её мантию, задержав ладони на серебряной вышивке чуть дольше необходимого. — Тебе не обязательно пользоваться камином ресторана, — сказал он, глядя сверху вниз. В его глазах плясали отблески уличных огней. — Я мог бы аппарировать тебя до твоей двери. — В этом нет нужды, — она покачала головой, хотя где-то глубоко внутри ей хотелось согласиться. Хотелось продлить этот вечер еще на несколько минут, на несколько ударов сердца. — Я доберусь сама. — Как скажешь, Грейнджер, — он не настаивал, и это подкупало больше всего. Никакого давления, никаких требований. Только спокойное уважение к её решению. Они остановились у входа в переулок, где прятался камин для посетителей «Le Ciel Étoilé». Драко взял её руку — ту самую, что лежала в его ладони весь вечер — и медленно, почти благоговейно, поднес к губам. Поцелуй был легким, как крыло бабочки, но при этом обжег кожу сильнее любого пламени. Его губы задержались на тыльной стороне её ладони на мгновение дольше, чем того требовал этикет. — Спокойной ночи, Гермиона, — произнес он, выпрямляясь, и в его голосе не было ни намека на насмешку. Только тепло. Только обещание. — Спокойной ночи, Драко, — ответила она, впервые произнося его имя без внутреннего сопротивления, без оглядки на прошлое. Он улыбнулся — открыто, светло, — и отступил на шаг, давая ей пространство. Она шагнула в зеленое пламя, чувствуя, как его взгляд прожигает спину даже сквозь тяжелую ткань мантии.

***

Дома было тихо и пусто. Рон еще не вернулся со смены. Гермиона сбросила мантию, разулась и прошла на кухню, где её записка все еще лежала под солонкой-котлом — нетронутая, нечитанная. Что-то внутри неё перевернулось. Не вина, нет. Скорее, странное, незнакомое чувство — желание сделать что-то простое, человеческое, домашнее. Она открыла холодильный шкаф, оглядела скудные запасы и решилась. Впервые за долгие месяцы она приготовила ужин. Не завтрак на скорую руку, не чай с тостами, а полноценное горячее блюдо — мясной пирог с картофельным пюре и овощами, как любил Рон. Она как раз накрывала на стол, когда в гостиной вспыхнул камин и оттуда, шатаясь, вышел Рон. Он был в ужасном состоянии. Мантия аврората — обычно алая и безупречная — превратилась в грязную тряпку, покрытую засохшей грязью, сажей и чем-то, подозрительно напоминающим слизь. Волосы взъерошены, лицо перепачкано, под глазом наливался синяк. Он выглядел так, словно его протащили лицом вниз по всему Косому переулку, а потом для верности окунули в болото. — Рон! — Гермиона отложила прихватку и шагнула к нему. — Что случилось? Ты весь... Он не ответил. Вместо этого он с остервенением начал стаскивать с себя грязную мантию, не заботясь о том, куда она упадет. Следом полетели перчатки, пропитанные чем-то темным и липким, потом тяжелые ботинки, оставляющие на полу комья засохшей грязи. Он швырял вещи прямо на чистый ковер, не глядя, словно они были виноваты во всех его бедах. — Рон, пожалуйста, расскажи, что произошло, — она сделала еще один шаг, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Ты ранен? Тебе нужна помощь? Я могу... — Не лезь! — рявкнул он, резко разворачиваясь к ней. Его лицо исказилось злобой и усталостью. — Это не твое дело, поняла? Не твое! — Но я просто хочу понять... — Что ты хочешь понять?! — он взмахнул руками, и с его рукава сорвались брызги грязи, упав на скатерть, которую она только что постелила. — Как я ползал по какой-то вонючей каналище, пока ты сидела в теплом кабинете Кингсли и перебирала свои драгоценные бумажки?! Гермиона замерла. В груди что-то болезненно сжалось. — Рон, я не... — Ты выбрала чистую работу, — выплюнул он это слово, словно оно было ругательством. — Ты выбрала сидеть под крылышком у Министра, пока мы с Гарри рискуем шкурой в какой-то клоаке! Так что не притворяйся, что тебе интересно, как прошел мой патруль. Тебе никогда не было интересно! Он отвернулся, тяжело дыша, и направился к лестнице, оставляя за собой грязные следы. Гермиона стояла посреди кухни, сжимая в руках прихватку, и смотрела на остывающий пирог. На скатерть, испачканную грязью. На брошенную у камина мантию. Она впервые за долгое время попыталась сделать что-то для него. Что-то простое, человеческое. И впервые за долгое время она с особой, пронзительной ясностью поняла: между ними не просто трещина. Между ними — пропасть. Рон ушел наверх, хлопнув дверью спальни. А Гермиона осталась внизу, глядя на ужин, который никто не будет есть, и чувствуя, как в груди, поверх обиды и пустоты, прорастает что-то новое. Что-то, чему она пока не могла дать имя. Но что имело серые глаза, бархатный голос и привычку целовать руку на прощание так, словно это было самым важным делом в его жизни. Она коснулась тыльной стороны ладони — той самой, где все еще горел невидимый след его губ.

***

Вечер опустился на дом тишиной — тяжелой, гнетущей, пропитанной обидой и недосказанностью. Рон так и не спустился к ужину. Пирог остыл, покрывшись тонкой корочкой жира, и Гермиона, просидев в одиночестве за кухонным столом около часа, убрала его в холодильный шкаф. Есть не хотелось. Она приняла душ, смывая с себя остатки этого странного, разорванного надвое дня — запах дорогого ресторана, прикосновение чужих губ к руке, а теперь и липкое ощущение чужой злости, осевшее на коже. Горячая вода барабанила по плечам, и она стояла под ней долго, очень долго, пока пальцы не сморщились, а мысли не превратились в белую, гудящую пустоту. Когда она, закутанная в халат, вошла в спальню, Рон уже лежал в кровати. Он не спал — она чувствовала это по напряжению в его плечах, по тому, как он дышал, притворяясь спящим. Она скользнула под одеяло, стараясь не касаться его, и повернулась на бок, лицом к стене. Тишина длилась недолго. Его рука легла на её бедро — тяжелая, горячая, требовательная. Без единого слова, без вопроса, без намека на нежность. Просто собственнический жест, означающий одно: я хочу, и ты дашь. Гермиона замерла. Когда-то, в первые годы после войны, их близость была другой. Неуклюжей, юношеской, но теплой. Он смотрел на неё тогда, шептал что-то глупое, смеялся, если что-то шло не так. Она чувствовала себя желанной. Любимой. Последний год всё изменилось. Теперь он не спрашивал. Он брал. — Рон, я устала, — прошептала она, не оборачиваясь. Он не ответил. Его пальцы сжались на её бедре сильнее, разворачивая её к себе. В темноте спальни она видела только силуэт — широкие плечи, взлохмаченные рыжие волосы, тяжелое дыхание, пахнущее вчерашним пивом. Он был высоким. Крепким. Аврорская подготовка сделала его тело сильным, мускулистым, а её — в его руках — хрупкой, почти невесомой. Он навис над ней, закрывая собой весь мир, и Гермиона вдруг почувствовала себя маленькой. Не защищенной — раздавленной. Она не сопротивлялась. Не потому, что хотела. Потому что не было сил. Потому что где-то глубоко внутри она уже отпустила эти отношения, и то, что происходило сейчас, было лишь физическим подтверждением конца. Он двигался грубо, резко, не заботясь о том, удобно ли ей, хочет ли она, готова ли. Тридцать минут — она знала этот ритм наизусть. Тридцать минут механических толчков, пока он удовлетворял себя, используя её тело как инструмент. Она лежала под ним, глядя в потолок, и чувствовала себя секс-куклой. Безмолвной. Покорной. Пустой. А потом пришли слезы. Они потекли беззвучно — горячие, соленые, собираясь в уголках губ и скатываясь в уши. Она не всхлипывала, не дрожала. Просто плакала, пока он, не замечая ничего, перехватил её запястья и завел их за спину, фиксируя одной сильной рукой. Другой он держал её за бедро, насаживая на себя глубже, быстрее, жестче. Боль была тупой, ноющей, где-то внутри — не только физическая. Когда он кончил, он укусил её в шею. Сильно, до красного следа, который завтра нальется синевой. Пометил. Как вещь. Он скатился с неё и почти сразу задышал ровно, глубоко — уснул. А она еще долго лежала, глядя в темноту, чувствуя, как остывает на коже его пот и как внутри что-то окончательно, бесповоротно умирает.

***

Утро выдалось серым, под стать её настроению. Гермиона поднялась рано, пока Рон еще спал, разметавшись по кровати во сне. Она двигалась по спальне бесшумно, словно призрак, собирая себя по кусочкам. В ванной она долго смотрела в зеркало. На шее, чуть ниже уха, алел след от укуса — по-детски собственнический, неловкий, оставленный без капли страсти, только с желанием застолбить территорию. Она коснулась его пальцами и почувствовала, как к горлу снова подступает ком. Взмах палочкой. Чары гламура легли ровно, скрывая синяк под иллюзией чистой, нетронутой кожи. Она собрала волосы в простой хвост — никаких локонов, никаких крабиков. Сегодня она не хотела быть красивой. Сегодня она хотела быть невидимой. Строгий бордовый костюм — юбка-карандаш до колена, приталенный жакет, белая блузка с глухим воротом. Туфли на привычном, уверенном каблуке. Парадная мантия, расшитая серебром по вороту — знак статуса, положения, успеха. Броня. Она не стала оставлять записку. Просто вышла, тихо прикрыв дверь, и через камин Министерства шагнула в свой кабинет.

***

Час. Целый час она сидела за столом, глядя в отчеты для Кингсли. Цифры плыли перед глазами, строчки сливались в серые полосы. Перо лежало нетронутым. Чернила высохли на кончике. Она смотрела в окно — на серое лондонское небо, на магловские крыши, на птиц, срывающихся с карнизов, — и думала. Не о работе. Не о Роне. Не о боли, которая все еще саднила где-то глубоко внутри. Она думала о серых глазах. О бархатном голосе, назвавшем её по имени. О руке, которая держала её ладонь так, словно она была сделана из драгоценного фарфора. О губах, коснувшихся кожи на прощание. «Я ждал пять лет. Подожду еще немного». Гермиона опустила взгляд на свои руки, лежащие поверх нетронутых отчетов. Пальцы чуть дрожали. Она сжала их в кулак. Что-то должно измениться. И она знала, с чего начнет.

***

Гермиона отложила перо. Отчеты Кингсли так и остались лежать нетронутыми — сухие колонки цифр, статистика использования магии в магловских районах, сводки из Аврората. Всё это казалось сейчас таким далеким, таким неважным, словно происходило в другой жизни. Она достала из ящика стола чистый лист пергамента — плотный, кремовый, с водяными знаками Министерства. Замерла на мгновение, глядя на пустую страницу, и решилась. «Драко. Я не знаю, как начать это письмо. В моей голове всё ещё не укладывается, что я пишу тебе — добровольно, без принуждения, без повода в виде сломанного каблука или пролитого вина. Прошлая встреча... она была неожиданной. И, признаюсь, приятной. Я много думала о том, что ты сказал. О Париже. О пяти годах. О том, что люди меняются. Если ты не занят, я была бы рада просто прогуляться. Без ресторанов, без кодовых слов и официантов. Просто парк. Просто разговор. Сегодня, в шесть, у входа в Риджентс-парк со стороны магловского входа. Если ты не придешь — я пойму. Гермиона» Она перечитала письмо трижды. Слишком сухо? Слишком откровенно? Слишком уязвимо? В конце концов, она решительно свернула пергамент, запечатала его сургучом без герба — просто каплей алого воска, прижатой пальцем, — и вызвала школьную сову. Птица сорвалась с подоконника и растаяла в сером лондонском небе.

***

Риджентс-парк дышал осенью. Листья платанов и кленов горели медью и золотом, шурша под ногами редких прохожих. В воздухе пахло сырой землей, последними астрами и близкой Темзой — река была всего в нескольких минутах ходьбы. Гермиона пришла на десять минут раньше. Она сменила строгий бордовый костюм на более мягкий, но всё ещё сдержанный ансамбль — темно-синее платье-миди с длинным рукавом, легкий бежевый тренч, туфли на низком устойчивом каблуке. Волосы она распустила, позволив им свободно струиться по плечам. Никакой брони. Только она сама. Она стояла у кованых ворот, нервно поправляя ремешок сумки, когда заметила его. Драко Малфой шел по аллее так, словно весь парк принадлежал ему — впрочем, это было в его стиле. Но сегодня в его походке не было надменности. Только спокойная, уверенная грация человека, который знает себе цену, но не нуждается в том, чтобы это доказывать. Он был в магловской одежде: темные брюки, светлый свитер крупной вязки, небрежно накинутое на плечи шерстяное пальто. И в руках он держал букет. Гермиона замерла. Это были пионы. Нежно-розовые, пышные, с тяжелыми, склоненными от собственной роскоши головками. Её любимые цветы. Те самые, которые она упоминала однажды, мимоходом, много лет назад — кажется, на пятом курсе, в разговоре с Джинни, когда они обсуждали Святочный бал и Виктора Крама. Малфой тогда сидел через два стола в библиотеке. Неужели он слышал? Неужели запомнил? — Ты... — она не нашлась, что сказать. — Я угадал? — он остановился в двух шагах от неё, и в его серых глазах плясали теплые, почти мальчишеские искры. — Или мне придется выбросить их в Темзу и притвориться, что это был неудачный выбор? — Откуда ты... — Библиотека Хогвартса, пятый курс, — он пожал плечами, протягивая ей букет. — Ты рассказывала Уизли-младшей, что Крам дарил тебе розы, а ты их терпела, хотя на самом деле любишь пионы. Я сидел за соседним столом. Делал вид, что читаю «Продвинутое зельеварение». На самом деле слушал каждое твое слово. Гермиона приняла букет. Пальцы коснулись прохладных стеблей, и она вдохнула их аромат — тонкий, сладковатый, с легкой горчинкой осени. — Ты помнишь это, — прошептала она, глядя на цветы, а не на него. — Пять лет. И ты помнишь. — Я помню всё, что касается тебя, Грейнджер, — его голос прозвучал мягко, без тени насмешки. — Это проклятие. Или благословение. Я еще не решил. Она наконец подняла глаза. Он смотрел на неё серьезно, без привычной ленивой улыбки, без флирта. Просто смотрел. — Спасибо, — сказала она. — Они прекрасны. — Как и ты, — добавил он, но тут же вскинул руку, предупреждая её возражения. — Не спорь. Просто прими комплимент. Ты обещала прогулку, а не дебаты. Она невольно улыбнулась и, прижимая букет к груди, шагнула рядом с ним на аллею.

***

Они шли вдоль берега Темзы. Река катила свои серые воды лениво и величаво, отражая низкое октябрьское небо и редкие огни проходящих барж. Ветер трепал волосы Гермионы, играл полами её тренча, приносил запах воды, осенних листьев и далекого дождя. Разговор тек так же плавно, как река. Без напряжения, без недосказанности. — Расскажи мне о своей работе, — попросил Драко, когда они остановились у парапета, глядя на воду. — Что ты делаешь для Кингсли? Кроме того, что спасаешь Министерство от бюрократического коллапса? Гермиона усмехнулась. — Сейчас я занимаюсь программой адаптации маглорожденных детей, — она облокотилась на холодный камень парапета. — Мы выявляем их раньше, чем это делали раньше. Не в одиннадцать лет, а в семь-восемь. Готовим семьи, объясняем, помогаем с переходом в магический мир. Чтобы никто не чувствовал себя... чужим. — Как ты чувствовала себя в Хогвартсе? Она бросила на него быстрый взгляд. Он не насмехался. Он понимал. — Да, — тихо ответила она. — Как я. Драко помолчал, глядя на воду. — Я финансирую несколько таких программ, — сказал он наконец. — Частным порядком, через подставные фонды. Маглорожденные, сквибы, семьи маглов, пострадавшие от магии. Я не афиширую это. Фамилия Малфой всё ещё... вызывает вопросы. — Я знаю, — она повернулась к нему. — Кингсли рассказал. На дне рождения. — И что ты подумала? — Что это шутка, — честно призналась она. — А потом вспомнила бал. Аукцион. Мужчину в зеленой маске с серебряным пером. Твою щедрость. — Я не щедрый, Грейнджер, — он покачал головой. — Я плачу долги. Долги своей семьи. Долги самому себе. — Это всё равно щедрость, — она коснулась его рукава — легко, едва ощутимо. — И смелость. Признать ошибки и попытаться их исправить. Он посмотрел на её пальцы на своем рукаве, потом перевел взгляд на её лицо. — Ты странная женщина, Гермиона Грейнджер, — произнес он медленно. — Ты должна была ненавидеть меня до конца своих дней. А вместо этого ты гуляешь со мной по берегу Темзы и говоришь о смелости. — Люди меняются, — она улыбнулась уголками губ. — Ты сам это сказал. — Я рад, что ты начинаешь в это верить. Они двинулись дальше. Разговор перетек на его работу — галереи в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, инвестиции в магловский бизнес, планы открыть фонд поддержки молодых художников-маглов, чьи работы, по его словам, «ничем не уступают магическим портретам, а в чем-то даже превосходят их отсутствием самолюбования». Гермиона слушала, задавала вопросы, смеялась его шуткам. И с каждым шагом вдоль серой, величественной Темзы она чувствовала, как что-то внутри неё расправляется. Словно туго сжатая пружина наконец начала отпускать. Когда начало смеркаться, и над рекой зажглись первые фонари, Драко остановился. — Мне пора, — сказал он с сожалением в голосе. — Дела в галерее. Но... это было хорошо, Грейнджер. Очень хорошо. — Да, — согласилась она. — Было. — Напишешь мне снова? Она посмотрела на пионы в своих руках — уже чуть поникшие от осеннего ветра, но всё ещё прекрасные. Подняла глаза на него. — Напишу. Он улыбнулся — той самой, новой улыбкой, которая так ей нравилась, — и, взяв её руку, снова поднес к губам. Поцелуй был таким же легким, как в прошлый раз, но теперь она не вздрогнула. Она ждала его. — До встречи, Гермиона. — До встречи, Драко. Он аппарировал, оставив после себя лишь легкий запах сандала и бергамота.

***

Она вернулась домой, когда за окнами уже сгустились сумерки, а в груди еще теплился отголосок того странного, непривычного покоя, что подарила ей прогулка вдоль Темзы. Пионы — нежно-розовые, чуть поникшие, но все еще источающие тонкий, сладковатый аромат — она бережно поставила в вазу на прикроватном столике в спальне, прежде чем спуститься вниз. В прихожей она сбросила туфли — те с глухим стуком отлетели к каминной решетке, — небрежно повесила тренч на спинку кресла и, распуская на ходу волосы из хвоста, направилась на кухню за стаканом воды. И замерла на пороге. На кухонном столе, посреди скатерти, которую она вчера так и не сменила, стоял пирог. Не просто пирог — Пирог Молли. Она узнала бы его из тысячи: высокий, румяный, с золотистой корочкой, исходящий тем самым домашним теплом, от которого у любого нормального человека текли слюнки. Но не у нее. Не сегодня. В груди что-то неприятно шевельнулось — предчувствие, смешанное с глухим раздражением. — Что это? Рон появился в дверном проеме кухни. Он был дома — она не слышала, как он вернулся, не заметила его присутствия, погруженная в свои мысли. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, в домашней футболке и тренировочных штанах, и смотрел на нее с каким-то странным, выжидательным выражением. Не виноватым. Скорее — осторожным, как смотрят на гранату с выдернутой чекой. — Я рассказал маме о нашей ссоре, — произнес он, кивая на пирог, — и она... приготовила тебе. В кухне повисла тишина. Такая густая, что, казалось, ее можно резать ножом. — Ты рассказал своей матери о нашей ссоре? — голос Гермионы прозвучал тихо, почти шепотом, но в нем уже звенела сталь. — Ну... да? — он пожал плечами, явно не понимая, в чем проблема. — Она спросила, как у нас дела, и я... — Какого черта, Рон?! — она взорвалась. Щеки вспыхнули, глаза потемнели от гнева. — Ты рассказал своей матери о том, что происходит в нашей постели? О том, что ты ведешь себя как мудак, и я плачу по ночам? Или ты опустил эти детали?! — Я не... я не рассказывал про постель! — он выставил руки вперед, защищаясь. — Просто сказал, что мы поругались, что я накричал на тебя, что ты расстроена... — И как давно ты это делаешь?! — она шагнула к нему, и он невольно отступил на полшага. — Как давно твоя мать в курсе каждой нашей ссоры? Каждого моего плохого дня? Каждой твоей выходки, которую ты потом «заглаживаешь» ее пирогами?! Рон молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. — Не всегда, — выдавил он наконец. — Но... вчера я поступил как мудак. Я знаю это. И мама хотела помочь... — Помочь? — Гермиона горько рассмеялась. — Твоя мама хотела помочь? А ты сам? Ты способен извиниться своими словами, Рон? Без посредников? Без пирогов? Без того, чтобы твоя мать решала за тебя твои проблемы?! — Я хотел извиниться! — он повысил голос. — Я как раз собирался! — Правда? И когда же? После того, как я съем этот чертов пирог и сделаю вид, что все в порядке?! Она перевела взгляд на пирог. Румяный, теплый, пахнущий домом и уютом, которого у нее никогда не было и, кажется, уже не будет. Внутри что-то щелкнуло — перегоревший предохранитель, лопнувшая струна, последняя капля. — Я ненавижу этот пирог, — произнесла она ледяным голосом. — Сколько можно повторять? Я ненавижу его с первого раза, когда твоя мать им меня «утешила» после того, как ты снова меня бросил. Я ненавижу этот вкус. Я ненавижу то, что он означает. Я. Его. Ненавижу. И в этот момент произошло то, чего она не планировала. Магия — дикая, необузданная, рожденная не палочкой, а самой глубиной ее существа — вырвалась наружу. Пирог вспыхнул. Не загорелся — взорвался изнутри алым пламенем, которое в одно мгновение охватило его целиком, превращая румяную корочку в черные, дымящиеся уголья. Через три секунды на блюде лежала лишь горстка пепла и обугленных крошек. Рон отшатнулся, вскидывая руку к лицу. — Черт возьми, Гермиона! — выкрикнул он, глядя на останки пирога с ужасом и возмущением. — Его можно было съесть! Мама старалась! — Вот и ешь, — она схватила блюдо и сунула ему в руки, не заботясь о том, что черный пепел пачкает его футболку. — Ешь эти угли, Рональд! Может, хоть тогда ты поймешь, что я не хочу, чтобы твоя мать решала наши проблемы! Я хочу, чтобы ты их решал! Ты! Понимаешь?! Он стоял перед ней — растерянный, злой, с блюдом обугленных останков в руках, — и молчал. А она смотрела на него и чувствовала, как внутри разверзается пустота. Не гнев. Не боль. Пустота. Потому что кричать было бесполезно. Пироги были бесполезны. Всё было бесполезно. — Я устала, Рон, — сказала она тихо, уже без прежнего огня. — Я очень, очень устала. Она развернулась и вышла из кухни, оставляя его стоять посреди комнаты с блюдом пепла в руках и запахом горелого пирога, пропитавшим весь дом. В спальне она села на край кровати и посмотрела на пионы. Нежно-розовые, трепетные, живые. Они пахли не домом и не долгом. Они пахли свободой. И человеком, который подарил их ей, ничего не требуя взамен. Гермиона протянула руку и коснулась прохладного лепестка. Что же ей делать?