Рассвет. Фаза 2.

Утро следующего дня выдалось тяжелым, как свинцовая мантия. Гермиона почти не спала — ворочалась в постели, глядя в потолок, пока Рон дышал рядом, отвернувшись к стене. Под утро она провалилась в короткое, рваное забытье, а когда проснулась, его уже не было. Только смятая подушка и холодная пустота с его стороны кровати. Она собралась механически, как заводная кукла. Строгий серый костюм, волосы в тугой пучок, минимум косметики — лишь тонкий слой пудры, чтобы скрыть тени под глазами. Чары гламура она накладывать не стала. Не было сил даже на это. Отчет для Кингсли лежал в её портфеле — доработанный ночью, когда сон не шел, а мысли о пионах, пепле и серых глазах не давали покоя. Она перепроверила каждую цифру, каждую сноску, доведя документ до безупречного состояния. Если она и тонула в собственной жизни, то хотя бы работа оставалась её островком порядка. Кабинет Министра встретил её привычным запахом пергамента, воска и сандалового дерева. Кингсли Шеклболт, величественный даже в простой рабочей мантии, сидел за массивным столом красного дерева и просматривал какие-то документы. Когда она вошла, он поднял глаза и сразу же нахмурился. — Гермиона, — его глубокий голос прозвучал мягче обычного. — Ты выглядишь... уставшей. — Всё в порядке, Министр, — она положила отчет на край его стола. — Сводка по программе адаптации за последний квартал. Показатели растут, особенно в центральных графствах. На севере пока отставание, но мы работаем над этим. Кингсли даже не взглянул на отчет. Он смотрел на неё — внимательно, изучающе, с той особой проницательностью, которая когда-то сделала его не только великим волшебником, но и мудрым лидером. — Я не об отчете спрашиваю, — сказал он, откидываясь в кресле. — Я спрашиваю о тебе. Ты поникшая, Гермиона. Как цветок, который забыли полить. — Я в порядке, — повторила она, но голос дрогнул. — Возьми выходной, — предложил он. — Сегодня. Завтра. На неделю, если нужно. Ты заслужила отдых. Ты работаешь на износ уже пять лет. — Нет, — она покачала головой решительнее, чем чувствовала на самом деле. — Работа — единственное, что держит меня... в порядке. Спасибо, Кингсли. Но я не могу. Он помолчал, глядя на неё с сожалением, но спорить не стал. Кингсли Шеклболт умел уважать чужие границы — за это она его и ценила. — Хорошо, — кивнул он наконец. — Но если передумаешь — мой камин всегда открыт. Она вышла из кабинета, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается от этой доброты. Иногда понимание ранит больнее, чем равнодушие. И в этот момент она врезалась в кого-то. Плечо встретилось с твердой грудью, и она отшатнулась, готовая извиниться перед незнакомым посетителем Министра. Слова замерли на губах. Драко Малфой. Он стоял перед ней — высокий, безупречный, в темно-синей мантии, расшитой серебряной нитью по вороту. Платиновые волосы зачесаны назад, открывая острые скулы и чистую линию челюсти. Серые глаза смотрели на неё с тем же теплом, что и вчера, у Темзы. — Грейнджер, — произнес он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка удивления. — Какая неожиданная, но приятная встреча. Она не могла говорить. Горло сжало спазмом — то ли от неожиданности, то ли от того, что его присутствие здесь, сейчас, в Министерстве, было слишком острым напоминанием о вчерашнем вечере. О пионах. О том, как она прошептала его имя в пустоту спальни. Она лишь сдержанно кивнула — коротко, почти холодно, — и, опустив глаза, быстрым шагом направилась в свой кабинет. Дверь закрылась за ней с глухим щелчком. Она упала в кресло, вцепилась пальцами в подлокотники и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, грозя пробить грудную клетку. Руки дрожали — мелкой, противной дрожью, которую она не могла унять. Она закрыла глаза и начала считать. Вдох. Выдох. Раз. Два. Три. Минуты текли, как вязкий сироп. Она пыталась работать — разложила перед собой документы, взялась за перо, — но строчки плыли перед глазами, а мысли снова и снова возвращались к нему. К тому, как он смотрел на неё в коридоре. К тому, зачем он вообще пришел в Министерство. Через полтора часа в дверь постучали. На пороге возникла её секретарь — молоденькая волшебница с вечно испуганными глазами. — Мисс Грейнджер, — пролепетала она. — К вам посетитель. Мистер Драко Малфой. Говорит, по личному вопросу. Впустить? Гермиона замерла. Внутри всё оборвалось и одновременно взмыло куда-то вверх — странное, противоречивое чувство, от которого перехватывало дыхание. — Впусти, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — И... наславь на дверь чары отвлечения и заглушения. Чтобы нас не беспокоили. Секретарь кивнула и исчезла. Через мгновение дверь открылась снова. Драко вошел — неторопливо, уверенно, заполняя собой пространство маленького кабинета. Дверь за ним закрылась, и она услышала, как защелкиваются магические печати приватности. Гермиона не повернулась к нему. Она откатилась в кресле к окну и смотрела на серое лондонское небо, на магловские крыши, на птиц, срывающихся с карнизов. Говорить не было сил. Притворяться — тем более. — Знаешь, Грейнджер, — раздался его голос за спиной, — когда женщина откатывается к окну и отказывается смотреть на мужчину, это либо дурной знак, либо вызов. Я еще не решил, что именно. Она не ответила. Только плечи чуть напряглись под серой тканью жакета. Он подошел ближе. Она слышала его шаги — мягкие, почти кошачьи. Слышала, как он остановился за её спиной. Чувствовала тепло его присутствия, хотя он не касался её. — Ты бледная, — заметил он. — И под глазами тени. Ты не спала. — Наблюдательность — твой конек, Малфой, — отозвалась она сухо, всё ещё глядя в окно. — Только когда дело касается тебя. Она услышала, как он берет что-то с её стола. Ручку? Нет. Её волосы — она почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение. Он подцепил выбившуюся из пучка прядь, накрутил на палец, потянул чуть-чуть — не больно, игриво. — Ты знаешь, что твои волосы пахнут пионами? — спросил он тихо. — Я узнал этот аромат. Вчерашний букет. Ты поставила их у кровати. Она резко развернулась в кресле, вырывая прядь из его пальцев. Встретилась с ним взглядом — он стоял совсем близко, нависая над ней, но не давя. Просто был рядом. — Ты не мог этого знать, — выдохнула она. — Мог, — он пожал плечами. — Пионы — единственные цветы, которые оставляют такой шлейф на волосах. Я специально выбрал их. Хотел, чтобы ты пахла мной. Ну, или хотя бы моим выбором. — Ты невыносим. — Ты повторяешься, Грейнджер, — он улыбнулся уголком губ. — Придумай что-нибудь новое. Она отвернулась обратно к окну, но теперь он не позволил ей спрятаться. Его рука легла на спинку её кресла, другая — на подлокотник, запирая её в полукольце. Не касаясь, но создавая ощущение полного, абсолютного присутствия. — Почему ты не спишь, Гермиона? — спросил он, и на этот раз в его голосе не было ни флирта, ни насмешки. Только тихая, осторожная забота. — Это не твое дело, — прошептала она. — Возможно, — согласился он. — Но я хочу, чтобы стало моим. Она молчала. Смотрела на серое небо, на птиц, на город, который ничего о ней не знал и знать не хотел. А потом почувствовала, как его пальцы снова касаются её волос — на этот раз мягко, почти благоговейно. Он вытащил шпильку, потом другую, и тяжелый пучок рассыпался по плечам каштановой волной. — Так лучше, — прокомментировал он. — Ты похожа на женщину, а не на министерского функционера. — Я и есть министерский функционер. — Ты — Гермиона Грейнджер, — поправил он. — Самая блестящая ведьма своего поколения. Женщина, которая могла бы стать кем угодно. Министром. Профессором. Королевой маглов, если бы захотела. А ты прячешься в этом кабинете, за этими отчетами, за этой прической. Она повернулась к нему. В глазах стояли слезы — не пролитые, дрожащие на ресницах, готовые сорваться. — Чего ты хочешь от меня, Малфой? — спросила она тихо, почти с отчаянием. Он наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от её, и она видела каждую серебристую искру в его серых глазах. — Ничего, — прошептал он. — Абсолютно ничего. Просто будь. Здесь. Со мной. Этого достаточно. Он выпрямился, отступил на шаг, давая ей пространство. Достал из кармана мантии маленький сверток — шелковый платок, расшитый серебряной нитью. — Ты забыла свой в тот вечер, — сказал он, протягивая его ей. — Вернее, мой. С буквой «Д». Решил, что тебе нужен новый. Без винных пятен. Она взяла платок. На этот раз буква была вышита золотом — изящная, витиеватая «Д» в обрамлении крошечных пионов. — Ты... — она не нашла слов. — Я пойду, — он направился к двери. — У тебя отчеты, у меня дела. Но, Грейнджер... когда ты будешь готова поговорить о том, почему ты не спишь — я слушаю. Всегда. Он коснулся дверной ручки, но обернулся напоследок. — И распущенные волосы тебе идут гораздо больше. Дверь закрылась. Гермиона осталась одна в тишине кабинета, сжимая в руках шелковый платок с вышитым пионом и буквой «Д», и чувствовала, как по щеке наконец скатывается одинокая, горячая слеза.

***

Вечер опустился на Лондон промозглой, серой пеленой. Гермиона возвращалась домой, чувствуя, как усталость свинцом разливается по плечам. Весь день она просидела над отчетами, но мысли то и дело ускользали к шелковому платку, спрятанному в ящике стола, к серебристым искрам в серых глазах, к тихому голосу, сказавшему: «Просто будь. Здесь. Со мной». Она вошла в дом, сбросила туфли, повесила мантию и по привычке поднялась в спальню — переодеться, смыть с себя министерскую пыль, может быть, просто полежать в тишине, глядя на пионы. На пионы. Она замерла на пороге спальни. Прикроватный столик был пуст. Ваза исчезла. Нежно-розовые лепестки, которые она бережно поправляла утром, которые пахли свободой и обещанием, которых она касалась, засыпая, — их не было. В груди что-то оборвалось — резко, болезненно, словно кто-то вырвал страницу из книги, которую она еще не успела дочитать. Она слетела вниз по лестнице, влетела в гостиную. Рон сидел на диване, лениво листая «Ежедневный пророк», и даже не поднял головы при её появлении. — Где они? — её голос прозвучал глухо, но в нем уже клокотала буря. — Что «они»? — он перевернул страницу, даже не взглянув на неё. — Цветы, Рон. Мои пионы. Где они? Он наконец поднял глаза. В них не было ни вины, ни сожаления — только глухое, упрямое раздражение. — Выбросил. Мир на мгновение замер. — Что ты сделал? — прошептала она, не веря своим ушам. — Выбросил, — повторил он, откладывая газету. — Они завяли. И вообще, с каких это пор ты приносишь в дом цветы? Ты никогда не любила срезанные букеты. Говорила, что это «бессмысленное убийство растений». — Они не завяли! — её голос сорвался на крик. — Я проверила их утром! Они были свежими! Они могли стоять еще неделю! — Да какая разница? — он пожал плечами, и это равнодушное движение плеч ударило её больнее всего. — Цветы как цветы. Купишь новые. — Это были мои цветы, Рон! — она шагнула к нему, сжимая кулаки. — Их подарили мне! Ты не имел права их трогать! Он медленно поднялся с дивана. Высокий, широкоплечий, он навис над ней, и в его глазах зажглось что-то темное, ревнивое. — Кто подарил? — спросил он тихо, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике. — Кто, Гермиона? Она замерла. Сердце колотилось где-то в горле. — Это не важно. — Не важно? — он горько усмехнулся. — Ты приносишь в наш дом цветы от какого-то мужика, ставишь их у нашей кровати, а потом говоришь, что это не важно? — Я не обязана перед тобой отчитываться за каждый подарок! — выкрикнула она. — Особенно когда ты даже не замечаешь, что я вообще есть в этом доме! Кроме тех моментов, когда тебе нужно удовлетворить себя! — Не переводи стрелки! — он ударил кулаком по спинке дивана. — Кто он?! — Это не твое дело! — Ты моя девушка! Всё, что тебя касается, — мое дело! — Я не твоя вещь, Рон! — слезы брызнули из глаз, горячие, злые. — Я не твоя собственность! И ты не имел права выбрасывать то, что было дорого мне! — Дорого тебе? — он рассмеялся — зло, обиженно. — Дорого тебе? Эти цветы? От кого-то, кто даже не я?! — Да! — выкрикнула она, и слово повисло в воздухе, как приговор. — Да, они были дороги мне! Потому что их подарил человек, который смотрит на меня и видит меня, а не удобную куклу для готовки, уборки и секса! Тишина. Густая, звонкая, оглушительная. Рон смотрел на неё, и в его глазах медленно гасла злость, уступая место чему-то другому. Растерянности. Боли. Неверию. — Ты... ты серьезно? — прошептал он. — Ты правда так думаешь? Гермиона вытерла слезы тыльной стороной ладони. Голос дрожал, но она заставила себя говорить. — Я устала, Рон. Я больше не могу. Ты даже не извинился за вчерашнее. За то, что сделал со мной в постели. За то, что мне было больно. Ты просто... позвал маму. Прислал пирог. А сегодня выбросил единственное, что приносило мне радость. Он молчал. Стоял, опустив руки, и смотрел в пол. — Я не буду спать с тобой в одной кровати, — сказала она тихо, но твердо. — Сегодня я сплю на диване. Она развернулась и вышла из гостиной, не дожидаясь ответа. Поднялась в спальню, схватила подушку, плед, свою пижаму. Проходя мимо него снова — он так и стоял посреди гостиной, неподвижный, потерянный, — она не сказала ни слова. Диван был жестким, неудобным, плед кололся. Она лежала, глядя в потолок, и слезы беззвучно катились по вискам, собираясь в ушах. Она думала о пионах. О том, как они пахли. О том, как его пальцы касались её волос, вынимая шпильки. О том, как он сказал: «Я хочу, чтобы стало моим». И где-то глубоко внутри, под слоями боли, обиды и усталости, она знала: что-то безвозвратно сломалось. И уже не склеится. Никогда. И завтра она снова пойдет на работу. И, возможно, снова столкнется с ним в коридоре. И эта мысль была единственным, что не давало ей захлебнуться в слезах этой ночью.

***

Ночь превратилась в бесконечный, рваный кошмар. Гермиона рыдала в подушку — навзрыд, по-детски, захлебываясь слезами и собственной болью. Она плакала о пионах, выброшенных в мусорное ведро, словно сорная трава. О Роне, который смотрел сквозь нее и видел лишь функцию. О себе — той девочке с каштановыми волосами, которая когда-то верила в любовь, дружбу и справедливость, а теперь лежала на жестком диване в собственной гостиной и не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя по-настоящему счастливой. Под утро, когда серый рассвет начал сочиться сквозь занавески, она забылась тяжелым, липким сном. Проснулась от грохота — входная дверь хлопнула так, что задрожали стекла. Рон ушел, не сказав ни слова. Даже не взглянул в её сторону. Она села на диване, обхватив колени руками. Глаза опухли, в горле саднило, голова была чугунной. Мысль о том, чтобы встать, одеться, наложить чары гламура и отправиться в Министерство, казалась невыполнимой. Невозможной. Она вызвала школьную сову — маленькую, серую, с умными глазами-бусинками — и нацарапала дрожащей рукой короткую записку: «Кингсли, мне очень жаль. Я плохо себя чувствую и не смогу быть сегодня в Министерстве. Отчеты на столе, срочные дела может взять Перси. Гермиона». Сова сорвалась в серое небо, а она снова легла, свернувшись калачиком под колючим пледом, и позволила слезам течь. Они уже не были бурными, как ночью. Просто тихо, безостановочно сочились из глаз, оставляя мокрые дорожки на висках. Время потеряло смысл. Она не знала, сколько прошло — час, два, вечность. Слышала, как где-то в доме тикают часы, как за окном шумит редкий дождь, как маглы проходят по улице, смеясь и разговаривая о чем-то своем, обычном, неважном. А потом в дверь постучали. Не в камин — во входную дверь, что было странно. А потом она услышала голос — звонкий, рыжий, полный жизни: — Гермиона! Открывай, это я! У меня руки заняты, а живот мешает дотянуться до палочки! Джинни. Гермиона с трудом поднялась, накинула на плечи плед и, шаркая, как старуха, поплелась к двери. Щелкнул замок, дверь распахнулась, и на пороге возникла Джинни Поттер — рыжие волосы собраны в небрежный пучок, щеки раскраснелись от осеннего ветра, а в руках — большая коробка из магловской кондитерской. — Привет! — она сияла так, словно не было на свете ни войны, ни проблем, ни разбитых сердец. — Я купила твои любимые пирожные! С заварным кремом и шоколадной глазурью. Помнишь, мы ели такие в Хогсмиде, когда сбегали с... Она осеклась, увидев лицо подруги. — О, Мерлин, — прошептала Джинни, и улыбка сползла с её лица. — Гермиона... Она прошла внутрь, не дожидаясь приглашения, поставила коробку на стол и обняла подругу — крепко, по-настоящему, насколько позволял округлившийся живот. Гермиона уткнулась лицом в её плечо и снова заплакала — тихо, обессиленно. — Ну-ну, — Джинни гладила её по спине, как ребенка. — Всё будет хорошо. Пойдем на кухню. Я заварю чай, а ты расскажешь мне, что случилось. Или не расскажешь. Просто посидим. Через десять минут они сидели за кухонным столом. Перед Гермионой стояла чашка с остывающим чаем и нетронутое пирожное. Джинни с аппетитом уплетала свое, запивая тыквенным соком, и болтала — легко, непринужденно, заполняя тишину, которую Гермиона не могла нарушить. — ...а вчера он так пинался, что Гарри положил руку мне на живот и чуть не подпрыгнул! — Джинни рассмеялась. — Говорит: «Он будет квиддичным загонщиком, точно тебе говорю!» А я ему: «Или она будет министром магии и наведет порядок в этом бардаке». Альбус, кстати, уже отзывается на имя. Я зову — он пинается в ответ. Умный мальчик. Весь в маму. Она улыбнулась, поглаживая живот, и вдруг посмотрела на Гермиону — внимательно, серьезно. — У вас с Роном всё плохо, да? Гермиона вздрогнула. Подняла опухшие глаза на подругу. — С чего ты... — Гермиона, — Джинни мягко перебила её, — я твоя лучшая подруга. Я знаю тебя с одиннадцати лет. Я видела, как ты смотрела на Рона, когда была влюблена. И я вижу, как ты смотришь на него сейчас. Вернее, как ты не смотришь. И еще я видела твое лицо, когда открыла дверь. Ты плакала всю ночь, да? Гермиона опустила взгляд. Пальцы теребили край пледа. — Да, — прошептала она. — Всю ночь. — Он обидел тебя? — Он... — она запнулась, не зная, с чего начать. С пионов? С пирога Молли? С той ночи, когда он брал её грубо, не замечая слез? — Он не понимает меня, Джинни. Совсем. Мы живем в параллельных мирах. Он хочет, чтобы я была... как твоя мама. Сидела дома, готовила, рожала детей. А я не могу. Я не хочу. И... Она замолчала, прикусив губу. — И? — мягко подтолкнула Джинни. — И он выбросил мои цветы, — выдохнула Гермиона, и голос снова дрогнул. — Пионы. Мне подарили пионы, Джинни. Прекрасные, нежно-розовые. Я поставила их у кровати. А он выбросил их. Просто взял и выбросил. Сказал, что они завяли. Но они были свежие. Они были... они были мои. Джинни молчала. Потом медленно отложила пирожное и подалась вперед. — Кто подарил тебе пионы, Гермиона? Вопрос повис в воздухе. Гермиона подняла глаза, полные слез, и встретилась с внимательным, понимающим взглядом подруги. — Драко Малфой, — прошептала она, и имя прозвучало как признание. Как выдох. Как освобождение. Джинни моргнула. Раз. Другой. Потом медленно откинулась на спинку стула и присвистнула. — Ничего себе, — выдохнула она. — Вот это поворот. А потом, к удивлению Гермионы, она улыбнулась — не осуждающе, не насмешливо, а тепло, почти заговорщицки. — Рассказывай, — потребовала она, пододвигая к Гермионе коробку с пирожными. — Всё. С самого начала. Я хочу знать каждую деталь. Гермиона откусила кусочек пирожного — заварной крем растаял на языке, сладкий, успокаивающий, почти забытый вкус из другой, более счастливой жизни. Она запила глотком остывшего чая и начала говорить. Сначала тихо, запинаясь, подбирая слова, но постепенно голос окреп, и история полилась сама — как река, прорвавшая плотину. Она рассказала всё. С самого начала. Про бал-маскарад в Министерстве, про ссору с Роном перед выходом, про то, как он скрипел зубами, глядя на её бордовое платье с разрезом. Про мужчину в темно-зеленом костюме с серебряным пером на маске, который пожертвовал огромную сумму для магловских семей. Про танец с ним — пьянящий, опасный, полный флирта и недосказанности. Про сломанный каблук на ступенях Министерства, про сильные руки, подхватившие её в последний миг, про платок с вышитой буквой «Д». Про то, как она всю следующую неделю думала о незнакомце, пока Рон требовал, чтобы она уволилась и сидела дома. Про день рождения Кингсли, где она увидела Драко Малфоя и узнала правду — о его пожертвованиях, о помощи маглорожденным, о том, что тот самый мужчина с бала был он. Про её шок, неверие, смятение. Про первое письмо, которое она отправила ему. Про его ответ — дерзкий, флиртующий, с вызовом. Про ресторан «Le Ciel Étoilé», где он ждал её — красивый, уверенный, совсем не тот хорек, которого она помнила со школы. Про их разговор, про его признание, что он думал о ней все пять лет. Про то, как он поцеловал её руку на прощание. Про пионы в Риджентс-парке. Про то, как он помнил — спустя годы, спустя войну, спустя всё — что она любит именно эти цветы. Про их прогулку вдоль Темзы, про разговоры о работе, о его галереях, о её программах адаптации для маглорожденных. Про то, как легко ей было с ним — впервые за долгие месяцы. Про вчерашний вечер. Про пирог Молли, который она сожгла выбросом магии. Про то, как Рон рассказал матери об их ссоре, но не смог извиниться сам. Про пионы, которые она поставила у кровати и которые он выбросил, пока её не было дома. Про их ссору, про его ревность, про то, что она впервые сказала вслух: «Я больше не могу». И про сегодняшнюю ночь. Про рыдания в подушку на жестком диване. Про сову Кингсли. Про пустоту внутри. Когда она закончила, в кухне повисла тишина. Джинни сидела неподвижно, и её лицо — обычно такое живое, веселое, озорное — медленно наливалось холодной, опасной яростью. Гермиона видела это выражение лишь пару раз в жизни. Обычно перед тем, как Джинни Уизли насылала на кого-то «Летучемышиный сглаз». — Я убью его, — произнесла Джинни ледяным голосом. — Я собственными руками задушу этого беспечного, эгоистичного, тупоголового... — Джинни... — Нет, ты послушай! — она вскочила со стула, насколько позволял живот, и начала мерить кухню шагами. — Он выбросил твои цветы? Он рассказал маме о вашей ссоре вместо того, чтобы извиниться перед тобой? Он трахает тебя, как секс-куклу, и даже не замечает, что ты плачешь?! Гермиона вздрогнула от этой грубой прямоты, но не стала спорить. Потому что это была правда. — Я знала, что он бывает бестактным, — продолжала Джинни, сжимая кулаки. — Я знала, что он не самый чуткий парень на свете. Я выросла с ним, Мерлин меня побери! Но я думала, что после войны... после всего, что вы пережили... я думала, он научился ценить тебя. А он... Она остановилась, тяжело дыша, и посмотрела на Гермиону. В её глазах блестели слезы — не от слабости, от гнева. — Ты заслуживаешь большего, — сказала она тихо, но твердо. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя видели. Чтобы тебя слышали. Чтобы тебя... любили. По-настоящему. А не как удобное приложение к ужину и постели. Гермиона опустила голову. Слезы снова подступили к горлу. — Я не знаю, что делать, Джинни, — прошептала она. — Я запуталась. Джинни вернулась на стул, взяла её руки в свои — теплые, уверенные, с мозолями от метлы и квиддичных перчаток. — Послушай меня, — сказала она, заглядывая подруге в глаза. — То, что Рон ведет себя как последний кретин, не означает, что ты должна бросаться в объятия первого встречного. Особенно если этот встречный — Драко Малфой. — Он изменился, Джинни. Ты не видела его таким, каким видела я. Он... — Я верю, что он изменился, — перебила Джинни мягко, но настойчиво. — Гарри рассказывал мне о его пожертвованиях. Кингсли тоже упоминал, что Малфой-младший искупает грехи семьи. Я не говорю, что он всё тот же хорек из Хогвартса. Но, Гермиона... Она сжала её руки крепче. — Он Малфой. За ним стоит его семья, его прошлое, его имя. Даже если он сам изменился, мир вокруг него остался прежним. Ты готова к этому? К пересудам? К косым взглядам? К тому, что каждая твоя встреча с ним будет под микроскопом? Гермиона молчала. — Я не говорю тебе «не смей», — продолжила Джинни. — Я не твоя мать и не министр морали. Если он действительно делает тебя счастливой, если ты чувствуешь, что с ним ты — это ты, а не тень себя прежней... тогда я поддержу тебя. Всегда. Но будь осторожна, ладно? Не бросайся в это очертя голову. Дай себе время. Дай ему время доказать, что он настоящий. Гермиона подняла глаза. В них стояли слезы, но теперь в них было и что-то еще. Облегчение. Благодарность. — Спасибо, Джинни, — прошептала она. — За то, что ты здесь. За то, что слушаешь. За то, что не осуждаешь. Джинни улыбнулась — тепло, по-сестрински. — Я всегда буду на твоей стороне, Гермиона. Даже если ты решишь сбежать с Малфоем на край света и открыть там магловскую булочную. Но Рона я всё равно прокляну. Чуть-чуть. Чтобы знал, как обижать мою лучшую подругу. Гермиона невольно рассмеялась — сквозь слезы, впервые за эти бесконечные сутки. — Не надо, — сказала она, вытирая щеки. — Он и так... он просто не понимает. Может быть, никогда не понимал. Джинни вздохнула и потянулась за вторым пирожным. — Ладно. Уговорила. Оставлю его в живых. Но если он еще раз заставит тебя плакать — пусть пеняет на себя. У меня беременных гормоны, мне всё простят. Они просидели на кухне до самого вечера. Говорили о малыше Альбусе, о Гарри, о Невилле и Полумне, о том, как странно и удивительно устроена жизнь. И где-то глубоко внутри Гермиона чувствовала, как понемногу отпускает. Не боль. Не усталость. Но та безысходность, что душила её ночью, отступила на шаг. А в ящике её министерского стола лежал шелковый платок с вышитой золотом буквой «Д». И где-то в Лондоне, в своей элитной магловской квартире с видом на Темзу, Драко Малфой, возможно, тоже думал о ней. Но это будет завтра. А сегодня у неё были пирожные, лучшая подруга и крошечный росток надежды, пробившийся сквозь пепел сгоревшего пирога Молли.

***

Неделя прошла в странном, тягучем безмолвии. С Роном она не разговаривала. Они существовали в одном доме, как два призрака, случайно оказавшихся в одних и тех же стенах. Утром он уходил раньше, вечером возвращался позже, а если их пути пересекались в кухне или коридоре, оба отводили глаза и делали вид, что друг друга не существует. Она спала на диване. Он не спрашивал почему. Она не объясняла. И всю эту неделю она думала. Её гениальный мозг, привыкший раскладывать по полочкам самые сложные заклинания и запутанные законы, теперь работал без остановки, перемалывая одно и то же. Рон. Драко. Пионы. Пирог Молли. Платок с буквой «Д». Слезы в подушку. Рука на её талии во время танца в «Le Ciel Étoilé». Прогулка вдоль Темзы. «Я ждал пять лет. Подожду еще немного». Она думала и думала, пока мысли не начинали путаться в тугой, неразрывный клубок, из которого не было выхода. И тогда она с головой ныряла в работу. Министерство стало её убежищем. Отчеты, законопроекты, бесконечные совещания по правам магических существ — она бралась за всё, что попадалось под руку, засиживалась допоздна, возвращалась домой, когда Рон уже спал (или делал вид, что спит), и падала на диван без сил. Никаких Малфоев. Никаких Уизли. Только работа. Только цифры, параграфы, резолюции. Только то, что можно контролировать. Так прошла неделя. Ровно семь дней. На восьмой день он заявился без предупреждения. Гермиона сидела за столом, склонившись над проектом закона о защите прав оборотней, когда дверь её кабинета распахнулась без стука. Она подняла голову, готовая отчитать секретаря за бесцеремонность, и замерла. Драко Малфой стоял на пороге. Он был одет по-магловски — темные брюки, светлая рубашка с расстегнутым воротом, небрежно наброшенное на плечи пальто. Платиновые волосы чуть растрепаны осенним ветром. В одной руке он держал маленький букет — всего три цветка, но каких: нежно-розовые пионы, её любимые, завернутые в крафтовую бумагу, перевязанные бечевкой. В другой руке — небольшой сверток. — Малфой? — она отложила перо, чувствуя, как сердце предательски ускоряет ритм. — Что ты здесь делаешь? — Зашел попрощаться, Грейнджер, — он шагнул в кабинет и закрыл за собой дверь. — И сделать тебе подарок. Она встала из-за стола, не зная, куда деть руки. За эту неделю она почти убедила себя, что всё случившееся между ними — мираж, игра воображения, временное помешательство. И вот он снова здесь. Реальный. Живой. С пионами. — Попрощаться? — переспросила она, и голос дрогнул. — Мне нужно уехать, — он подошел ближе, протягивая ей букет. — Во Францию. Примерно на месяц. Дела в галерее, кое-какие семейные вопросы, которые требуют моего присутствия. Ничего опасного, если ты вдруг беспокоилась. — Я не беспокоилась, — сказала она слишком быстро, принимая цветы. — Конечно, нет, — он усмехнулся уголком губ. — Ты вообще обо мне не думала всю эту неделю. Я знаю. Она промолчала, потому что врать не хотелось, а правда была слишком уязвимой. Драко протянул ей сверток. Она развернула бумагу и замерла. Это был блокнот. Небольшой, изящный, в кожаном переплете цвета темного шоколада. Страницы — плотные, кремовые, с едва заметным золотым обрезом. На обложке, вытисненная крошечными буквами, красовалась одна-единственная буква — «Д». — Что это? — прошептала она, проводя пальцами по гладкой коже. — Блокнот, — ответил он просто. — Но не обычный. На нем наложены специальные чары. Очень старые, очень надежные. Конфиденциальные. Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Если ты напишешь что-то в нем, я увижу это в таком же блокноте, который останется у меня. И наоборот. Мы сможем общаться, Грейнджер. Даже когда я буду во Франции. Даже когда ты будешь здесь, тонуть в своих отчетах и делать вид, что тебе никто не нужен. Она смотрела на блокнот, не в силах отвести взгляд. Это было... слишком. Слишком продуманно. Слишком интимно. Слишком похоже на то, что она сама могла бы придумать, если бы осмелилась. — Зачем? — выдохнула она. — Затем, что я не хочу терять тебя на целый месяц, — сказал он просто. — Затем, что я хочу иметь возможность спросить, как прошел твой день, даже если я за сотни миль отсюда. Затем, что ты — единственный человек, с которым мне хочется говорить, даже когда я молчу. Он помолчал и добавил тише: — Если ты захочешь, конечно. Я не навязываюсь. Если ты откроешь этот блокнот и напишешь хоть слово — я отвечу. Если нет... я пойму. И когда вернусь, мы сделаем вид, что ничего не было. Если ты этого захочешь. Гермиона подняла на него глаза. В его серых глазах не было привычной насмешки или флирта. Только спокойное, уязвимое ожидание. — Ты даешь мне выбор, — прошептала она. — Всегда, Грейнджер, — он кивнул. — Я не Рон. Я не буду требовать. Я буду ждать. Или не ждать — если ты скажешь «нет». Она прижала блокнот к груди, чувствуя, как тепло разливается по телу от одного этого жеста. Три пиона в крафтовой бумаге пахли свободой и надеждой. Блокнот в её руках был обещанием — негромким, ненавязчивым, но настоящим. — Я не знаю, что написать, — призналась она. — Напиши что угодно, — он улыбнулся. — «Привет». «Как долетел». «Малфой, ты идиот». Что угодно. Я буду ждать. Он шагнул ближе, взял её свободную руку и поднес к губам. Поцелуй был легким, почти невесомым — как всегда. — Месяц, Грейнджер, — сказал он, выпрямляясь. — Всего месяц. А потом я вернусь. И если ты захочешь... мы продолжим с того места, где остановились. Он отпустил её руку и направился к двери. На пороге обернулся. — Береги себя, Гермиона. И ушел. Она осталась стоять посреди кабинета, прижимая к груди блокнот и три пиона, и чувствовала, как в груди что-то распускается — робко, неуверенно, но настойчиво. Как цветок, пробивающийся сквозь асфальт. Вечером, оставшись одна в своем кабинете (Рон снова задерживался на дежурстве), она открыла блокнот. Провела пальцами по первой странице — чистой, манящей, полной возможностей. Взяла перо. Замерла на мгновение. И написала: «Привет, Драко». Через минуту под её словами начали проявляться буквы — элегантные, летящие, с легким наклоном вправо. «Привет, Гермиона. Я уже скучал». Она улыбнулась — впервые за эту долгую, пустую неделю — и перевернула страницу. Она смотрела на проступившие буквы, и в груди разливалось странное, забытое тепло. Всего несколько слов, написанных элегантным, летящим почерком, — а сердце уже колотилось быстрее, и щеки теплели, и губы сами собой растягивались в улыбке, которую никто не видел. Она обмакнула перо в чернила, занесла его над страницей и на мгновение замерла. Что написать? Как облечь в слова то, что она чувствовала, но боялась признать даже самой себе? «Мне приятно твое внимание, Драко». Она написала это быстро, пока смелость не улетучилась, и замерла, глядя на собственные слова. Они казались такими простыми, такими... обнаженными. Никаких уверток, никаких «но», никаких «однако». Просто правда. Ответ пришел почти мгновенно. «Ты даже не представляешь, как долго я ждал этих слов, Грейнджер. Пять лет, если быть точным. И еще целую вечность, пока ты сидела и смотрела на эту страницу, кусая губу и раздумывая, стоит ли писать правду. Ты ведь кусала губу, да?» Она невольно рассмеялась — тихо, в пустоту кабинета. Он знал. Откуда-то знал. «Возможно», — написала она. — «А ты, значит, сидишь и представляешь, как я выгляжу, когда пишу тебе?» «Представляю. И должен сказать, картина выходит весьма... вдохновляющая. Распущенные волосы, которые я так люблю, чуть растрепаны после долгого дня. На переносице — крошечная чернильная точка, потому что ты вечно забываешь, что перо нужно макать аккуратно. И эта твоя полуулыбка, которую ты прячешь, даже когда никто не смотрит». Гермиона коснулась своего лица. Чернильная точка действительно была — на кончике носа. Она стерла её тыльной стороной ладони, чувствуя, как щеки заливает румянец. «Ты пугающе наблюдателен, Малфой». «Только когда дело касается тебя, Грейнджер. Я же говорил». Она отложила перо, прижала ладони к горящим щекам и глубоко вздохнула. Это было... невероятно. Он был где-то там, во Франции, возможно, уже в своей парижской квартире с видом на Сену, и при этом чувствовал её — через расстояние, через магию, через что-то, чему она пока боялась дать имя. «Я рада, что ты написал», — вывела она наконец. — «И рада, что ты подарил мне этот блокнот. Это... очень в твоем духе. Продуманно. Красиво. И немного пугающе». «Пугающе?» «В хорошем смысле. Как все, что выходит за рамки привычного». Пауза. На этот раз ответ пришел не сразу. Она видела, как чернила медленно проступают на странице, слово за словом, и чувствовала, что он подбирает их особенно тщательно. «Ты выходишь за рамки привычного, Гермиона. Вся. Целиком. С того самого дня, как одиннадцатилетняя девочка с каштановыми волосами поправила мое заклинание на первом курсе. Ты всегда была за рамками. И именно это меня в тебе пугало. И восхищало. И продолжает восхищать до сих пор». Она перечитала эти строки трижды. Потом еще раз. В горле встал ком — не от боли, от полноты чувств, которые она так долго запирала внутри. «Спасибо, Драко. За эти слова. За цветы. За то, что ждал. Я не знаю, что из этого выйдет, но... мне приятно. Очень приятно». «Этого более чем достаточно, Грейнджер. А теперь иди домой. Уже поздно, а ты, я уверен, снова сидишь в кабинете допоздна, хотя обещала себе уйти в шесть. Я чувствую это». Она снова рассмеялась, качая головой. Он был прав. Часы показывали начало десятого. «Ты невыносим». «Ты повторяешься. Спокойной ночи, Гермиона». «Спокойной ночи, Драко». Она закрыла блокнот, бережно провела ладонью по кожаной обложке с вытисненной буквой «Д» и убрала его в ящик стола. Рядом с шелковым платком. А потом собралась и, впервые за эту неделю, пошла домой с легким сердцем.

***

Дни потекли своим чередом — размеренно, почти умиротворяюще. Рон уехал в командировку вместе с Гарри: какое-то важное расследование на севере, связанное с контрабандой темных артефактов. Он сообщил ей об этом короткой запиской, оставленной на кухонном столе, — сухой, как сводка аврората. «Уехал. Вернусь через две недели. Р.» Ни «люблю», ни «скучаю», ни даже «прости». Просто факт. И Гермиона поймала себя на мысли, что испытывает не грусть, не тоску, не тревогу за него — а облегчение. Глубокое, почти стыдное облегчение от того, что две недели она будет одна. Что никто не бросит грязную мантию у камина, не будет дуться молча по углам, не потребует её тела ночью, не глядя в глаза. Она приняла решение. Когда Рон вернется, она скажет ему. Спокойно, без криков, без взаимных обвинений. Просто скажет, что между ними всё кончено. Что она больше не может и не хочет быть частью этих отношений, которые давно превратились в пустую оболочку, в привычку, в совместное проживание двух чужих людей. Она боялась этого разговора — боялась его гнева, его непонимания, его попыток всё вернуть с помощью очередного пирога Молли или виноватого взгляда. Но еще больше она боялась остаться. Проснуться через пять, десять, двадцать лет в той же постели, с тем же мужчиной, который так и не научился её видеть. Решение было принято. И от этого на душе становилось легче — странно, неожиданно, пугающе легко. Вечером, закончив разбор срочных документов, которые она предусмотрительно забрала домой в своей бездонной министерской сумке, Гермиона устроилась на диване. Том самом, который стал её постелью на эти две недели — и, возможно, навсегда, если после разговора с Роном она решит съехать. В доме было тихо. Только дождь мягко барабанил по стеклам, да где-то вдалеке гудели магловские автомобили. Она заварила себе чай — ромашковый, успокаивающий, — закуталась в плед и достала из сумки кожаный блокнот с вытисненной буквой «Д». Открыла. И улыбнулась, сама того не замечая. На странице её уже ждали слова, написанные элегантным, летящим почерком. Они проступили, как только она коснулась обложки, — видимо, Драко написал их раньше, и магия блокнота дождалась момента, когда она откроет его. «Как прошел твой день? Не слишком тебя напрягает наш дрожайший министр магии? Надеюсь, ты не забываешь есть и спать, пока я не могу лично проследить за этим. Д.» Она рассмеялась — тихо, в пустоту гостиной, — и потянулась за пером. «Мой день прошел хорошо. Продуктивно. Кингсли не напрягает — он, в отличие от некоторых, умеет ценить мою работу и не требует невозможного». Она сделала глоток чая и добавила, поколебавшись мгновение: «Рон уехал в командировку на две недели. Я... рада этому. Впервые за долгое время я одна, и это не пугает. Это успокаивает». Ответ пришел почти сразу — похоже, он ждал, держа свой блокнот под рукой. «Рад, что ты в порядке, Грейнджер. И рад, что ты честна со мной. Это... ценно». Пауза. Потом новые строки, более медленные, словно он тщательно подбирал слова: «Я бы хотел быть там. Не для того, чтобы нарушить твое одиночество, которым ты, кажется, наслаждаешься. Просто... чтобы быть рядом. На расстоянии вытянутой руки. Чтобы, если ты захочешь поговорить, тебе не пришлось писать. Ты могла бы просто повернуть голову и увидеть меня». Она перечитала это дважды. В горле что-то сжалось — теплое, щемящее. «Ты во Франции, Драко. У тебя дела. И у меня есть время подумать. О нас. О себе. О том, чего я хочу». «И чего же ты хочешь, Гермиона?» Она замерла. Перо зависло над страницей. Этот вопрос был простым и одновременно самым сложным из всех, что ей задавали за последние годы. «Я хочу, чтобы меня видели. Слышали. Чтобы мое «нет» значило «нет», а мое «да» было желанным. Я хочу просыпаться утром и не бояться того, что принесет день. Я хочу... легкости. Возможности дышать полной грудью». Она остановилась и добавила, прежде чем успела себя остановить: «Я хочу попробовать. С тобой. Узнать тебя настоящего — не Малфоя из Хогвартса, не сына Люциуса, не человека с прошлым, которое все обсуждают. Тебя. Драко. Того, кто дарит пионы, помнит слова, сказанные пять лет назад за соседним столом в библиотеке, и пишет мне «я уже скучал» через минуту после расставания». Тишина. Ответ не приходил долго — так долго, что она начала волноваться. А потом строки начали проступать медленно, слово за словом, и она чувствовала, как дрожит его рука где-то там, во Франции. «Гермиона. Я не знаю, что сказать. Я, Драко Малфой, который всегда знает, что сказать. Ты лишила меня дара речи. Это... неожиданно и чертовски приятно». Пауза. «Когда я вернусь — а я вернусь через три недели и два дня, если быть точным, — я хочу пригласить тебя на ужин. Не в ресторан с кодовыми словами и официантами. Просто... ко мне. Я приготовлю сам. Маглы называют это «свиданием дома». Я не очень умею готовить, но ради тебя научусь. Если ты, конечно, захочешь». Она улыбнулась так широко, что заболели щеки. «Я захочу, Драко. Три недели и два дня. Я буду считать». «Я уже считаю, Грейнджер. Каждую минуту». Она закрыла блокнот, прижала его к груди и откинулась на подушки дивана. Дождь за окном всё шел, мягкий и убаюкивающий. Часы тикали. Чай остывал в кружке. А Гермиона Грейнджер, самая блестящая ведьма своего поколения, лежала и улыбалась в потолок, потому что где-то во Франции Драко Малфой считал минуты до их встречи. И она тоже считала.

***

Три дня пролетели как одно мгновение. Три дня, наполненных строчками, появляющимися на кремовой бумаге, и сердцем, замирающим в ожидании каждого нового сообщения. Их переписка стала для Гермионы чем-то большим, чем просто способом скоротать время. Это был глоток свежего воздуха в душной рутине её жизни. Окно в другой мир, где её слышали, понимали и — она начинала в это верить — хотели. Драко писал ей обо всем. О парижском утре, которое встретило его запахом свежих круассанов и кофе из маленькой пекарни под окнами его квартиры. О скучных встречах с управляющими галерей, где он разглядывал трещины на потолке и думал о ней. О том, как в Люксембургском саду увидел девушку с каштановыми волосами, и сердце пропустило удар — на мгновение ему показалось, что это она. О том, как разбирал семейные документы в старом парижском особняке Малфоев и нашел письмо своей прапрабабки, которая тайно помогала маглорожденным ведьмам во времена охоты на колдуний. Он описывал всё в таких деталях, что Гермиона почти физически ощущала вкус того самого кофе, слышала шорох гравия под его ногами в саду, видела пожелтевший пергамент с выцветшими чернилами. Он делал её частью своей жизни, даже находясь за сотни миль. Она отвечала ему тем же. Рассказывала о серых буднях Министерства, о смешном случае с Перси Уизли, который запутался в собственных пергаментах и чуть не наложил на себя заклятие забвения. О том, как защищала права оборотней перед комитетом, состоящим из чистокровных снобов, и как Кингсли потом тихо сказал ей: «Ты была великолепна, Гермиона». О том, что по пути домой купила в магловском магазине новую книгу — магловский роман о любви, потому что захотелось чего-то простого и человеческого. Они говорили обо всем и ни о чем, и каждая новая строчка приближала их друг к другу, стирая годы вражды и непонимания. На четвертый вечер что-то изменилось. Гермиона сидела на диване, закутавшись в плед, с чашкой травяного чая и блокнотом на коленях. За окном снова моросил дождь, барабаня по стеклу свою бесконечную осеннюю мелодию. Она была дома одна, в тишине и покое. Строчки начали проступать на странице, и она сразу заметила разницу. Почерк был тем же — элегантным, летящим, — но буквы плыли, словно рука, державшая перо, была не совсем тверда. «Грейнджер. Ты здесь?» Она нахмурилась, вглядываясь в неровные линии. «Я здесь. Драко, ты в порядке? Твой почерк... странный». Ответ пришел с задержкой, и буквы стали еще более размашистыми. «В порядке. Просто. У меня был тяжелый день. Встреча с адвокатами отца. Старые счета. Старые грехи. Старое дерьмо, которое никак не отпустит. Я выпил. Много. Очень много. Огневиски. Французское, между прочим. Дерьмовое. Не то что в Хогвартсе у Слизнорта». Она улыбнулась, качая головой. Пьяный Драко Малфой — это что-то новое. «Может, тебе стоит лечь спать? Утро вечера мудренее». «Мудренее. Какое скучное слово. Ты всегда такая правильная, Грейнджер?» «Всегда. Ты должен был это знать». Пауза. Потом новые строки, написанные медленно, с нажимом. «В чем ты сейчас одета?» Гермиона замерла. Перо дрогнуло в руке. Она быстро оглядела себя: черная ночная сорочка на тонких бретельках, шелковая, прохладная, скользящая по коже. Та самая, которую она купила в магловском магазине год назад и почти не носила — Рону было все равно, в чем она спит. «Черная шелковая сорочка. На тонких бретельках». Она написала это и почувствовала, как жар приливает к щекам. Зачем она это сделала? Зачем ответила? Но остановиться уже не могла. Ответ пришел быстро. Слишком быстро. «Черная. Шелковая. Тонкие бретельки. Грейнджер, ты хочешь меня убить? Я пьян, я во Франции, я не могу думать ни о чем другом теперь». Она прикусила губу. «Ты сам спросил». «Я спросил, потому что я идиот. Пьяный идиот, который не может перестать представлять тебя в этой сорочке. Она короткая?» «До середины бедра». «Проклятие. Грейнджер. Гермиона. Ты... Ты даже не представляешь, что со мной делаешь». Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь пульсирует в висках, как становится жарко под пледом. Это было безумие. Опасно. Неправильно. И чертовски волнующе. «А что я с тобой делаю, Драко?» Пауза. Долгая. Она видела, как чернила то появляются, то исчезают — он писал и стирал, писал и стирал. А потом слова проступили окончательно, твердые, несмотря на хмель. «Я хочу снять с тебя трусики, Гермиона. Оставив эту сорочку. Чтобы шелк скользил по твоей коже, пока мои руки... мой рот... везде. Я хочу раздвинуть твои бедра и вылизать тебя. Всю. До последней капли. Пока ты не забудешь свое имя. Пока ты не будешь помнить только мое. Пока ты не закричишь его так громко, что соседи вызовут авроров». Она перестала дышать. Воздух в гостиной стал густым, вязким, горячим. Её пальцы, сжимавшие перо, дрожали. Она перечитала эти строки — раз, другой, третий, — и каждый раз по телу пробегала новая волна жара. «Драко...» «Я знаю. Я пьян. Я перешел черту. Прости. Я сотру это. Я...» «Нет». Она написала это быстро, пока смелость не улетучилась. «Не стирай. Я... Я не хочу, чтобы ты стирал». Тишина. Потом: «Гермиона. Ты сейчас одна?» «Да. Рон в командировке. Я одна». «Ляг. На спину. Сорочку подними. До пояса. Я хочу, чтобы ты сделала это для меня. Сейчас». Она колебалась лишь мгновение. Потом отложила перо, откинула плед, медленно стянула трусики и отбросила их в сторону. Легла на диван, глядя в потолок, и потянула край сорочки вверх, обнажая живот, бедра, всё. «Я сделала это», — написала она дрожащей рукой. «Хорошая девочка. Самая лучшая. Теперь закрой глаза. Представь, что это мои руки касаются тебя. Не твои — мои. Медленно. От коленей вверх. По внутренней стороне бедра. Я бы начал именно так. Ты чувствуешь?» Она закрыла глаза. Её собственная ладонь скользнула по коже, но в воображении это были его пальцы — длинные, изящные, чуть прохладные после парижского вечера. «Да», — написала она, едва разбирая собственные каракули. «Я бы не торопился. Я бы целовал тебя везде, но не там, где ты хочешь. Шея. Ключицы. Грудь поверх шелка. Ты бы стонала, Грейнджер. Ты бы просила. А я бы ждал. Пока ты не начнешь умолять». Её дыхание сбилось. Рука двигалась сама, подчиняясь его словам, его голосу, который она слышала в своей голове так ясно, словно он был здесь, рядом. «Драко, пожалуйста...» «Пожалуйста — что? Скажи мне. Я хочу прочитать это». «Я хочу, чтобы ты... там. Я хочу твой рот. Твой язык. Я хочу, чтобы ты вылизал меня. Всю. Как ты написал». Она отправила это и замерла, чувствуя, как пылает лицо, как горит кожа, как всё внутри сжимается в тугой, пульсирующий узел. «Я бы так и сделал, Гермиона. Я бы раздвинул твои бедра шире. Я бы наклонился и провел языком — медленно, от самого низа до верха. Ты вкусная. Я знаю это. Я представлял это сотни раз. Ты бы вцепилась в мои волосы. Ты бы выгибалась мне навстречу. Ты бы забыла обо всем на свете, кроме моего рта на тебе». Она не заметила, как её собственная рука начала двигаться быстрее, подстраиваясь под ритм его слов. Глаза закрыты. Дыхание рваное, горячее. В ушах шумит кровь. «Я близко, Драко...» «Я знаю. Я чувствую. Я бы не остановился. Я бы довел тебя до края и удерживал там, пока ты не начнешь дрожать. А потом — один последний круг языком, именно там, где ты любишь. И ты бы кончила. На мой рот. С моим именем на губах. Громко. Так громко, как ты никогда не кричала ни для кого другого». Мир взорвался. Она выгнулась на диване, прикусив губу до боли, чтобы не закричать в пустоту дома. Волны удовольствия накатывали одна за другой, и она видела перед закрытыми веками только его — серые глаза, платиновые волосы, губы, которые шептали ей эти слова. Когда она снова смогла дышать, руки дрожали так сильно, что она едва удержала перо. «Драко... Это было...» «Я знаю. Для меня тоже. Ты даже не представляешь, Грейнджер. Что ты со мной делаешь. Даже на расстоянии. Даже пьяный. Даже такой». Она улыбнулась, обессиленная, счастливая, опустошенная и наполненная одновременно. «Три недели и два дня, — написала она. — Я считаю». «И я, Гермиона. И я». Она закрыла блокнот, прижала его к груди и свернулась калачиком под пледом.

***

Прошло ещё четыре дня. Четыре дня обыденной, тёплой, почти семейной переписки, которая стала для Гермионы такой же необходимой, как утренний кофе или вечерний чай. Драко писал ей о парижских дождях, о скучных встречах с нотариусами, о том, как нашёл в старом особняке потрёпанный томик магловской поэзии, принадлежавший его бабушке. Она отвечала ему о министерских буднях, о смешной ссоре между отделом магического транспорта и отделом по связям с гоблинами, о том, как Кингсли в очередной раз похвалил её работу. Всё было хорошо. Слишком хорошо. И именно это «слишком» не давало ей покоя. Слова Джинни, сказанные на кухне неделю назад, засели в голове занозой. «Будь осторожна с Драко. Он Малфой. За ним стоит его семья, его прошлое, его имя». А потом — обрывки разговоров в министерских коридорах, которые она раньше пропускала мимо ушей, но теперь они всплывали в памяти с пугающей ясностью. «Малфой-младший тот ещё гуляка, говорят, в Париже у него новая ведьма каждую неделю». «Он просто откупается от прошлого, не верьте в это его благотворительность». «Яблоко от яблони недалеко падает». Она гнала эти мысли прочь. Прятала их глубоко, заставляла себя не думать. Но сегодня вечером, сидя на диване с блокнотом в руках, она поняла, что больше не может. Не может строить что-то новое на фундаменте из недоверия и недосказанности. Если между ними должно что-то быть — она имеет право знать правду. Всю. Она раскрыла блокнот, обмакнула перо и написала быстрым, решительным почерком, пока смелость не улетучилась: «Драко, когда именно это началось? Твои чувства... Когда? Я хочу знать всю историю. Мне это важно». Она отправила сообщение и замерла, глядя на страницу. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, чего ждёт — исповеди, оправданий, может быть, лжи. Но что-то внутри требовало ответа. Ответ пришел не сразу. Она видела, как чернила то появляются, то исчезают — он писал, стирал, снова писал. Наконец строки проступили окончательно, и она начала читать. «Ты хочешь знать всю историю, Грейнджер? Хорошо. Ты её получишь. Но предупреждаю: она длинная. И не всегда красивая». Пауза. Потом: «Всё началось на четвертом курсе. Святочный бал. Ты спустилась по лестнице в том розовом платье, с гладкой прической, и весь зал замолчал. Я тоже замолчал. Я смотрел на тебя и не мог понять, что чувствую. Это была не злость. Не презрение. Что-то другое, чему я тогда не знал названия. Я ненавидел Крама за то, что он держал тебя за руку. Я ненавидел себя за эту ненависть. И я сказал Пэнси, что ты выглядишь как грязнокровка, которая нарядилась в украденное платье. Потому что не мог сказать правду. Не умел». Гермиона перечитала эти строки дважды. Святочный бал. Она помнила его взгляд — холодный, насмешливый. Или ей так казалось? «Потом был пятый курс. Ты каждый день сидела в библиотеке, склонившись над книгами, и я садился за соседний стол. Делал вид, что читаю. На самом деле я смотрел на тебя. На то, как ты кусаешь губу, когда думаешь. Как заправляешь выбившуюся прядь за ухо. Как шепчешь что-то себе под нос, проверяя заклинания. Я выучил твои привычки лучше, чем любое заклинание. И я ненавидел тебя за это. За то, что ты заняла мои мысли. За то, что я, чистокровный Малфой, не мог выбросить из головы маглорожденную гриффиндорку». Её пальцы дрожали, сжимая перо. Она не перебивала. Читала, затаив дыхание. «Шестой курс. Самый темный. Я был напуган, сломлен, загнан в угол. Ты была для меня всем, чем я не мог быть: смелой, честной, свободной. Я ненавидел тебя ещё сильнее, потому что ты была светом, а я тонул во тьме. Когда Кэти Белл... когда то ожерелье... я знал, что это может быть ты. Что ты можешь пострадать. И я ничего не сделал. Я трус, Гермиона. Я был трусом. И до сих пор расплачиваюсь за это». Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от жалости — от понимания. От того, сколько боли было в этих словах. «Седьмой курс. Война. Особняк Малфоев. Ты лежала на полу, а Беллатриса... я стоял и смотрел. Я ничего не сделал. Я видел твою кровь. Слышал твой крик. И я ничего не сделал. Этот момент преследует меня в кошмарах до сих пор. Каждую ночь, Гермиона. Каждую чёртову ночь я вижу твоё лицо, искажённое болью, и знаю, что я — часть этого. Что я позволил этому случиться». Слеза скатилась по её щеке и упала на страницу, размывая чернила. Она не вытирала её. «После войны я уехал в Париж. Не потому, что хотел. Потому что не мог оставаться. Не мог смотреть на себя в зеркало. Я пил. Много. Менял женщин, пытаясь забыть тебя. Не мог. Каждая из них была не ты. Я стал тем самым «гулякой», о котором ты, наверное, слышала. Я не горжусь этим. Я был разбит. Я пытался собрать себя по кускам, но все куски были острыми и резали руки». Она читала и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не осуждение. Понимание. Она тоже была разбита. Тоже пыталась собрать себя. Тоже делала ошибки. «А потом я начал работать. Галереи, фонды, пожертвования. Не чтобы искупить вину — её не искупить. Чтобы хоть что-то исправить. Чтобы, когда я умру, на моей могиле не написали «сын своего отца». Я менялся, Гермиона. Медленно. Трудно. Но менялся. И всё это время я думал о тебе. О том, какой ты стала. О том, смогу ли я когда-нибудь посмотреть тебе в глаза и не увидеть в них ненависть». «Бал-маскарад. Пятая годовщина. Я пришел только ради тебя. Я знал, что ты будешь там. Я выбрал темно-зелёную маску, чтобы ты не узнала меня. Чтобы я мог просто смотреть на тебя издалека. Но когда ты чуть не упала с лестницы... я не мог не подхватить. Не мог не проводить. Не мог не отдать тебе свой платок». «Всё началось тогда, Гермиона? Нет. Всё началось четырнадцать лет назад, когда одиннадцатилетний мальчишка в мантии с серебряной змейкой увидел девочку с каштановыми волосами и не смог отвести взгляд. Он просто не знал, что это называется так. Он думал, что это ненависть. А это была любовь. Самая безнадёжная, самая невозможная, самая мучительная любовь, которую только можно представить». Гермиона закрыла лицо руками и разрыдалась. Не от боли — от облегчения. От того, что всё, что она чувствовала, всё, о чём догадывалась, всё, что боялась признать, — оказалось правдой. Не слухами. Не игрой. Правдой. Она долго не могла взять перо. Руки дрожали, слёзы капали на страницу. Наконец она вытерла глаза и написала: «Спасибо, Драко. За честность. За то, что рассказал. Я... я не осуждаю тебя. За прошлое. За ошибки. Я тоже их совершала. Мы оба были сломаны войной. Но, может быть... может быть, мы сможем собрать друг друга? По кусочкам?» Ответ пришел быстро. Всего три слова. «Я хочу этого. Больше всего на свете». Она улыбнулась сквозь слёзы и закрыла блокнот. За окном снова шёл дождь, но теперь он казался не грустным, а очищающим. Смывающим старое, освобождающим место для нового. Две недели и четыре дня.

***

Три дня пролетели в тумане министерской рутины, но сегодняшний день стал настоящим испытанием. Всё шло наперекосяк с самого утра: кофе убежал на плиту, оставив липкое коричневое пятно, которое она не успела оттереть и пришлось накладывать чистящие чары впопыхах. Потом порвались колготки — новые, магловские, купленные всего неделю назад. Потом в Министерстве её ждал разнос от Кингсли — не за её работу, нет, за провал отдела магического правопорядка, но крайней сделали почему-то именно её. «Вы курировали этот проект, Гермиона, вы должны были предвидеть». Она стояла и молчала, сжимая кулаки, потому что спорить с Министром, когда он в таком настроении, было бесполезно. Потом был обед, который она пропустила, потому что нужно было срочно переделывать отчёты. Потом — совещание, на котором представитель чистокровных семейств, лорд Эйвери-младший, позволил себе снисходительный тон в адрес «маглорожденных специалистов, которые, при всём уважении, не до конца понимают традиции нашего мира». Она смотрела на него и считала до десяти, чтобы не наложить какое-нибудь непростительное прямо в зале заседаний. Потом, когда она уже собиралась домой, её перехватил Перси с очередной срочной бумагой. А потом пошёл дождь — ледяной, октябрьский, пробирающий до костей, и она забыла зонт. К тому моменту, как зелёное пламя камина выплюнуло её в гостиной, она была выжата до последней капли. Плечи ныли от напряжения, в висках стучало, а в груди зияла та самая пустота, которая появлялась каждый раз, когда мир напоминал ей, что она — всего лишь винтик в огромной, бездушной машине. Она сбросила туфли у камина, не глядя швырнула мокрую мантию на спинку кресла и, даже не зайдя на кухню, даже не заварив чай, бросилась к дивану. К сумке. К блокноту. Пальцы дрожали, когда она открывала кожаную обложку с вытисненной буквой «Д». Она не знала, что именно хочет написать. Просто знала, что ей нужно его присутствие. Его слова. Его голос, который она слышала в голове каждый раз, когда читала его строчки. «Драко. Ты здесь?» Она написала это и замерла, глядя на страницу. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала себя уязвимой, обнажённой, но ей было всё равно. Она хотела того самого. Повтора того вечера. Чтобы он снова взял контроль. Чтобы она могла отпустить всё — работу, боль, усталость, — и просто чувствовать. Чувствовать себя желанной. Нужной. Живой. Ответ пришел почти мгновенно, и от этого стало тепло где-то под рёбрами. Он ждал. Он всегда, кажется, ждал. «Я здесь, Грейнджер. Всегда здесь. Что случилось? Твой почерк дрожит». Она всхлипнула — тихо, в пустоту гостиной. Он заметил. Даже это заметил. «Отвратительный день. Всё пошло не так. Я устала, Драко. Я так устала, что не чувствую себя собой. Я просто... хочу расслабиться. Хочу, чтобы ты... как в тот раз. Пожалуйста». Она отправила это и закрыла глаза, откидываясь на подушки дивана. Не было сил даже на стыд. Только острая, почти болезненная потребность в его словах, в его голосе, в нём. Ответ не заставил себя ждать. «Тише, Гермиона. Я понял. Я здесь. Я с тобой. Дыши». Она сделала вдох. Выдох. Плечи чуть опустились. «Хорошая девочка. Теперь скажи мне: ты одна?» «Да. Я только вошла. Даже чай не заварила». «Чай подождёт. Ты важнее. Скажи мне, во что ты одета. Я хочу видеть тебя». Она опустила взгляд на себя. Строгий серый костюм, который она надела утром, чтобы выглядеть уверенной и неприступной, теперь казался чужим, колючим, ненужным. «Рабочий костюм. Серый. Юбка-карандаш, жакет, блузка. Всё строгое. Всё... неудобное». «Сними это. Всё. Медленно. Я хочу, чтобы ты осталась в том, в чём тебе комфортно. Или ни в чём. Выбирать тебе, но я бы предпочёл второе». Она улыбнулась — впервые за этот бесконечный день. Его дерзость, его уверенность, его способность переключать её мысли с работы на что-то совсем иное — это работало. Всегда работало. Она отложила блокнот, встала с дивана и медленно, пуговица за пуговицей, сняла жакет. Блузку. Юбку. Колготки — те самые, новые, которые порвались утром, и она весь день ходила с крошечной стрелкой на бедре, надеясь, что никто не заметит. Бельё — простое, чёрное, без кружев, потому что утром она думала только о работе, а не о том, как будет выглядеть, раздеваясь. Она осталась стоять посреди гостиной — обнажённая, уязвимая, но странно свободная. Взяла блокнот, снова легла на диван, укрылась пледом и написала: «Я сняла всё. Лежу под пледом. Мне... хорошо». «Хорошо — это не то слово, Грейнджер. Я бы отдал всё, что у меня есть, чтобы быть сейчас там. Чтобы видеть тебя. Чтобы касаться тебя». «Я хочу, чтобы ты был здесь, Драко. Правда. Я хочу твоих рук. Твоего голоса. Твоего... контроля. Как в тот раз. Мне нужно, чтобы кто-то взял контроль, потому что я больше не могу держать всё в своих руках. Я устала». Пауза. Она видела, как он пишет, стирает, снова пишет. А потом: «Я понял, Гермиона. Я возьму. Отпусти всё. Доверься мне. Я держу тебя». Она выдохнула — глубоко, с облегчением. И начала читать. «Закрой глаза. Представь, что я вхожу в твою гостиную. Ты лежишь на диване, укрытая только пледом. Я сажусь рядом, на край. Моя рука ложится на твоё плечо поверх пледа — тепло, тяжело, уверенно. Я никуда не спешу. Я просто смотрю на тебя. На твои растрёпанные волосы, на усталое лицо, на губы, которые ты кусаешь. Ты прекрасна. Даже такая. Особенно такая». Она закрыла глаза. Её собственная рука легла на плечо, имитируя его прикосновение, и она почти почувствовала тепло его ладони сквозь ткань пледа. «Я медленно отвожу плед в сторону. Открываю тебя. Не торопясь. Даю тебе время привыкнуть к моему взгляду. Я смотрю на тебя всю — от ключиц до коленей, — и в моих глазах только восхищение. Ты слышишь, как я выдыхаю. «Гермиона». Только твоё имя. Ничего больше». Её дыхание стало глубже. Тяжелее. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, как уходит напряжение из плеч, из шеи, из живота. «Я наклоняюсь и целую тебя в лоб. Нежно. Почти благоговейно. Мои губы задерживаются там на мгновение, и ты чувствуешь моё дыхание на своей коже. «Ты в безопасности», — шепчу я. — «Ты со мной. Ты можешь отпустить всё»». По её щеке скатилась слеза. Не от боли — от облегчения. От того, что кто-то, пусть даже на расстоянии, говорил ей эти слова. Слова, которые она так давно не слышала. «Теперь я хочу, чтобы ты коснулась себя. Не для меня — для себя. Медленно. Там, где тебе приятно. Представь, что это мои пальцы. Я бы начал с шеи. Провёл бы линию вниз, к ключицам, к груди. Я бы обвёл каждый изгиб, каждую впадинку. Я бы запомнил тебя на ощупь». Её рука скользнула по шее, вниз, повторяя его маршрут. Кожа была тёплой, отзывчивой, и она почти слышала его шёпот у своего уха. «Я бы спустился ниже. Живот. Бёдра. Я бы развёл твои колени — мягко, но настойчиво. Я бы устроился между ними и посмотрел на тебя. Только посмотрел. Долго. Пока ты не начнёшь ёрзать. Пока ты не попросишь». Она прошептала в пустоту комнаты: — Пожалуйста, Драко. И написала это же в блокноте. «Пожалуйста». «Хорошая девочка. Я бы наклонился и поцеловал тебя туда. Один раз. Легко. Как обещание. А потом начал бы медленно, очень медленно, изучать тебя языком. Каждую складку. Каждую точку. Я бы слушал твои стоны, твоё дыхание, твои всхлипы. Я бы запоминал, что заставляет тебя выгибаться, а что — замирать. Я бы не торопился. У нас вся ночь». Её рука двигалась в такт его словам. Медленно. Томительно. Она не гналась за разрядкой — она растягивала удовольствие, как он велел. «Я бы подвёл тебя к краю и остановился. Снова и снова. Пока ты не начнёшь умолять. Пока из твоих глаз не польются слёзы — не от боли, от желания. От того, как сильно ты хочешь кончить для меня». Она уже была там. На краю. Дрожала всем телом, кусала губы, сжимала блокнот свободной рукой. «Я бы поднял голову, посмотрел на тебя — раскрасневшуюся, растрёпанную, прекрасную, — и сказал: «Сейчас, Гермиона. Сейчас». И снова припал бы к тебе ртом. Быстрее. Глубже. Точно зная, куда нужно надавить, где провести языком, где замереть. Я бы чувствовал, как ты сжимаешься вокруг моего языка, как дрожат твои бёдра, как ты вскрикиваешь моё имя». Она вскрикнула. По-настоящему. Громко. В пустую гостиную, где никто не мог её услышать. Волна накрыла её с головой — горячая, ослепляющая, вырывающая из реальности. Она выгнулась на диване, сжимая блокнот до побелевших костяшек, и позволила себе утонуть в этом ощущении. Когда она вернулась в своё тело, дыхание было рваным, а по щекам текли слёзы. Она не вытирала их. Просто лежала и дышала. Через минуту, когда руки перестали дрожать, она написала: «Спасибо, Драко. Мне это было нужно. Очень». «Я знаю, Гермиона. Я чувствовал. Отдыхай теперь. Ты заслужила». «Ты тоже». «Я в порядке. Главное, что ты в порядке. Сладких снов, моя храбрая гриффиндорка». «Спокойной ночи, Драко». Она закрыла блокнот, прижала его к груди и свернулась калачиком под пледом. За окном всё ещё шёл дождь, но теперь он казался уютным, убаюкивающим. А она лежала и улыбалась в темноту, чувствуя себя нужной. Желанной. Живой. Две недели и один день.