Рассвет. Фаза 3.

День приезда Рона выпал на не менее отвратительный день. Словно сама судьба решила испытать её решимость, подбросив напоследок все мыслимые и немыслимые неприятности. С утра в Министерстве снова случился аврал — какие-то проблемы с международным порталом, дипломатический скандал с французским посольством, и её, как советника Кингсли, дёргали каждые пятнадцать минут. Она носилась по этажам, разруливала конфликты, успокаивала разгневанных чиновников и к вечеру чувствовала себя выжатой до последней капли. Но внутри, под слоями усталости и раздражения, пульсировала спокойная, холодная решимость. Сегодня. Всё закончится сегодня. Она вернулась домой раньше обычного, сославшись на плохое самочувствие. Кингсли, помня её недавний выходной, отпустил без лишних вопросов. Дома она не стала терять времени. Достала из кладовки два больших чемодана и принялась собирать вещи. Методично, аккуратно, не позволяя эмоциям взять верх. Книги — в одну коробку. Одежда — в чемодан. Документы, личные мелочи, те немногие вещи, которые были по-настоящему дороги, — всё складывалось с той же тщательностью, с какой она когда-то собирала сумку перед охотой за крестражами. Шелковый платок с вышитой буквой «Д» она положила в карман жакета. Ближе к телу. Блокнот в кожаной обложке — в сумку, туда же, где лежали самые важные бумаги. К тому моменту, как за окном сгустились сумерки, два чемодана и одна коробка стояли у порога, словно немые свидетели её решения. Она переоделась в простое тёмно-синее платье, собрала волосы в низкий хвост, заварила себе чай и села за кухонный стол. Ждать. Тишина в доме была густой, вязкой. Часы на стене отсчитывали минуты с каким-то зловещим равнодушием. Она смотрела на свои руки, сложенные на столе, и думала о том, как странно устроена жизнь. Когда-то она любила этот дом. Когда-то они с Роном выбирали здесь обои, смеялись над нелепыми занавесками, оставшимися от прежних хозяев, строили планы. Когда-то это было её гнездо. Теперь — чужая территория, с которой она уходит. Ключ повернулся в замке. Она не вздрогнула. Просто подняла голову и стала смотреть на дверной проём. Рон вошёл в комнату молча. Он был в дорожной мантии аврората — пыльной, мятой, с пятном от какого-то зелья на рукаве. Волосы отросли и торчали в разные стороны, под глазами залегли тени. Он выглядел уставшим. Осунувшимся. Чужим. Он бросил сумку у порога, не глядя на чемоданы, и прошёл на кухню. Сел на стул напротив неё. Молча. Сложил руки на столе, точь-в-точь как она. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Два человека, которые когда-то прошли войну бок о бок, делили палатку, еду, страх и надежду. Два человека, которые когда-то верили, что их связывает нечто большее, чем привычка. — Ты собрала вещи, — произнёс он наконец. Это был не вопрос. Утверждение. Голос звучал глухо, без интонаций. — Да, — ответила она. Голос не дрожал. Она была благодарна себе за это. Рон медленно кивнул, глядя куда-то в столешницу. Его пальцы сжались в кулак, потом разжались. — Я знал, — сказал он тихо. — Знал, что этим кончится. Ещё тогда, когда ты перестала смотреть на меня. По-настоящему смотреть. Гермиона молчала. Что тут можно было сказать? Что она пыталась? Что она надеялась? Что когда-то действительно любила его — может быть, не так, как он хотел, но любила? Всё это было правдой. И всё это уже не имело значения. — Я не буду тебя держать, — продолжил он, и в его голосе прорезалась горечь. — Не буду просить остаться. Не буду звать маму, чтобы она испекла пирог. Я уже понял: это не работает. Он поднял на неё глаза. В них стояла боль — настоящая, глубокая, которую он так долго прятал за раздражением, ревностью и грубостью. — Я любил тебя, Гермиона, — сказал он, и голос дрогнул. — Может, неправильно. Может, как умел. Но любил. У неё защипало в глазах. Она сглотнула ком в горле. — Я знаю, Рон, — прошептала она. — И я... я тоже любила тебя. Когда-то. Но мы изменились. Оба. И то, что между нами было, — оно закончилось. Может быть, давно. Мы просто боялись это признать. Он отвёл взгляд, кивнул. Долго молчал, глядя в тёмное окно, за которым моросил дождь. — Куда ты пойдёшь? — спросил он наконец. — Пока к Джинни и Гарри. А там... сниму что-нибудь. На первое время. Он снова кивнул. Потом встал, подошёл к двери, взял её чемоданы. — Я вызову тебе такси, — сказал он, не оборачиваясь. — Магловское. Не хочу, чтобы ты уходила через камин. Как будто сбегаешь. Она встала, взяла коробку с книгами и сумку. Подошла к двери. На пороге остановилась, обернулась. — Рон. Он посмотрел на неё. — Спасибо тебе. За всё. За войну. За то, что был рядом, когда это было нужно. За то, что сейчас... отпускаешь. Он криво усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то от прежнего Рона — того мальчишки, который когда-то пожертвовал собой в шахматной партии. — Иди уже, Гермиона. Пока я не передумал. Она вышла. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Дождь пах осенью, свободой и новой жизнью. Такси ждало у обочины. Она села в машину, назвала адрес Гриммо, 12, и откинулась на сиденье. Из кармана жакета выглядывал уголок шёлкового платка с вышитой буквой «Д». Она достала блокнот, открыла его. На чистой странице медленно проступали слова: «Я знаю, что сегодня важный день. Я с тобой. Что бы ни случилось. Д.» Она улыбнулась — устало, но искренне — и написала в ответ: «Всё случилось. Я ушла. Я свободна». Ответ пришёл почти мгновенно: «Ты всегда была свободна, Гермиона. Просто теперь ты это знаешь. Две недели. Я считаю». Она прижала блокнот к груди и закрыла глаза. Дождь барабанил по крыше такси, город проплывал за окном, размытый, огненный, чужой и одновременно родной. Две недели.

***

Джинни встретила её на пороге дома на Гриммо, 12, с таким выражением лица, словно ждала весь вечер. Увидев подругу с чемоданами, красными от слёз глазами и дрожащими губами, она не сказала ни слова. Просто шагнула вперёд, насколько позволял округлившийся живот, и заключила Гермиону в объятия — крепкие, тёплые, пахнущие домашним печеньем и какими-то детскими присыпками, которые она уже начала закупать для будущего малыша. — Всё, всё, — зашептала Джинни, гладя её по волосам, пока Гермиона, бросив чемоданы прямо в прихожей, рыдала у неё на плече. — Ты дома. Ты в безопасности. Ты молодец. Ты такая молодец, Гермиона. Они простояли так, кажется, целую вечность. Гермиона плакала — громко, навзрыд, не сдерживаясь, выпуская наружу всё, что копилось месяцами. Боль от разрыва с Роном. Облегчение от того, что всё наконец закончилось. Страх перед неизвестностью. И где-то глубоко-глубоко — крошечную, трепещущую надежду на что-то новое. Потом появился Гарри. Он вышел из гостиной, взлохмаченный, в очках, сползших на кончик носа, с недочитанным отчётом аврората в руке. Увидел сцену в прихожей, замер на мгновение, перевёл взгляд с чемоданов на заплаканную Гермиону и обратно. А потом просто сказал: — Комната на втором этаже, рядом с нашей. Я проверил, там чисто. Полотенца в шкафу. Чай на кухне. — Он помолчал и добавил тише: — Я рад, что ты здесь, Гермиона. И ушёл обратно в гостиную, давая им пространство. Никаких лишних вопросов, никаких нотаций, никаких «я же говорил». Просто принял. Просто был рядом. За это она любила Гарри — за его тихую, ненавязчивую поддержку, которая не требовала ничего взамен. Джинни отвела её наверх, в спальню. Это была уютная, ухоженная комната с высоким окном, выходящим в маленький внутренний садик. Стены, выкрашенные в мягкий кремовый цвет, кровать с балдахином, застеленная свежим бельём, пушистый ковёр на полу, старинный туалетный столик с резными ножками и букетом сухих лаванды в маленькой вазочке. Пахло чистотой, травами и чем-то неуловимо домашним. — Это комната для гостей, — пояснила Джинни, помогая ей занести чемоданы. — Но можешь считать её своей. Живи сколько нужно. Мы только рады. Гермиона села на край кровати и огляделась. Комната была прекрасна. Тихое, светлое убежище, где можно было спрятаться от всего мира и зализывать раны. — Спасибо, — прошептала она. — Я... я не знаю, что бы делала без вас. — Узнаешь, — Джинни улыбнулась и села рядом, положив руку на живот. — Когда-нибудь и мы придём к тебе с чемоданами и заплаканными лицами. И ты нас приютишь. Это называется дружба. Она обняла Гермиону за плечи и притянула к себе. — А теперь рассказывай. Всё. С самого начала. Или не рассказывай. Просто знай, что я здесь. И Гермиона рассказала. Не всё, но многое. Про разговор с Роном, про его слова «я любил тебя как умел», про то, как он сам вызвал ей магловское такси. Про странное чувство пустоты и свободы одновременно. Про то, что она не знает, что будет дальше, но больше не хочет жить так, как жила последний год. Джинни слушала молча, поглаживая живот. Когда Гермиона закончила, она тихо сказала: — Знаешь, я всегда думала, что вы с Роном... что вы как огонь и вода. Ярко, громко, но несовместимо. Вы оба хорошие люди. Просто не друг для друга. Гермиона кивнула, вытирая остатки слёз. — Мне кажется, я всегда это знала. Просто боялась признать. — А теперь признала. Это смелость, Гермиона. Настоящая. Дни в доме на Гриммо потекли спокойно и размеренно. Гермиона ходила на работу, возвращалась, ужинала с Гарри и Джинни, помогала по дому, читала книги в своей уютной спальне. По вечерам она открывала блокнот и писала Драко. Рассказывала о своём дне, о том, как осваивается на новом месте, о том, как Альбус пинается всё сильнее, и Джинни ворчит, но светится от счастья. Он отвечал ей — подробно, тепло, с неизменной ноткой флирта. Рассказывал о Париже, о том, что дела почти закончены, что он считает дни. Что скучает. Всё шло хорошо. Спокойно. Правильно. Так, как должно было быть. Однажды вечером, сидя на подоконнике своей новой комнаты с чашкой чая и блокнотом на коленях, она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует... умиротворение. Не эйфорию, не бурную радость — просто тихое, глубокое спокойствие. Словно бурная река её жизни наконец вышла из теснины и потекла широко, плавно, к чему-то новому. Она открыла блокнот и написала: «Кажется, я начинаю привыкать к тому, что могу быть счастливой. Это странное чувство. Но приятное». Ответ пришёл через минуту: «Ты заслуживаешь быть счастливой, Грейнджер. Каждый день. Каждую минуту. И я надеюсь стать частью этого счастья. Десять дней. Я считаю». Она улыбнулась и закрыла блокнот. За окном сгущались сумерки, в садике зажглись магические светлячки, развешанные Джинни для уюта. Где-то внизу Гарри и Джинни тихо смеялись над чем-то, и их смех эхом поднимался по лестнице. Десять дней.

***

Все эти дни протекли в работе — беспрерывной, изматывающей, поглощающей без остатка. Магическая Британия внезапно погрузилась в хаос: где-то на севере, в окрестностях Манчестера, объявилась банда, использовавшая темную магию с такой дерзостью, какой не видели со времен войны. Аврорат сбился с ног, Министерство гудело как растревоженный улей, а Гермиона, как советник Кингсли, оказалась в самом эпицентре этого шторма. Она пропадала на работе почти круглосуточно. Совещания сменялись экстренными заседаниями, доклады — новыми сводками с мест. Она координировала действия отделов, составляла протоколы безопасности для магловских районов, успокаивала взбудораженных чиновников и журналистов. Домой, на Гриммо, она возвращалась глубокой ночью, падала в кровать без сил, а через несколько часов снова вставала и мчалась в Министерство. Блокнот с вытисненной буквой «Д» лежал в её сумке, и она открывала его лишь урывками — чтобы написать короткое «я в порядке, просто много работы, скучаю» и получить в ответ такое же короткое «береги себя, я рядом, считаю дни». Эти несколько слов стали её якорем, её тихой гаванью посреди бушующего моря министерского безумия. И вот, десять дней пролетели слишком быстро. Слишком незаметно. В то утро она сидела в своём кабинете, заваленная кипами пергаментов, и пыталась разобрать почерк какого-то особенно безграмотного аврора, составившего отчёт о столкновении с бандой, когда в окно постучала сова. Крупная, холёная, с серебряными колокольчиками на лапках — не министерская, не школьная. Его сова. Гермиона замерла с пером в руке. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Она отложила отчёт, подошла к окну, впустила птицу и приняла из её клюва конверт. Плотная кремовая бумага, сургучная печать с гербом Малфоев — изящная, но не вычурная. Она сломала печать и развернула письмо. Почерк был тот же — элегантный, летящий, знакомый до последней завитушки. Но тон — совсем другой. Официальный. Почти холодный. «Уважаемая мисс Грейнджер, Позвольте пригласить Вас на ужин в ресторан «La Rose Écarlate» сегодня вечером, в восемь часов. Буду иметь честь ожидать Вас у входа. С глубоким уважением, Драко Люциус Малфой». Она перечитала письмо дважды. Потом ещё раз. «Уважаемая мисс Грейнджер»? «С глубоким уважением»? После всего, что они писали друг другу в блокноте? После той ночи, когда он словами довёл её до оргазма на расстоянии? После «моя храбрая гриффиндорка» и «я хочу быть частью твоего счастья»? Она фыркнула, не зная — смеяться ей или возмущаться. Достала из сумки кожаный блокнот, открыла его и написала быстрым, чуть насмешливым почерком: «Почему так официально, Драко? «Уважаемая мисс Грейнджер»? Серьёзно? После всего, что ты мне писал?» Ответ пришёл почти мгновенно. Она представила, как он сидит где-то там, в своей лондонской квартире или, может быть, всё ещё в Париже, и улыбается, читая её возмущение. «Потому что, Грейнджер, я хочу сделать всё правильно. По всем правилам. Официальное приглашение. Цветы. Ужин при свечах. Всё, чего ты заслуживаешь и чего у тебя никогда не было. Я хочу, чтобы ты почувствовала разницу. Между «как умел» и «как должно быть».» Она замерла. Его слова ударили в самое сердце — туда, где ещё саднила рана от прощания с Роном, от его «я любил тебя как умел». Драко знал. Он всегда, кажется, знал, что ей нужно, даже когда она сама этого не понимала. «Ты невыносим, Малфой», — написала она, но пальцы дрожали, и улыбка сама собой расползалась по лицу. «Ты повторяешься, Грейнджер. Так что? Ты придёшь? Я обещал тебе ужин. Я держу слово». Она на мгновение задумалась. Банда тёмных магов, отчёты, хаос в Министерстве — всё это могло подождать. Один вечер. Один-единственный вечер она имела право посвятить себе. Ему. Им. «Я приду. В восемь. У входа. Но если ты снова будешь называть меня «мисс Грейнджер», я развернусь и уйду». «Договорились, Гермиона. Я буду ждать. Как всегда». Она закрыла блокнот, прижала его к груди и на мгновение позволила себе просто дышать. За окном шумел Лондон, в коридорах Министерства гудела обычная суета, а где-то там, в городе, Драко Малфой готовился к их первому настоящему свиданию. Она посмотрела на часы. Шесть вечера. У неё было два часа, чтобы привести себя в порядок, выбрать платье и перестать волноваться так, словно она снова одиннадцатилетняя девчонка перед распределением. У неё было два часа. Она улыбнулась и потянулась за мантией. Сегодня Министерство подождёт. Сегодня — её вечер.

***

Выйдя из камина ресторана в маленький, увитый плющом внутренний дворик, служивший приватным входом для особых гостей, Гермиона на мгновение замерла. Вечерний воздух был прохладным, пах осенней листвой и чем-то сладким, цветочным — кажется, гардениями, высаженными в кадках вдоль стен. И там, у арочного входа в основной зал, стоял он. Драко Малфой. Она не знала, как это возможно. Казалось бы, природа уже достигла предела, создавая это лицо, эту осанку, эту хищную, аристократичную грацию. Но сегодня он был ещё красивее. Словно месяц во Франции стёр последние следы усталости и напряжения, оставив только уверенность, спокойствие и ту особую, магнетическую привлекательность, от которой у неё перехватывало дыхание. Он был в тёмно-синем костюме — магловском, безупречного кроя, сидящем на нём так, словно его шили ангелы портновского искусства. Светлая рубашка, расстёгнутая на одну пуговицу, открывала линию шеи и ключиц. Платиновые волосы были уложены небрежно, но продуманно — так, что хотелось запустить в них пальцы и разрушить этот идеальный порядок. В руках он держал букет. Пионы. Нежно-розовые, тяжёлые, прекрасные. Она медленно подошла, чувствуя, как сердце отбивает бешеный ритм где-то в горле. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени, — и шагнул навстречу. — Гермиона, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало как музыка. — Ты пришла. — Я же обещала, — она попыталась улыбнуться в ответ, но губы дрожали. Он взял её руку — осторожно, почти благоговейно, — и поднёс к губам. Поцелуй был долгим, тёплым, и она почувствовала, как его дыхание согревает её кожу. — Ты прекрасна, — сказал он, выпрямляясь, и в его серых глазах не было ни капли насмешки. Только искренность. Только восхищение. — Ещё прекраснее, чем я помнил. А я, поверь, помнил каждую деталь. Она была в том самом тёмно-бордовом платье, в котором когда-то пришла на бал-маскарад. Оно сидело на ней идеально, облегая фигуру, подчёркивая всё, что нужно, и скрывая всё, что она хотела скрыть. Волосы она уложила мягкими волнами, позволив им свободно струиться по плечам. Никакой строгости. Никакой брони. Только она сама. — Ты тоже... выглядишь неплохо, — выдавила она, и он рассмеялся — тихо, тепло. — «Неплохо»? Грейнджер, ты разбиваешь мне сердце. Я месяц готовился к этому моменту. Он предложил ей локоть, и она приняла его, чувствуя, как твёрдая мужская рука становится опорой. Они прошли сквозь зал ресторана — мимо столиков с белоснежными скатертями, мимо приглушённого света свечей, мимо тихой музыки, льющейся откуда-то из-за колонн. Люди оборачивались — на них, на эту пару, которая двигалась с такой естественной грацией, словно была создана друг для друга. Он привёл её к тому самому столику. Угловому, у окна, с видом на огни вечернего Лондона. Тому самому, где они сидели месяц назад — ещё чужие, ещё не доверяющие друг другу, ещё не знающие, к чему всё приведёт. Он отодвинул для неё стул. Она села, и он занял место напротив. — Я заказал вино, — сказал он, кивая на бокалы, уже наполненные рубиновой жидкостью. — То самое, которое ты выбрала в прошлый раз. Ты тогда сказала, что оно напоминает тебе о чём-то хорошем. Я запомнил. Она подняла бокал, вдохнула аромат — глубокий, ягодный, с нотками дуба и ванили, — и улыбнулась. — Ты действительно запоминаешь всё, что я говорю? — Всё, — подтвердил он, поднимая свой бокал. — Каждое слово. Каждый вздох. Каждую чёртову деталь, Грейнджер. Это моё проклятие. И моё благословение. Они сделали по глотку. Вино было именно таким, как она помнила, — тёплым, обволакивающим, с долгим послевкусием. Драко поставил бокал и посмотрел на неё — прямо, открыто, без привычной ленивой усмешки. — Так значит, ты рассталась с Уизелом? Она не вздрогнула. Этот вопрос должен был прозвучать, и она была готова к нему. — Да, — ответила она спокойно. — Но ты тут ни при чём. Ты просто стал... камнем преткновения в наших с ним отношениях. Триггером. Поводом, чтобы наконец признать то, что я и так знала давно. Он кивнул, принимая её ответ. — И что же, ты теперь живёшь у Поттеров или у Лонгботомов? — У Гарри и Джинни, — она сделала ещё глоток. — Джинни готовится стать мамой, и я стараюсь помогать ей, как могу. Если бы, конечно, все в Аврорате резко не сошли с ума из-за этой банды тёмных магов... — она махнула рукой. — Но это неважно. Расскажи мне, как прошла твоя командировка? Он задумчиво посмотрел в окно. За стеклом сияли огни Лондона — далёкие, холодные, прекрасные. На его лице промелькнула тень — что-то глубокое, личное, чем он, возможно, пока не был готов делиться. — Нет ничего, что я бы тебе не рассказал, Гермиона, — произнёс он наконец, переведя взгляд на неё. — Но, возможно, не сегодня. Сегодня я хочу говорить только о тебе. О нас. О том, что будет дальше. Он снова взял её руку, лежащую на столе, и провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони. — Значит, помогаешь беременной Уизлетте? — в его голосе появилась та самая, знакомая нотка лёгкой насмешки, но теперь она звучала тепло, почти нежно. — Похвально, милая. — Хотя бы ему суждено познать радость стать матерью, — тихо ответила она, глядя на их переплетённые пальцы. — У меня... у меня, возможно, никогда не будет детей. Ты должен это знать. Врачи говорили, что проклятие Беллатрисы... оно повредило что-то внутри. Я не знаю, смогу ли выносить. И я не хочу, чтобы ты питал иллюзии на этот счёт. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. В серых глазах не было ни жалости, ни разочарования. Только спокойная, уверенная нежность. — Гермиона, — сказал он медленно, сжимая её руку. — Я хочу тебя. Всю. С твоим прошлым, с твоими шрамами, с твоими страхами и с твоими невозможностями. Если у нас будут дети — я буду счастлив. Если нет — я буду счастлив просто просыпаться рядом с тобой каждое утро. Ты — не функция. Ты — женщина, которую я люблю. И этого достаточно. Всегда было достаточно. Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не от боли, от облегчения. От того, что кто-то наконец сказал ей эти слова. Слова, которые она так долго ждала и уже перестала надеяться услышать. — Ты... ты правда так думаешь? — Я правда так чувствую, — он поднёс её руку к губам и снова поцеловал, на этот раз в центр ладони. — И я хочу, чтобы ты это знала. Всегда. Каждый день. Пока ты не поверишь. Она улыбнулась сквозь слёзы и сжала его пальцы в ответ. — Тогда расскажи мне что-нибудь ещё, — попросила она. — Что угодно. О Париже. О галерее. О том, как ты жил этот месяц. Я хочу знать всё. Он усмехнулся, откидываясь на спинку стула, но её руки не отпустил. — Хорошо, Грейнджер. Я расскажу тебе о Париже. Но при одном условии. — Каком? — Ты перестанешь называть это «командировкой». Это была ссылка. Месяц в аду без тебя. И я не намерен повторять этот опыт. Она рассмеялась — искренне, легко, впервые за долгое время, — и кивнула. — Чем мы... Займёмся потом? — неловко спросила ведьма. Вопрос повис в воздухе, и Гермиона тут же пожалела, что задала его. Не потому, что не хотела знать ответ. А потому, что её собственный голос прозвучал слишком уязвимо, слишком откровенно, слишком... жадно. Она сдвинула колени под столом — плотно, до лёгкой дрожи в бёдрах, — и почувствовала, как жар приливает к щекам. В висках застучало. Она смотрела куда угодно, только не на него: на свой бокал, на скатерть, на огни Лондона за окном. Но кожей, каждым дюймом разгорячённой кожи, она ощущала его взгляд. Драко молчал. Это молчание было гуще вина в её бокале. Оно обволакивало, проникало под кожу, заставляло сердце биться где-то в горле. Она слышала, как он поставил свой бокал на стол — медленно, с мягким стуком. Слышала, как он чуть подался вперёд. Чувствовала тепло его присутствия, хотя между ними всё ещё было расстояние стола. — Гермиона, — произнёс он наконец, и её имя прозвучало низко, с хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежала дрожь. — Посмотри на меня. Она подчинилась. Медленно подняла глаза и встретилась с его взглядом. В серых глазах больше не было ни лёгкой насмешки, ни светской непринуждённости. Там было что-то другое. Тёмное. Голодное. И при этом — странно нежное, почти благоговейное, словно он смотрел на неё и не мог поверить, что она реальна. — Ты хочешь знать, чем мы займёмся потом? — переспросил он, и уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. — Я мог бы солгать тебе. Сказать что-нибудь романтичное про прогулку под луной. Про то, как я отвезу тебя домой и поцелую у двери, как примерный джентльмен. Он сделал паузу. Его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак, потом расслабились. — Но я не хочу тебе лгать, Грейнджер. Я устал лгать. Я лгал тебе четырнадцать лет. Она перестала дышать. — Я хочу отвезти тебя к себе, — продолжил он, и его голос стал ещё тише, ещё глубже, словно он делился с ней самой сокровенной тайной. — В мою квартиру. Ту самую, в магловском районе, с видом на Темзу. Я хочу закрыть дверь и забыть, что существует внешний мир. Хочу, чтобы ты была только моей — хотя бы на эту ночь. Хочу целовать тебя так долго, что ты забудешь, как дышать без меня. Хочу снять с тебя это платье — медленно, пуговицу за пуговицей, — и запомнить каждый дюйм твоей кожи. Её колени сжались ещё сильнее. Она чувствовала, как между бёдер разливается тепло — тягучее, пульсирующее, требующее выхода. — Хочу уложить тебя на свою постель, — он наклонился чуть ближе, и она уловила запах его парфюма — сандал, бергамот, что-то тёмное, дурманящее. — И вылизать тебя так, как обещал. Пока ты не закричишь моё имя. Пока твои ноги не задрожат. Пока ты не забудешь, что такое одиночество, боль и пустота. Потому что, когда я с тобой, Гермиона, в тебе не останется места ни для чего, кроме меня. Он замолчал. Его глаза всё ещё держали её в плену — серые, глубокие, полные обещания. — Но, — добавил он, и его голос смягчился, — это только если ты захочешь. Если ты скажешь «нет», я отвезу тебя домой. К Поттерам. Поцелую твою руку у порога и уйду. И буду ждать. День. Неделю. Месяц. Сколько потребуется. Потому что ты стоишь того, чтобы ждать. Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Его кожа была тёплой, сухой, и от этого простого прикосновения по её телу пробежала новая волна дрожи. — Так что, Гермиона? — спросил он тихо. — Чего хочешь ты? Она смотрела на их переплетённые пальцы и чувствовала, как внутри что-то обрывается — последняя нить, связывающая её со старой жизнью, со старыми страхами, со старыми «нельзя» и «неправильно». Она подняла глаза. — Я хочу к тебе, — прошептала она. — Я хочу всё, что ты сказал. И даже больше. Его зрачки расширились. На мгновение он замер, словно не веря своим ушам. А потом его губы медленно растянулись в улыбке — не насмешливой, не ленивой, а по-настоящему счастливой, мальчишеской, почти уязвимой. — Тогда допивай вино, Грейнджер, — сказал он, подзывая официанта жестом. — И позволь мне увезти тебя отсюда. Она подняла бокал, чувствуя, как колотится сердце, и сделала последний глоток. Вино обожгло горло, но этот огонь был ничем по сравнению с тем, что разгорался внутри неё. Драко бросил на стол несколько купюр, поднялся и подал ей руку. Она приняла её, встала, и он притянул её к себе — близко, так близко, что она почувствовала жар его тела сквозь ткань платья. — Я ждал этого четырнадцать лет, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Но я готов подождать ещё немного. Только скажи. Она покачала головой, прижимаясь к нему. — Хватит ждать, Драко. Поехали. Он усмехнулся, взял её за руку и повёл сквозь зал. Они спустились по лестнице ресторана быстро, почти бегом, и Гермиона чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, а ладонь в его руке горит огнём. Едва они вышли за территорию, подальше от любопытных глаз и магических фонарей, Драко резко остановился, притянул её к себе — крепко, властно, — и мир вокруг них сжался в точку. Аппарация выдернула её из реальности, сжала рёбра, перекрутила внутренности — и выплюнула в тишине чужого пространства. Она покачнулась, но его руки уже лежали на её плечах, удерживая, не давая упасть. — Всё хорошо, — прошептал он, вглядываясь в её лицо. — Ты здесь. Со мной. Она моргнула, приходя в себя, и огляделась. Они стояли в просторной прихожей — светлой, с высокими потолками и панорамным окном, за которым сияли огни вечерней Темзы. Пол был выложен тёмным деревом, на стенах — пара магловских картин в минималистичных рамах. Никакой вычурности, никаких фамильных гербов и тёмных гобеленов. Просто, дорого, стильно. Очень по-малфоевски и одновременно — совсем не так, как она ожидала. Драко помог ей снять мантию, повесил её на вешалку — аккуратно, бережно, словно она была сделана из драгоценного шёлка, а не из обычной дорожной ткани. Затем снял свою, повесил рядом. Два силуэта — её тёмно-бордовый и его тёмно-синий — замерли бок о бок, как молчаливое обещание. А потом он сделал то, чего она никак не ожидала. Он опустился перед ней на колени. Гермиона замерла, глядя сверху вниз на его платиновую макушку. Он не торопился. Его пальцы нашли её лодыжку — осторожно, почти благоговейно, — и скользнули вниз, к туфле. Он снял одну, отставил в сторону, и его большие пальцы начали разминать её уставшую ступню — медленно, с нажимом, находя какие-то волшебные точки, о существовании которых она даже не подозревала. — Ты целый день на каблуках, — произнёс он тихо, не поднимая головы. — Я видел тебя в Министерстве. Ты носишься по этажам, решаешь чужие проблемы, забываешь обедать. И никто не заботится о том, что твои ноги к вечеру гудят так, что хочется плакать. Она молчала, не в силах вымолвить ни слова. Его прикосновения были невыносимо нежными, невыносимо правильными, невыносимо нужными. Он снял вторую туфлю, повторил те же движения — размял, погладил, согрел, — и только потом поднял голову. — Верно, — сказал он, глядя на неё снизу вверх, и в его серых глазах плясали отблески далёких огней с Темзы. — Я всегда должен был так смотреть на тебя, Грейнджер. Не сверху вниз, а снизу вверх. Ты всегда была выше меня. Во всём. Просто я был слишком слеп, чтобы это признать. Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать — возразить, поблагодарить, признаться в чём-то, чему ещё не было названия, — но слова застряли в горле. Его руки скользнули выше — от щиколоток к икрам, от икр к коленям. Медленно, мучительно медленно, оставляя за собой дорожки из мурашек. Он прижал её колени к своей груди и уткнулся лицом в её живот — туда, где тёмно-бордовая ткань платья туго обтягивала её тело. Она почувствовала его дыхание сквозь ткань — горячее, рваное, — и её собственное дыхание сбилось. Внизу живота сладко заныло, а трусики, которые она надела всего пару часов назад, стали влажными. — Я буду ждать тебя в спальне, — прошептал он, не поднимая лица. Его губы коснулись платья над её животом — лёгкий, почти невесомый поцелуй, который она почувствовала каждой клеточкой тела. — Она по коридору справа. Не задерживайся. Он поднялся с колен — плавно, грациозно, словно хищник, который знает, что добыча уже никуда не денется, — и, бросив на неё последний взгляд (с ухмылкой, от которой у неё подкосились ноги), скрылся в глубине огромной квартиры. Гермиона осталась стоять в прихожей, босая, растрёпанная, с пылающими щеками и дрожащими коленями. Она покраснела, кажется, до кончиков корней волос — если бы такое было возможно. Трусики промокли насквозь. Она сжала бёдра и глубоко вздохнула, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Гостевая ванная нашлась не сразу — она пару раз сворачивала не туда, путаясь в коридорах этой магловской, но всё же огромной квартиры. Когда она наконец открыла нужную дверь, то замерла на пороге. Всё, что ей было нужно, уже ждало её. На мраморной столешнице — гель для душа с ароматом лаванды и бергамота (он помнил, что она любит именно эти запахи), пушистые полотенца, сложенные аккуратной стопкой, и мягкий халат — тёмно-синий, слишком большой, явно его. Она поднесла его к лицу и вдохнула. Сандал. Бергамот. Он. Горячая вода смыла усталость, напряжение, остатки сомнений. Она вымыла волосы, позволила воде струиться по плечам, по спине, по бёдрам, представляя, как скоро его руки будут касаться её везде. От этой мысли внутри всё сжималось в тугой, пульсирующий узел. Она вышла из душа, накинула халат — он был ей велик, рукава свисали почти до кончиков пальцев, подол доходил до середины икры. Она немного подсушила волосы полотенцем, но не стала убирать их — позволила рассыпаться по плечам влажными, чуть вьющимися прядями, пахнущими лавандой. И вышла в коридор. Дверь в спальню была приоткрыта. Оттуда лился мягкий, приглушённый свет — не магический, магловский, от пары ламп с тканевыми абажурами. Она замерла на пороге, положив ладонь на дверную ручку, и заглянула внутрь. Огромная кровать — низкая, широкая, застеленная тёмно-серым бельём, — занимала почти всю комнату. Окно от пола до потолка выходило на Темзу, и огни набережной отражались в тёмной воде, рассыпаясь золотыми искрами. На прикроватном столике стояли два бокала и бутылка вина — та самая, которую они не допили в ресторане. Драко сидел на краю кровати, опершись на руки, и смотрел на дверь. Он ждал её. Его рубашка была расстёгнута, открывая грудь и живот — поджарый, с рельефными мышцами, которые проступали под бледной кожей. Платиновые волосы растрепались, и одна прядь упала на лоб. Он выглядел расслабленным, уверенным, но в его глазах она видела тот же голод, что горел и в ней. Увидев её в дверях — в его халате, с влажными волосами, раскрасневшуюся после душа, — он медленно улыбнулся. Не насмешливо. Нежно. Так, словно она была самым прекрасным, что он когда-либо видел. — Иди сюда, Гермиона, — позвал он тихо, и его голос обволакивал, тянул, обещал. — Я заждался. Она подошла к нему медленно, босая, в его халате, с влажными волосами, рассыпанными по плечам. Он смотрел на неё — ждал, не двигаясь, позволяя ей самой выбрать темп, расстояние, всё. И от этого ожидания, от этой переданной ей власти, внутри что-то перевернулось. Поразившись самой себе, она шагнула вплотную, развела его колени своими и села ему на бёдра. Он издал звук — низкий, гортанный стон, который вибрацией прошёл по её телу, — и его руки мгновенно сжали её ягодицы, придвигая как можно ближе, вжимая в себя так, что она почувствовала его возбуждение даже сквозь слои ткани. Одна его ладонь скользнула вверх по спине, зарылась в волосы на затылке и оттянула их назад, открывая её шею. Его губы прижались к коже — горячие, жадные, — и она ахнула, хватаясь за его плечи, потому что мир поплыл перед глазами. — Ах, Драко... Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. В его серых глазах плескалось безумие — то самое, которое она, кажется, пробудила своим стоном. А потом он наконец-то поцеловал её в губы. Настоящий поцелуй. Первый. Не в воображении, не в переписке, не в мечтах — здесь и сейчас. Он целовал её жадно, по-собственнически, прикусывая нижнюю губу и тут же зализывая место укуса языком. Его руки пробрались под полы халата и сжали бёдра — тонкие длинные пальцы впились в мягкую кожу, оставляя невидимые метки. Он целовал её так, словно пытался впитать всю, запомнить на вкус, на ощупь, навсегда. А потом он засунул два пальца ей в рот. — Пососи, — прошептал он хрипло, и она подчинилась, чувствуя, как его пальцы скользят по её языку, как он смотрит на неё с потемневшими глазами, как его дыхание становится рваным. Мокрыми от её слюны пальцами он отодвинул край халата, открывая грудь. Обвёл сосок — медленно, по кругу, раз, другой, — а потом надавил подушечкой пальца прямо на затвердевшую горошину. Она вскрикнула и выгнулась ему навстречу. Это было её самое чувствительное место. То, о котором она никому не рассказывала. То, которое находила только сама, украдкой, в редкие минуты одиночества. Откуда он узнал? Как он мог узнать? Но думать об этом не было сил, потому что он уже склонился над её грудью, обхватил вторую ладонью и припал ртом к нежному бутону. Его язык творил что-то невообразимое — лизал, посасывал, обводил по кругу, — пока она ёрзала на нём сверху, теряя связь с реальностью. — Моя, — прошептал он, отрываясь на мгновение, и его голос был низким, вибрирующим, собственническим. — Ты только моя, Грейнджер. Он оставил на её груди засос — тёмный, пунцовый, который будет напоминать о нём ещё несколько дней, — а потом рывком поднялся, придерживая её за ягодицы, и опустил на край кровати. Сам сел на колени на полу между её разведённых бёдер. Она смотрела на него сверху вниз — растрёпанная, раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, — и не могла поверить, что это происходит. Он, Драко Малфой, стоит на коленях перед ней. Перед ней. Он привстал, поцеловал её в губы — на этот раз нежно, почти целомудренно, — а потом мягко уложил на спину. — Значит, ты всё же надела трусики после душа? — его пальцы скользнули между её бёдер, и он ухмыльнулся, почувствовав влажную ткань. — Мокрая. Это вода или... — Или... — выдохнула она, прикусывая костяшки пальцев, потому что его прикосновения были невыносимы. — Идеальна, — закончил он за неё. — Боже, Грейнджер, я и не мог подумать, что ты будешь такой идеальной. Ты вся покраснела от смущения. Он провёл пальцами по ткани несколько раз — медленно, с нажимом, — а потом стянул трусики с её бёдер. Поднёс их к лицу, вдохнул, глядя ей прямо в глаза, и с дьявольской улыбкой положил в карман своих брюк. — На память. Она хотела возмутиться, но он уже опустил голову, и все слова исчезли. Его язык коснулся её там — горячий, влажный, невероятно умелый, — и она вцепилась пальцами в простыни. Он поднял на неё глаза — серые, пронзительные, полные желания, — и ввёл внутрь один палец. Она застонала. Он продолжал облизывать её складки, всасывать клитор, добавляя второй палец, пока его свободная рука легла ей на низ живота и слегка надавила. — Хочешь кончить? — спросил он, не отрываясь от неё. — Хочу, — выдохнула она, уже не контролируя голос. — Тогда кончай, милая. Хочу посмотреть. И её мир взорвался. Нет. Он просто разлетелся на атомы и перестал существовать. У неё за всю жизнь первый раз был настолько сильный оргазм — ослепляющий, выгибающий тело дугой, вырывающий из горла крик, который она не смогла сдержать. Драко дал ей прийти в себя. Вытер рот ладонью с той самой дьявольской улыбкой, от которой у неё каждый раз подкашивались колени, и подвинул её по скользким простыням к резному изголовью. Наклонился над ней и снова поцеловал — глубоко, позволяя ей почувствовать собственный вкус на его губах. А его рука снова скользнула вниз и начала кружить пальцами вокруг клитора. Она всхлипнула от переизбытка ощущений. Он уделял ей столько внимания, столько заботы, а сам был всё ещё одет. Это было несправедливо. Она потянула его рубашку из брюк, попыталась расстегнуть ремень непослушными пальцами, но он лишь усмехнулся, щёлкнул пальцами — и остался только в боксерах. Она замерла. Беспалочковая магия. Он владел беспалочковой магией. Её внутренняя заучка хотела задать миллион вопросов, но женщина внутри неё смотрела на тёмные боксеры, которые скрывали довольно солидный член, и все вопросы испарялись. Она обвила его пальчиками через ткань, и Драко содрогнулся над ней, издав низкий стон. — Грейнджер... Ей безумно нравилось, как её фамилия вылетает у него из уст — хрипло, с придыханием, словно молитва. Она юркнула пальцами под резинку и обхватила ствол — горячий, пульсирующий, влажный от смазки. Помогла стянуть боксеры, и он предстал перед ней полностью. О, чёрт. Он точно... Точно поместится в неё? Драко мягко убрал её пальцы, натянул презерватив и провёл по её лону заклинанием — смазывая, подготавливая, заботясь о ней даже в этом. Подставил головку ко входу и замер, упав на локти. Его лицо было в нескольких дюймах от её, глаза смотрели прямо в душу. — Готова? Скажи, если нет, и я остановлюсь. Тебе удобна эта поза? Можем лечь на бок или положить тебя на живот... Она не дала ему договорить. Сама потянулась вниз и позволила головке проскользнуть внутрь. Растяжение было идеальным — полным, но не болезненным, заполняющим её так, как никто и никогда не заполнял. — О, Мерлин... Грейнджер, — простонал он, зажмурившись на мгновение. — Ты мне сейчас оторвёшь чёртов член. Он сделал толчок и вошёл на всю глубину. — Просто идеальна, — выдохнул он, начиная двигаться — медленно, размеренно, давая ей привыкнуть. — Я не устану повторять, насколько ты идеальна, Гермиона. Моя. Только моя. Наконец-то моя. Он двигался в ней медленно, размеренно, растягивая каждое мгновение до бесконечности. Её тело принимало его с жадностью, о которой она сама не подозревала, — обхватывало, сжимало, не желало отпускать. Каждый толчок отзывался волной жара, растекающейся от низа живота к самым кончикам пальцев, и она уже не сдерживала стонов — они срывались с губ сами, хриплые, отчаянные, полные мольбы. Драко наклонился ниже, прижимаясь грудью к её груди, и его губы оказались у самого её уха. Горячее дыхание обожгло кожу, и по телу пробежала новая волна дрожи. — Знаешь, о чём я думал все эти годы, Грейнджер? — прошептал он, и его голос был низким, вибрирующим, проникающим под кожу глубже, чем его член. — О том, как ты будешь стонать подо мной. Как твои волосы разметаются по подушке. Как ты будешь сжиматься вокруг меня, такая узкая, такая мокрая, такая... блядь... совершенная. Он сделал резкий толчок, и она вскрикнула, вцепляясь ногтями в его плечи. — Тише, милая, — он ухмыльнулся ей в ухо, и она почувствовала его улыбку кожей. — Соседи услышат. А я не хочу, чтобы кто-то ещё слышал эти звуки. Они только для меня. Его бёдра начали двигаться быстрее. Ритм сменился с медленного, тягучего на резкий, глубокий, почти жестокий. Он вбивался в неё с силой, от которой кровать жалобно скрипела, а изголовье ритмично ударялось о стену. Её ноги сами собой обвились вокруг его талии, притягивая ещё ближе, ещё глубже, и он застонал — низко, гортанно, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. — Вот так, — выдохнул он, не сбавляя темпа. — Принимай меня всю. Ты создана для этого, Грейнджер. Создана для меня. Твоя киска... боже... она сжимает меня так, словно не хочет отпускать. А я и не уйду. Никогда. Ты моя. Слышишь? Моя. Он прикусил мочку её уха, и она всхлипнула, выгибаясь ему навстречу. Его рука скользнула между их телами и нашла её клитор — набухший, пульсирующий, требующий внимания. Большой палец начал выводить круги в такт толчкам, и перед её глазами заплясали искры. — Хочешь кончить для меня, грязная девочка? — его шёпот был обжигающим, порочным, и каждое слово отдавалось пульсацией внизу живота. — Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока ты не забудешь своё имя? Пока не останется только моё? Драко. Только Драко. Повторяй. — Драко... — простонала она, и её голос сорвался. — Громче, — он ускорился, вбиваясь в неё с такой силой, что она вцепилась в простыни, чтобы не улететь. — Я хочу, чтобы завтра у тебя сел голос от того, как ты кричала моё имя. Хочу, чтобы каждый в этом чёртовом Лондоне знал, кому ты принадлежишь. — Драко! — она почти кричала, и слёзы удовольствия текли по вискам, собираясь в ушах. — Вот так, — его голос стал хриплым, рваным, он сам был на грани. — Кончай для меня, Гермиона. Кончай на моём члене. Я хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Хочу, чтобы ты выжала из меня всё до последней капли. Давай, милая. Сделай это. Его пальцы на клиторе нажали сильнее, бёдра двигались с бешеной скоростью, и она почувствовала, как внутри что-то ломается — последний барьер, последний страх, последнее сомнение. Оргазм накрыл её сокрушительной волной. Она выгнулась дугой, вскрикнула его имя — громко, отчаянно, — и мир на несколько бесконечных секунд перестал существовать. Только он. Только его тело в ней. Только его голос, шепчущий что-то неразборчивое ей в ухо. Он кончил следом — с глухим, почти звериным стоном, уткнувшись лицом в её волосы. Его тело содрогалось над ней, внутри неё, и она чувствовала каждую пульсацию, каждый спазм. Он рухнул на неё, тяжело дыша, и она приняла его вес как самую желанную ношу. Несколько минут они лежали молча. Его голова покоилась на её груди, её пальцы лениво перебирали его влажные платиновые волосы. В комнате пахло сексом, потом и ими. За окном шумела Темза, и огни набережной отражались в тёмной воде, рассыпаясь золотыми искрами. — Гермиона, — прошептал он наконец, не поднимая головы. — Мм? — Я люблю тебя. Я должен был сказать это раньше. Не в блокноте. Не намёками. Вот так. Глядя в глаза. Но я боялся. Она замерла, и её пальцы остановились в его волосах. — Я люблю тебя, — повторил он, поднимая голову и встречаясь с ней взглядом. В его серых глазах не было ни насмешки, ни защиты. Только обнажённая, уязвимая правда. — Я любил тебя, когда ненавидел. Любил, когда делал вид, что тебя не существует. Любил, когда уехал в Париж и пытался забыть. Любил каждую чёртову минуту последних четырнадцати лет. И я буду любить тебя до самой смерти. И после. Она смотрела на него, и слёзы — на этот раз не от удовольствия, а от переполняющего чувства — снова потекли по щекам. — Я тоже тебя люблю, Драко, — прошептала она. — Я не знаю, когда это началось. Может быть, на том балу. Может быть, когда ты прислал мне тот платок. Может быть, когда ты писал мне пьяным из Парижа. Но я люблю тебя. И мне страшно. И я счастлива. Всё сразу. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё каждый раз подкашивались колени, — и поцеловал её. Нежно. Долго. Словно ставил печать на своих словах. — Тогда останься, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Не на ночь. Навсегда. Переезжай ко мне. Я не хочу просыпаться без тебя. Ни одного дня больше. Она посмотрела в его глаза — серые, полные надежды и страха, — и улыбнулась. — Хорошо, — сказала она. — Я останусь. Он выдохнул с облегчением, притянул её к себе и уткнулся носом в её волосы.

***

Утро прокралось в спальню мягким, серым светом, сочащимся сквозь неплотно задернутые шторы. За окном моросил ленивый лондонский дождь, барабаня по стеклу свою бесконечную, убаюкивающую мелодию. В комнате было тепло, пахло ими — сандалом, лавандой, сексом и чем-то неуловимо домашним, что рождается только тогда, когда два человека наконец находят друг друга. Гермиона проснулась первой. Что-то странное пульсировало в правой руке — не больно, скорее, непривычно, словно конечность затекла и теперь отходила. Она поморщилась, попыталась пошевелить пальцами и вдруг замерла. Драко лежал рядом, притянув её к себе даже во сне — одна его рука покоилась на её талии, другая зарылась в волосы. Его дыхание было ровным, глубоким, лицо — расслабленным, почти мальчишеским. Она на мгновение залюбовалась им: платиновые ресницы, отбрасывающие тени на острые скулы, чуть приоткрытые губы, светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Он был прекрасен. И он был её. А потом она перевела взгляд на своё предплечье. И забыла, как дышать. Шрама не было. Того самого шрама — бледного, пергаментного, выжженного на её коже безумной Беллатрисой Лестрейндж в подземельях Малфой-мэнора. Того самого, что никогда не исчезал, не бледнел, не поддавался никаким магическим мазям и зельям, потому что был оставлен с чёрным умыслом, пропитан ненавистью чистокровной ведьмы к «грязнокровке». Того самого, который врачи называли проклятием, мешающим ей иметь детей. Его не было. Совсем. Гладкая, чистая кожа — лишь лёгкий загар и крошечные веснушки, которые она всегда прятала под рукавами. Она повертела рукой, осмотрела со всех сторон, провела пальцами — ничего. Будто и не было никогда тех долгих минут боли, крика, крови на грязном полу. — О, Мерлин и Моргана, — прошептала она, и голос дрогнул. — О, Мерлин... Она резко села в кровати, хватая Драко за плечо и тряся его. — Драко! Драко, проснись, пожалуйста! Он вздрогнул, мгновенно просыпаясь — сказывалась многолетняя привычка к опасности, вбитая войной, — и сел, встревоженно вглядываясь в её лицо. — Что? Что случилось? Гермиона, ты в порядке? — Извини, что разбудила, но... — она вытянула перед ним руку, и её голос сорвался. — Шрама больше нет. Смотри! Проклятие твоей тётки... Оно спало? Как? Как такое возможно? Он моргнул, ещё не до конца проснувшись, перевёл взгляд на её предплечье. Нахмурился. Взял её руку в свои, провёл пальцами по гладкой коже, перевернул, осмотрел с обеих сторон. — Его действительно нет, — произнёс он медленно, и в его голосе звучало искреннее изумление. — Я... я не знаю, как это объяснить, Гермиона. Я мало что знаю о магии такого рода. Но... Он замолчал, глядя на её руку, и в его серых глазах мелькнула догадка — робкая, неуверенная, но с каждой секундой набирающая силу. — Но, наверное, — продолжил он тихо, поднимая глаза на неё, — я как член семьи Блэк... кровь Беллатрисы и моя кровь — это одна кровь, одна магия... Я смог разбить её ненависть. Своей любовью к тебе. Он произнёс это неуверенно, почти вопросительно, словно сам не до конца верил в такую возможность. Но ей было всё равно, как это работало. — О, Драко! Она бросилась ему на шею, уронив его обратно на подушки, и принялась покрывать поцелуями его лицо — лоб, веки, скулы, нос, подбородок, — перескакивая с места на место в хаотичном, радостном, почти детском порыве. — Спасибо! Спасибо тебе! Ты даже не представляешь, что это для меня значит! Врачи говорили, что из-за этого проклятия я, возможно, никогда не смогу... а теперь... Спасибо! Она целовала его шею, грудь, плечи, и он смеялся — тихо, счастливо, принимая её благодарность, её радость, её любовь. — Ах, детка, — выдохнул он, когда она на мгновение отстранилась, чтобы перевести дыхание. — Я не знаю, за что именно ты меня благодаришь, но... Его слова оборвались. Гермиона, ёрзая на нём в порыве эмоций, отодвинулась назад — и её ягодицы уткнулись во что-то твёрдое, горячее, пульсирующее. Она замерла. Медленно перевела взгляд вниз, потом снова на него. Он смотрел на неё с лёгкой усмешкой, но в его глазах уже разгорался знакомый голод. — Нет, — начал он, выставляя руки вперёд в шутливом протесте. — Ты же не думаешь без смазки и презерватива... Она не дала ему договорить. Одним плавным движением она приподнялась, направила его в себя и опустилась, вбирая полностью, до самого основания. Он вошёл идеально — гладко, глубоко, заполняя её так, как никто и никогда не заполнял. Без боли, без дискомфорта, только чистое, ослепительное удовольствие. Ещё лучше, чем вчера. Ещё правильнее. Драко застонал, хватаясь за её бёдра, и его пальцы впились в мягкую кожу. — Чёрт возьми, Грейнджер, — выдохнул он, запрокидывая голову на подушку. — Ты... Ты невозможная женщина. Она улыбнулась — счастливо, порочно, свободно, — и начала двигаться. Медленно, чувственно, наслаждаясь каждым дюймом, каждым мгновением, каждым толчком. — Моя очередь, — прошептала она, наклоняясь к его уху. — Вчера ты делал всё для меня. Сегодня я хочу сделать всё для тебя. Она двигалась на нём сверху — медленно, тягуче, смакуя каждое мгновение, каждое скольжение, каждое сжатие. Её бёдра поднимались и опускались в ритме, который она задавала сама, и от этого ощущения власти, контроля, от его стонов, срывающихся с губ, у неё кружилась голова. Но Драко не был бы Драко, если бы позволил ей вести слишком долго. Его руки, до этого просто сжимавшие её бёдра, внезапно сжались крепче — пальцы впились в мягкую плоть, оставляя следы, которые завтра нальются синевой. Он рывком перевернул их, и она оказалась на животе, вжатая лицом в подушку, а он — сверху, прижимающий её к матрасу всем весом своего тела. — Думала, что можешь дразнить меня, Грейнджер? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой, прямо в её ухо, и по позвоночнику пробежала дрожь. — Думала, что я позволю тебе скакать на мне, как на послушном жеребце, и не отвечу? Он вошёл в неё сзади — резко, глубоко, до упора, — и она вскрикнула, вцепляясь пальцами в простыни. — Вот так, — выдохнул он, начиная двигаться в жёстком, быстром ритме. — Вот так я хочу тебя трахать. Чтобы ты кричала. Чтобы соседи знали, что их чопорная министерская советница — грязная, мокрая шлюха, которая течёт от одного моего слова. Её щёки вспыхнули, но внутри всё сжалось от возбуждения — острого, почти болезненного. Его слова были грязными, порочными, но именно от них она текла ещё сильнее, ещё отчаяннее насаживалась на его член. — Тебе нравится, когда я так говорю? — он ухмыльнулся ей в ухо, не сбавляя темпа. — Нравится, когда я называю тебя грязной девкой? Когда я трахаю тебя, как последнюю шлюху в дешёвом борделе? Отвечай. — Да, — всхлипнула она, утыкаясь лицом в подушку. — Да, Драко, мне нравится... — Громче, — он резко вышел и снова вошёл, на этот раз ещё глубже, и она закричала. — Я не слышу, Грейнджер. Скажи мне, кто ты. — Я... я твоя грязная шлюха, — выдохнула она, и слова, которые она никогда в жизни не произносила, сорвались с губ сами собой, пьяные, бесстыдные, желанные. — Только твоя. Делай со мной что хочешь. — Блядь, — простонал он, и его ритм сбился на мгновение. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, когда говоришь такие вещи. Его ладонь легла на её ягодицу, погладила, сжала, а потом — резкий, звонкий шлепок, от которого она вздрогнула и вскрикнула. Кожа загорелась огнём, но этот огонь только подлил масла в бушующий внутри пожар. — Считай, — приказал он, и его голос был стальным, не терпящим возражений. — Каждый удар. Я хочу слышать. — Один, — выдохнула она, когда второй шлепок обжёг другую ягодицу. — Хорошая девочка, — его член двигался в ней без остановки, глубоко, размеренно, и каждый толчок совпадал с новым ударом. — Твоя задница так красиво краснеет, Грейнджер. Я буду вспоминать этот вид каждый раз, когда ты будешь выступать в Министерстве со своими умными речами. Буду сидеть в зале и думать о том, как трахал тебя сзади и шлёпал, пока ты считала для меня. — Два... Три... — она сбивалась, задыхалась, пальцы скребли простыни, а бёдра сами подавались ему навстречу. — Четыре, — он шлёпнул сильнее, и она вскрикнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Ты близко, да? Я чувствую, как ты сжимаешься на моём члене. Хочешь кончить, грязная девка? — Да, Драко, пожалуйста, позволь мне... — Нет, — он остановился, замерев внутри неё, и она застонала от разочарования. — Ты будешь кончать, когда я скажу. Не раньше. Он вышел из неё, перевернул на спину, развёл её ноги широко и снова вошёл — теперь глядя ей прямо в глаза. Его лицо было в нескольких дюймах от её, раскрасневшееся, с прилипшими ко лбу платиновыми прядями, с потемневшими, почти чёрными от желания глазами. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты будешь кончать, — прошептал он, начиная двигаться снова — медленно, глубоко, мучительно растягивая каждое мгновение. — Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Как твои глаза закатываются. Как ты кричишь моё имя. Его большой палец нашёл её клитор и начал выводить круги — медленные, идеально совпадающие с ритмом его толчков. Она выгнулась дугой, хватая ртом воздух. — Драко, я не могу... я больше не могу... — Можешь, — его голос был твёрдым, но в нём звучала и нежность. — Ты можешь всё, Гермиона. Ты самая сильная женщина, которую я знаю. А теперь... кончай для меня. Кончай на моём члене. Сейчас. И она кончила. Мир разлетелся на осколки, тело выгнулось дугой, и крик, сорвавшийся с её губ, был его именем — громким, отчаянным, полным любви и похоти одновременно. Он двигался в ней ещё несколько секунд, продлевая её удовольствие, а потом кончил сам — с глухим стоном, уткнувшись лицом в её шею. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые руками и ногами, мокрые от пота, пахнущие друг другом. За окном всё ещё шёл дождь, но теперь он казался не серым, а уютным — словно весь мир решил дать им ещё немного времени, ещё немного тишины. Драко первым нарушил молчание. Приподнялся на локте, заглянул ей в лицо и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё каждый раз подкашивались колени. — Ты в порядке? — спросил он тихо, убирая влажную прядь с её лба. — Я не был слишком... груб? Она рассмеялась — хрипло, счастливо, — и покачала головой. — Ты был идеален, Драко. Абсолютно, чёртовски идеален. Он ухмыльнулся и поцеловал её в лоб. — Тогда, может быть, повторим после завтрака? Она игриво шлёпнула его по плечу, но улыбка не сходила с её лица. И в этот момент она поняла: вот оно. Счастье. Не в книгах, не в работе, не в достижениях. Вот здесь, в этой постели, с этим мужчиной, который любил её четырнадцать лет и наконец-то перестал притворяться, что не любит. — После завтрака, — согласилась она, прижимаясь к нему. — И после обеда. И после ужина. И... всегда. — Всегда, — эхом отозвался он, и это слово прозвучало как клятва.

***

Прошел месяц с начала их отношений. Месяц, который перевернул всё, что Гермиона знала о себе, о любви, о том, какой может быть жизнь, когда тебя видят, слышат и принимают целиком — со всеми шрамами, амбициями, страхами и бессонными ночами над отчётами. Она переехала к Драко. В ту самую квартиру с видом на Темзу, где в первое же утро исчезло проклятие Беллатрисы, а вместе с ним — годы боли и неуверенности. Её вещи органично вписались в его пространство: книги заняли полки рядом с его коллекцией магловского искусства, её строгие министерские мантии повисли в шкафу рядом с его безупречными костюмами, её травяные чаи поселились на кухне рядом с его дорогим кофе. Их жизнь сплелась из мелочей, которые оказались важнее любых громких признаний. Драко никогда не упрекал её за работу. Ни разу. Даже когда она засиживалась допоздна, даже когда приносила кипы пергаментов домой и раскладывала их на обеденном столе, даже когда её патронус врывался к нему среди ночи с сообщением: «Задержусь, не жди». Он просто кивал, иногда приносил ей чай, иногда молча садился рядом и читал свои документы по галерее, пока она корпела над законами о правах магических существ. Более того — он готовил. По-настоящему готовил, а не просто разогревал еду из магловских ресторанов. Однажды она вернулась домой, выжатая как лимон после двенадцатичасового совещания по банде тёмных магов, и обнаружила на плите кастрюлю с тыквенным супом, а на столе — свежий хлеб и записку: «Суп подогреть. Хлеб не сжигать. Я в галерее, вернусь к десяти. Люблю. Д.» Она стояла посреди кухни, сжимая записку в руке, и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от усталости — от благодарности. От того, что кто-то просто позаботился о ней. Не требуя ничего взамен. Она тоже начала готовить. Сначала робко, вспоминая уроки Молли, которые когда-то раздражали её, а теперь вдруг пригодились. Первый её ужин — пасту с морепродуктами — вышел так себе: креветки получились резиновыми, соус — слишком солёным. Драко съел всё до последней крошки, глядя ей в глаза, и сказал: «Лучшая паста в моей жизни. Потому что её приготовила ты». Она швырнула в него салфеткой, но смеялась. Завтраки стали их ритуалом. Каждое утро, независимо от того, кто вставал первым, они завтракали вместе. Гермиона научилась варить кофе так, как любил он — крепкий, чёрный, с каплей корицы. Драко научился заваривать её травяной чай — ромашка, мята, щепотка лаванды, — и подавать его в той самой кружке, которую она привезла из дома на Гриммо. А потом они включали магловский магнитофон — старую, потрепанную вещь, которую Драко привёз из Парижа, — и танцевали. Прямо на кухне, босиком, в пижамах или уже почти одетые для работы. Медленные песни, быстрые песни, магловские хиты восьмидесятых, которые она обожала, и французские баллады, которые он напевал ей на ухо, пока они кружились между столом и плитой. Это было глупо, нелепо и абсолютно, чёрт возьми, счастливо. Джинни, когда узнала обо всём этом, долго молчала, а потом присвистнула и сказала: «Я, конечно, знала, что люди меняются, но чтобы Малфой танцевал на кухне под магловскую музыку... Гермиона, ты сотворила чудо». Она искренне поддерживала подругу, хотя в её глазах иногда мелькало что-то похожее на недоверие — не к Гермионе, а к самому факту, что Драко Малфой оказался способен на такую нежность. Гарри старался. Правда, старался. Он пожимал Драко руку при встрече, задавал вежливые вопросы о галерее, даже один раз пришёл к ним на ужин — и высидел целых два часа, хотя было видно, что ему неловко. Гермиона ценила это. Понимала, что ему нужно время. Четырнадцать лет вражды не стираются за один месяц, даже если этот месяц был наполнен любовью. Рон же... Рон после их расставания пустился во все тяжкие. Джинни рассказывала — с горечью и тревогой в голосе, — что он меняет женщин как перчатки. То одна, то другая, то третья — все молоденькие, все впечатлённые статусом героя войны, все готовые вешаться ему на шею. Он не пытался вернуть Гермиону. Ни разу не написал, не пришёл, не передал через Гарри ни слова. И она была благодарна ему за это. Потому что объяснять, почему она выбрала «отродье Малфоев», у неё не было ни сил, ни желания. Это была его история. Его раны. Его путь. И она не хотела в него лезть. До родов Джинни оставалась примерно неделя. Гермиона сидела в своём кабинете, просматривая очередной бесконечный отчёт по банде тёмных магов — они снова ускользнули, и аврорат рвал и метал, — когда тишину взорвал звонок по каминной сети. Резкий, требовательный, полный паники. — Гермиона! — голос Джинни был высоким, срывающимся. — Я... кажется, рожаю! Гарри на задании, в Чехии, он не успеет! Пожалуйста, ты можешь прийти ко мне?! Сердце Гермионы ухнуло в пятки. Она вскочила, опрокинув чернильницу, схватила палочку, сумку и мантию одним движением. Руки дрожали, но мозг работал чётко, как в худшие дни войны. В блокноте — том самом, кожаном, с вытисненной буквой «Д» — она нацарапала: «Джинни рожает. Я на Гриммо. Буду в Мунго. Найди нас». И аппарировала. Площадь Гриммо, 12 встретила её тревожной тишиной старого дома. Джинни лежала на диване в гостиной, вцепившись в живот побелевшими пальцами. У её ног растеклась лужа — воды отошли, и ковёр, который они с Гарри выбирали вместе, был безнадёжно испорчен. — Ты собрала вещи? — Гермиона бросила сумку на пол и опустилась на колени рядом с диваном. — Патронус Гарри послала? — Да, — Джинни кивнула, сжимая челюсть до скрежета. По её щекам текли слёзы — от боли, от страха, от того, что Гарри был за сотни миль. — Но он в Чехии. Не успеет. Гермиона, мне страшно. — Тише, милая, — Гермиона сжала её холодную, влажную руку. — Я с тобой. Мы справимся. Давай аппарируем в Мунго? — Давай... — Джинни зажмурилась, и её лицо исказилось от новой схватки. — Кажется, мой сын хочет раздавить мне все кости в организме. Ну же, Альбус, пожалей свою мамочку! Гермиона собралась с силами — моральными и физическими. Подхватила сумку Джинни, помогла ей подняться, обхватила за талию и, сосредоточившись на образе приёмного покоя Мунго, крутанулась в аппарации. Они выпали в коридоре больницы Святого Мунго, и Гермиона едва удержала равновесие — Джинни висела на ней всем весом, тяжело дыша. Но прежде чем она успела позвать на помощь, чьи-то сильные руки подхватили их обеих. Драко. Он возник словно из ниоткуда — бледный, встревоженный, но собранный. Его руки легли на плечи Гермионы и Джинни, удерживая обеих. — Малфой?! — выдохнула Джинни, расширив глаза. — Ну же, Уизлетта, — он говорил быстро, но спокойно, как на поле боя. — Неужели ты не хочешь быстрее родить? Я договорился со Сметвиком, тебя примут прямо сейчас. — Но мой врач... я не оповестила её... — Я нашёл её здесь, — перебил он мягко, но настойчиво. — Она в курсе и скоро будет. Ну же, давай я доведу тебя до целителей. Он бросил быстрый взгляд на Гермиону — пепельно-бледную, с расширенными от тревоги зрачками. — Я сейчас вернусь, — сказал он ей тихо, одними губами. Она только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Драко увёл Джинни вглубь коридора — бережно, но уверенно, что-то тихо говоря ей, отвлекая от боли. Гермиона осталась стоять посреди больничного холла, прижимая к груди сумку подруги и чувствуя, как колотится сердце. Он вернулся через полчаса. Вышел из-за угла, провёл ладонью по растрёпанным платиновым волосам и остановился перед ней. Она оглядела его — такого спокойного, такого надёжного, такого... её, — и, шагнув вперёд, уткнулась лицом в его плечо. — Спасибо, — прошептала она в ткань его рубашки. — Не за что, — его рука легла на её затылок, пальцы зарылись в волосы. — У меня есть кое-какие счёты со Сметвиком, так что, думаю, всё пройдёт гладко. Тем более никто не захочет убить жену Золотого мальчика и победителя Волдеморта. Она фыркнула — нервно, но почти смешливо. Они сидели в коридоре, бок о бок, на неудобных больничных стульях. Он держал её за руку, переплетя пальцы, и молчал. Она была благодарна ему за это молчание — оно давало пространство дышать. Наконец дверь открылась, и вышла знакомая колдоакушерка — та самая, которую нашёл Драко. Усталая, но улыбающаяся. — Можете передать отцу, чтобы не торопился, — сказала она, вытирая руки полотенцем. — Всё прошло хорошо. Альбус Северус Поттер — сильный мальчик. И его мама сильная. Справилась быстро. И ушла, оставив их в тишине. Драко медленно повернулся к Гермионе. В его серых глазах читалось сложное, трудноуловимое выражение — смесь уважения, иронии и чего-то ещё, похожего на тихую печаль. — Они назвали ребёнка в честь Дамблдора и Снейпа? — Да, — она кивнула. — Гарри корит себя до сих пор, что не сразу понял намерения Снейпа. Что ненавидел его все эти годы. — Он был моим крёстным, — тихо сказал Драко, глядя куда-то в стену. — И даже я не знал ничего. Так что ему нет смысла корить себя. За их спинами раздался громкий хлопок аппарации. Драко развернулся мгновенно — и успел подхватить за плечи Гарри Поттера, который появился в коридоре обессиленный, взмыленный, с безумными глазами. Рядом с ним стоял Рон — в грязной аврорской форме, с таким же потерянным, но при этом странно злым лицом. — Малфой? — проскрипел Рон, впиваясь в них обоих невидящим, воспалённым взглядом. — Он договорился со Сметвиком, чтобы её приняли раньше и вызвали колдоакушерку, — быстро сказала Гермиона, опережая любые колкости. Гарри поднялся на ноги с помощью Драко — странно, неловко, но искренне. Заглянул ему в лицо — без тени былой вражды, только с благодарностью и тревогой. — Спасибо, Драко. Она... — По коридору, дальше тебя проведут, — быстро сказал Драко, и Гарри, накинув больничный халат и бахилы прямо поверх аврорской формы, умчался как ураган. Рон остался. Прислонился к стене, сложил руки на груди, и его веснушчатое лицо исказилось горькой усмешкой. — Значит, променяла меня на Малфоя? Гермиона выдохнула. Медленно. Спокойно. Она ждала этого разговора. Не сегодня, не здесь, но ждала. — Мы расстались, Рон. Обоюдно и спокойно. Ты не пытался меня вернуть. Ты предпочёл трахать всю магическую Британию — всех девушек, которые велись на твой статус героя. — Да, только ты выбрала отродье, которое до сих пор не может отмыть свою репутацию. Драко рванулся вперёд — стремительно, хищно, как змея перед броском. Его глаза потемнели, желваки заиграли на скулах, и воздух вокруг него словно наэлектризовался. Но Гермиона встала перед ним. Уперлась ладонями в его грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце под тонкой тканью рубашки. — Драко, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — Пожалуйста. Пойдём отсюда. Он того не стоит. Он посмотрел на неё — долго, тяжело дыша. Потом перевёл взгляд на Рона, и в этом взгляде было столько ледяного презрения, что Уизли невольно отвёл глаза. — Не стой у меня на пути, Уизел, — процедил Драко, и каждое слово было как удар хлыста. — Ты потерял её. Не потому, что я её увёл. А потому, что ты никогда не умел её ценить. И это — твоя трагедия. Не моя. И уж точно не её. Он взял Гермиону за руку — крепко, уверенно, — и повёл прочь по коридору, оставляя Рона стоять у стены одного, в грязной аврорской форме, с пустотой в глазах и горечью на губах. Они вышли в больничный сад — маленький, уютный, скрытый от посторонних глаз. Драко остановился, глубоко вздохнул и притянул её к себе. — Прости, — прошептал он в её волосы. — Я не должен был срываться. Особенно сегодня. — Ты защищал нас, — она обняла его в ответ, чувствуя, как отпускает напряжение. — Ты всегда нас защищаешь. И я люблю тебя за это. Он отстранился, заглянул ей в лицо и улыбнулся — устало, но искренне. — Пойдём домой, Грейнджер. Сегодня был длинный день. — Пойдём, — она взяла его под руку. — Но сначала я хочу ещё раз взглянуть на маленького Альбуса. И убедиться, что Джинни в порядке. — Как скажешь, — он поцеловал её в висок. — Я подожду. И он ждал. В коридоре, на неудобном стуле, пока она стояла за стеклом детской палаты и смотрела на крошечного рыжего младенца с зелёными глазами Поттеров. Ждал, пока она вытирала слёзы умиления. Ждал, пока она шептала Джинни слова поддержки. А потом они вернулись домой. В их квартиру с видом на Темзу. Заварили чай, включили магнитофон и танцевали на кухне — медленно, устало, но счастливо.