Глава 13: Котелок не кипел, потому что ты за ним наблюдал

Шэнь Цинцю не хотел и не ожидал, что его узнают во время путешествий. Он снова облачился в одежды ордена Цзи, хотя и взял с собой другие сменные наряды: одни менее приметные, другие более изысканные, в зависимости от нужд. Он еще сам не знал, куда направится и чем займется. Едва отдалившись от гор Тяньгун, он отзывался исключительно на имя Цзи Фужун, если вообще называл какое-либо имя. Он давно предполагал, что при жизни, должно быть, являлся бродячим заклинателем, но сейчас был первый раз в его жизни, когда он действительно жил как один из них. Он осознал, что на его короткой памяти это вообще первый раз, когда он остался по-настоящему один, и это открытие смутно его встревожило. И всё же это никак не могло быть первым разом за всю его жизнь, когда он отправлялся на задания в одиночку на столь длительные периоды времени. Он читал о тех временах, когда стяжал себе славу под именем Сюя, помогая простым людям, куда бы ни направлялся, пока яркое сияние его духовного меча не стало узнаваемым даже сквозь искажения пересказываемых историй. Возможно, тогда он делал это ради одной лишь славы, но теперь, путешествуя в одиночестве, он поймал себя на мысли, что этот опыт ему не противен. В том, чтобы быть одному, крылось нечто медитативное, возможность погрузиться в свои самые сокровенные мысли без необходимости держать лицо перед кем-то, кто его знает. Он шел куда вздумается, ел всё, что подворачивалось под руку, будь то горячая еда на постоялом дворе или зажаренное на костре мясо. Он прислушивался к слухам, истреблял тварей и лишь изредка пересекался с другими заклинателями. Он начинал свой путь, не имея конечной цели, но в итоге неизбежно вышел к городу, где некогда гордо возвышалось поместье Цю. Сейчас там не осталось и дымящихся обломков, которые знаменовали бы место их бесславного конца. На его месте отстроили другое роскошное поместье, и издалека Шэнь Цинцю не мог даже предположить, уступает оно прежнему в величии или превосходит его. Возможно, за теми воротами теперь снова держали рабов. Отсюда было рукой подать до небольшого ордена, к которому примкнула Цю Хайтан после того, как в один миг лишилась и дома, и семьи. Этот орден не был столь захолустным, как орден Цзи: они обосновались прямо за чертой умеренно крупного городка, а его адептов горожане сразу узнавали по форме. Шэнь Цинцю какое-то время менял один постоялый двор за другим, пока в один прекрасный день совершенно случайно приметил двух собратьев Цю Хайтан по ордену, возвращавшихся после ночной миссии. Он позволил мужчинам спокойно поесть и выпить чаю, однако ближе к вечеру, когда те перешли на рисовое вино, Шэнь Цинцю неторопливо подошел к ним и предложил угостить выпивкой. Оба заклинателя, очевидно привыкшие к хорошему отношению, когда наведывались в город, с радостью согласились и пригласили Шэнь Цинцю присоединиться к ним. И лишь когда они осушили по три чарки, Шэнь Цинцю завел разговор в своей излюбленной манере. — По правде говоря, я прибыл сюда по поручению своего названого брата, дабы разыскать одну из ваших сестер по ордену, — солгал он с полнейшей безнаказанностью. Собратья Цю Хайтан переглянулись с любопытством, не понимая, радоваться этому или огорчаться. Речь могла идти о чем угодно, от кровного долга до кровной мести, так что в ответ они лишь издали неопределенные звуки. Шэнь Цинцю соткал трогательную историю о том, как его названый брат признался, что до того, как встать на путь заклинательства, был всего лишь жалким рабом. Когда его хозяева погибли в ужасном пожаре, этот несчастный названый брат сбежал и стал бродячим заклинателем. Но недавно благодаря слухам он узнал, что его прежняя госпожа, Цю Хайтан, всё еще жива. Объятый ужасом, что она может снова заявить на него свои права владения, названый брат подумывал о побеге в далекие края. — Я бы отправился вместе с ним, если бы не был уверен, что опасность на самом деле давно миновала, — произнес Шэнь Цинцю, качая головой, будто сам он совершенно не понимал подобных страхов. — Но сколько бы я ни взывал к его разуму, он отказывается верить, что у молодой госпожи наверняка есть заботы поважнее, чем заявлять подобные права. Она ведь теперь праведная заклинательница, не так ли? — Так и есть, так и есть, — поспешил заверить один из заклинателей. — Простите, даочжан Цзи, — подал голос второй, поскольку Шэнь Цинцю представился как Цзи Фужун, — но этот ваш названый брат… он упоминал, как именно спасся из пожара в поместье Цю? Шэнь Цинцю нахмурился, делая вид, будто силится вспомнить, и в конце концов ответил: — Он говорил, что один из других рабов, сломленный годами вынужденного терпения романтических притязаний своей госпожи, поджег дом. Когда ворота распахнулись для водоносов, мой названый брат воспользовался суматохой и сбежал. Второй заклинатель всё еще казался в некоторой степени подозрительным; он задал Шэнь Цинцю еще несколько вопросов, по которым было видно: он подозревает, что именно этот «названый брат» и устроил поджог. Однако какие бы вымышленные ответы Шэнь Цинцю ни давал, они, похоже, умерили их любопытство. Он описал своего названого брата как человека постарше, который в основном работал на улице и спал запертым в сарае. Он рассудил, что избалованная молодая госпожа едва ли близко знала тех, кто трудился вне стен дома. На любые более детальные расспросы он сослался на неосведомленность, заявив, что его названый брат почти никогда не говорит о тех темных днях. — Вам не стоит беспокоиться о шимэй Цю, — заверил первый заклинатель. — Она милая девушка, и вся её обида обращена лишь на предавшего её жениха. — И что более важно, — добавил второй, — к тому времени, как пожары утихли, у шимэй Цю ничего не осталось, что она могла бы забрать с собой. Уж точно никаких документов на рабов. Это второе замечание принесло куда больше облегчения, чем первое; Шэнь Цинцю с благодарностью принял эту весть и оплатил следующий круг выпивки. Вскоре после этого разговора Шэнь Цинцю откланялся и ушел. Поддавшись мимолетному уколу тревоги, он задерживался возле постоялого двора, скрываясь в тенях и наблюдая за тем, как посетители твердой (и не очень) походкой постепенно расходились в течение ночи. Когда оба заклинателя вышли наружу, Шэнь Цинцю прятался вне поля зрения, полностью подавив свою ци, за исключением той малой части, что использовалась для обострения слуха. — Как думаешь… — более дружелюбный из заклинателей почесал щеку в раздумьях. — Ну, если поразмыслить, шимэй была довольно юна, когда всё это случилось. — В любом случае, преследование подобных мирских вещей не пойдет ей на пользу, — резко оборвал второй. — А если мы поднимем эту тему, это лишь попусту её расстроит. Ей следует сосредоточиться на своем совершенствовании и отпустить то уродливое прошлое. — Ладно, ладно, так что мы ничего не скажем, — со вздохом согласился первый. — Не хочется, чтобы она снова завелась. Шэнь Цинцю продолжал слушать, но заклинатели больше не возвращались к этой теме. Он перевел дыхание, которое, как оказалось, сам того не замечая, удерживал.

***

Шэнь Цинцю не осознавал, каким тяжким грузом давил на него страх, пока вдруг не ощутил такую легкость, словно в груди у него образовалась пустота. Он не был уверен, облегчение ли это или скорее… онемение. Он продолжал свое неспешное странствие в роли бродячего заклинателя, но неизбежно, вопреки отсутствию каких-либо конкретных планов, не прошло и месяца, как он вновь оказался среди знакомых горных хребтов ордена Цзи. Плавные холмы и наезженные грунтовые дороги, по которым он на протяжении пяти лет возвращался после каждого задания, выглядели совершенно неизменными. Когда он приблизился к воротам резиденции ордена Цзи, послеполуденное солнце палило немилосердно. В такое время суток большинство адептов обычно прятались по углам, чтобы вздремнуть и избежать работы по хозяйству, однако, когда Шэнь Цинцю миновал ворота, он всё же наткнулся на мальчишку лет двенадцати на вид, если делать скидку на годы недоедания. Мальчик ковырял палкой в муравейнике прямо в пыли, но при появлении Шэнь Цинцю резко вскинул голову и подозрительно прищурился. Судя по безразмерной ученической форме, вконец обтрепавшейся от многолетних стирок и покрытой латками на локтях и коленях, он, должно быть, являлся самым юным и новым членом ордена, принятым уже после отбытия самого Шэнь Цинцю. С тем же успехом он мог быть чьим-то родственником, которого приютили в ордене Цзи, но в конечном счете это означало одно и то же. — Ты кто такой? — грубо потребовал ответа мальчишка. — Я твой шибо. А ты кто такой? — огрызнулся в ответ Шэнь Цинцю. Строго говоря, даже младшие адепты в ордене всегда звали его просто шигэ, но к этому моменту Сяо Пину и Линлин перевалило за двадцать, и они выглядели куда более взрослыми, чем этот мелкий выскочка. Мальчик на мгновение лишился дара речи, но его взгляд скользнул по одеяниям ордена Цзи, в которые был облачен Шэнь Цинцю, с вышитыми на плечах темно-бордовыми цветами дикой сливы. Этого должно было хватить в качестве доказательства, но малец оказался подозрительным замарашкой, из тех пронырливых беспризорников, каких обычно встречаешь только в крупных городах. Шэнь Цинцю задался вопросом, как его вообще занесло именно сюда, в такое глухое место. Тем не менее, приняв решение, мальчик почтительно поклонился. — Этот ничтожный приветствует возвращение шибо. Этот ничтожный немедленно известит главу ордена Цзи о возвращении шибо, — пробормотал мальчуган, после чего развернулся и припустил прочь, словно кот, утащивший со стола курицу. Шэнь Цинцю фыркнул и отпустил его. Для этого пацана произошедшее, вероятно, стало самым захватывающим событием с момента его вступления в орден. Он прошел дальше внутрь и наткнулся на Цзи Ии, которая читала в тени одного из близлежащих двориков. Обрадовавшись его появлению, она уделила буквально две строчки дежурному приветствию, после чего сразу же принялась пересказывать сюжет книги, которую читала. Именно за этим занятием его и застали Цзи Жань и Чжоу Вэньхун, когда пришли искать его; маленький ученик семенил следом за ними, и на его лице теперь читалось скорее любопытство, нежели подозрение. — А вот и твой шибо, а, — расхохоталась Цзи Жань. — Так и знала: стоит мне немного подождать, и появится тот, на кого можно свалить обучение этого мелкого. — Ничего ты на меня не свалишь, я не беру личных учеников, — парировал Шэнь Цинцю. — И вообще, мне еще нужно вернуться и лично отобрать новых учеников для Цинцзин. У меня и так забот невпроворот. — Значит, ты возвращаешься? — спросила Цзи Жань. Шэнь Цинцю пожал плечами и сменил тему. Он расспросил Чжоу Вэньхун о том, что происходило в ордене, пока они с Цзи Жань отсутствовали, и выяснил, что этот маленький мальчик по имени Хуань-эр оказался приблудышем, которого Цзи Жань подобрала на обратном пути. Сам он даже не был до конца уверен, вернется ли на хребет Цанцюн. Со временем, возможно, да, но теперь он невольно задавался вопросом: а что вообще удерживало его там так долго? Пожалуй, орден Цзи тоже не был для него идеальным местом. Теперь, оказавшись здесь после стольких месяцев самостоятельных странствий, он понимал, что подобная жизнь сопряжена со своими ограничениями, на которые у него могло не хватить терпения. Он не был уверен, что создан для жизни в ордене вообще, как не был уверен и в том, что рожден для доли бродячего заклинателя. Чего же он хотел? Что было такого желанного, что заставляло его оставаться на Цанцюн? Он знал, что задержался в ордене Цзи из-за здешних людей, но чего ему по-прежнему не хватало? Он отложил этот вопрос в сторону, поскольку всё больше жителей ордена узнавали о его возвращении. Вскоре его окружила шумная, веселая толпа; все наперебой теснились, чтобы поприветствовать его, засыпали вопросами и сокрушенно цокали языками по поводу того, что за время отсутствия он, судя по всему, недоедал.

***

Шэнь Цинцю вернулся в орден Цзи без какого-то конкретного умысла, однако в старое русло жизнь вошла на удивление легко. Он просыпался рано утром, чтобы руководить боевой практикой, и разработал для Хуань-эра план тренировок, дабы тот как можно скорее приступил к самосовершенствованию. У мальчика изначально имелся кое-какой скромный потенциал, так что раннее начало упорных трудов пошло бы ему только на пользу. Он брался за мелкие ночные миссии, которые не уводили его далеко от дома, скорее ради того, чтобы заново привыкнуть к местным пейзажам, а также просматривал бухгалтерсие книги ордена, желая разузнать, что здесь происходило в его отсутствие. Он придирался к мелочам, но орден Цзи всё же не был настолько велик, чтобы в нем могло стрястись нечто катастрофическое. С расходами адепты обошлись чуть менее бережливо, чем позволил бы сам Шэнь Цинцю, однако Чжоу Вэньхун держала всё под контролем и заносила даже самые крошечные сделки в книги своим аккуратным, до боли правильным почерком. Сами члены ордена тоже не потеряли голову, оставшись без надзора со стороны своего главы. О, Шэнь Цинцю, конечно, наслушался парочки историй об их былых чудачествах и подозревал, что их было куда больше, но подобные вещи случались бы, даже стой Шэнь Цинцю у них над душой. Похоже, адепты ордена Цзи не растеряли все свои добрые привычки, едва оставшись наедине с собой. Это повергло Шэнь Цинцю в легкую растерянность. Он заложил для них отличный фундамент, и теперь орден снова вернулся к приему новых учеников, поскольку мог позволить себе прокормить несколько лишних ртов. Вид того, как хорошо они справляются и без него, приносил определенное удовлетворение от отлично выполненной задачи, но вместе с тем оставлял чувство, будто ему самому здесь больше нечем заняться. Он всё еще сидел так, держа перед собой открытые счета и книги миссий и не особо вчитываясь в страницы, когда в комнату вошла Цзи Жань с небольшой коробочкой. — Нам нужно съесть это поскорее, пока Цзи Ии нас не вынюхала, — заговорщически произнесла Цзи Жань. Когда коробка открылась, внутри обнаружилось несколько палочек боярышника в карамели. Каждый взял по одной, и они принялись есть в уютной тишине. Окна, выходящие в сад, были распахнуты настежь, впуская в комнату свежий прохладный воздух и запах сменяющих друг друга времен года. Где-то на крыше заливалась долгой, раскатистой трелью певчая птица. В этой атмосфере крылось нечто умиротворяющее. В кои-то веки Шэнь Цинцю не изводил себя тревогой, пытаясь сообразить, что делать дальше, ведь всё, что от него требовалось это просто сидеть и уплетать танхулу в компании подруги. И лишь много позже Шэнь Цинцю осознал, что Му Цинфан, возможно, оказался абсолютно прав насчет того, что память вернется сама, когда он перестанет её принуждать. Ибо именно в это мгновение полного покоя что-то внутри Шэнь Цинцю сдвинулось, словно свеча, которая внезапно вспыхнула ярким огоньком. Возвращение памяти, по правде говоря, произошло тихо и стремительно, будто она всегда была там, а он только сейчас это заметил. Именно этот резкий контраст между всеми домыслами Шэнь Цинцю за последние шесть лет и открывшейся реальностью дезориентировал его, заставив голову пойти кругом, пока он пытался увязать всё воедино. К тому времени, как Цзи Жань доела свою порцию танхулу и подняла взгляд, она увидела, что Шэнь Цинцю закрыл глаза ладонью и сжал лоб, словно от внезапного приступа головной боли. — Шиди? — негромко и осторожно позвала она. Шэнь Цинцю сделал судорожный вдох и, заметно взяв себя в руки, опустил руку. — Мне нужно, — медленно произнес он, — вернуться на хребет Цанцюн. Цзи Жань пристально и молча наблюдала за ним; что-то в его лице казалось теперь странным и совершенно новым. — Вот как?.. — Он сказал, что видел, как поместье Цю сгорело дотла, — продолжил Шэнь Цинцю, и в его глазах вспыхнул лихорадочный блеск. — Это значит, что он возвращался. Он никогда не говорил мне об этом раньше. Он возвращался. Брови Цзи Жань поползли вверх. — Шиди, неужели ты… вспомнил? Шэнь Цинцю посмотрел на нее; его лицо раскраснелось, а губы тронула шальная, похожая на улыбку усмешка, пропитанная, однако, острой и язвительной злостью. — Я вспомнил, и теперь я знаю, — ответил Шэнь Цинцю, и голос его опустился до благоговейного шепота. — Теперь я знаю. Цзи Жань не понимала, о чем конкретно он говорит, но осознавала, что для него это имеет глубокий, сокровенный смысл. Она снова протянула ему коробочку со сладостями. — У тебя ведь еще есть время съесть еще одну палочку перед уходом, верно? — спросила она. Шэнь Цинцю удивленно моргнул, после чего его лицо озарилось улыбкой, куда более светлой и искренней, чем Цзи Жань видела у него за долгое время. — Время терпит, — отозвался он, потянулся за следующей палочкой танхулу и с аппетитом откусил кусочек. . . .