Глава 12: Продуктивная прокрастинация на фоне личных откровений

Шэнь Цинцю ценил информацию. Всегда было полезно знать, с какой стороны может прийти враг. Поэтому отсутствие памяти становилось для него источником постоянного раздражения. Ранее он был вполне доволен тем, что не копается в собственном прошлом в ордене Цзи, поскольку полагал, что там нельзя почерпнуть ничего существенного, но теперь его беспечности пришел конец. Не имея иных средств, он приступил к почти агрессивному режиму медитации, надеясь выбить из памяти хоть какую-то зацепку. Его самосовершенствование после прибытия на хребет Цанцюн также застопорилось, хотя это могло быть связано лишь с тем, что он был занят другими делами. До предела дело еще не дошло, но он всё же подозревал, что продвижение в заклинательстве может помочь, а потому начал принимать по крайней мере некоторые из постоянных требований Лю Цингэ о спаррингах. Победить Лю Цингэ он так и не мог, что ввергало его в приступы кипящей, злобной ярости, однако он успокаивал свои уязвленные чувства тем, что каждый вечер в пух и прах разбивал этого человека в вейци. Похоже, несмотря на то, что Лю Цингэ обучали этой игре с тех самых пор, как он стал достаточно взрослым, чтобы не есть фигуры, он не мог подняться даже до уровня мастерства некоторых членов ордена Цзи. Когда Шэнь Цинцю играл против Чжоу Вэньхун, та, по крайней мере, побеждала в половине случаев. Шэнь Цинцю и в голову не приходило, что и он сам, и Чжоу Вэньхун могли быть просто исключительно выдающимися игроками в вейци. Как и любой человек, которого никогда не хвалили за какой-то навык, он полагал, что сам находится на среднем уровне, а все остальные просто на удивление бездарны. Чжоу Вэньхун же хвалили предостаточно, но, как и любой человек, которому ежедневно приходилось видеть, как её собратья по ордену совершают поразительно глупые поступки, она считала, что побеждает скорее из-за скудного выбора соперников, нежели из-за врожденного таланта. Юэ Цинъюань по-прежнему держался неизменно отстраненно. Несмотря на то, что Шэнь Цинцю делал различные намеки и пытался вызвать мужчину на какое-то признание, Юэ Цинъюань наотрез отказывался касаться прошлого или выдавать хоть крупицу информации, которую Шэнь Цинцю мог бы использовать. И зачем бы это, если только ему нечего скрывать? К чему быть таким уклончивым, если не ради сохранения преимущества? Несмотря на в остальном безмятежный характер их регулярных встреч, Шэнь Цинцю после этих свиданий становился всё более напряженным. К несчастью, отсутствие прогресса лишь подпитывало паранойю Шэнь Цинцю. Когда Лю Цингэ отбыл на какую-то охоту на монстров или какое там еще поручение дают Богу Войны, и у Шэнь Цинцю больше не осталось ни спаррингов, ни вейци, которые могли бы послужить громоотводом для его раздражения, он стал еще более беспокойным. Он сделался огрызающимся, нетерпимым к окружающим. Он медитировал лишь для того, чтобы сильнее давить на самого себя будь то ради памяти или ради совершенствования. Цзи Жань видела, что происходит, и теперь перешла от неодобрительных взглядов к неодобрительным замечаниям. — Мы можем просто уйти, знаешь ли, — сказала она как-то раз, как говорила в последнее время едва ли не каждый день. — Нет, это ты можешь просто уйти! — огрызнулся он в какой-то момент, после чего сразу же пожалел об этом. Тем не менее, он сохранил упрямое выражение лица, не желая отступать. Цзи Жань опешила лишь на мгновение, после чего поднялась и вышла из комнаты. Шэнь Цинцю не пришлось слишком долго вариться в собственном сожалении, прежде чем Цзи Жань вернулась. — Мне в любом случае со временем пора возвращаться в орден, — произнесла она. — Но если я уйду, ты должен пообещать вернуться в орден хотя бы раз, чтобы рассказать нам, как твои дела. — С чего бы тебе вообще хотеть… — Хотя бы раз, шиди, — твердо повторила она. Шэнь Цинцю, в котором всё еще кипела смесь самобичевания и гордости, поджал губы, чтобы удержать себя от каких-либо обещаний. — Тогда ты можешь забрать свой мешочек цянькунь обратно, — продолжила Цзи Жань. — Кто сказал, что я отдаю тебе свой мешочек цянькунь! — фыркнул Шэнь Цинцю. Цзи Жань с полным бесстыдством ответила: — Никто! Я сама его забираю! После этого детского обмена репликами они принялись игнорировать друг друга до конца дня, причем каждый старался сделать свой надутый вид более заметным, чем у другого. Тем не менее, Шэнь Цинцю стащил тот самый мешочек цянькунь, на который положила глаз Цзи Жань, и набил его некоторыми необходимыми вещами, которые орден Цзи, возможно, никогда не смог бы себе позволить, но которые на Цанцюн легко доставались словно монеты текли по этой горе рекой. Талисманная бумага и киноварные чернила, несколько руководств по самосовершенствованию, бестиарий, рулон прочной ткани для новых одеяний, которую, как надеялся Шэнь Цинцю, Цзи Жань окажется достаточно эгоистичной, чтобы оставить себе. Он даже приготовил стопку готовых к использованию талисманов и припрятал их в мешочек в самый последний момент, пока Цзи Жань притворялась, будто ничего не видит и не знает. Цзи Жань не могла просто взять и уйти в один миг. Следующие пару дней она провела, прощаясь со своими новыми знакомыми на горе, а затем и с Юэ Цинъюанем. Юэ Цинъюань преподнес ей еще один мешочек цянькунь со щедрыми припасами для её ордена, и Цзи Жань ни словом не обмолвилась о том, что уже получила подобный подарок от Шэнь Цинцю. Таким образом, количество мешочков цянькунь в её ордене разом утроилось. — Я не могу помешать тебе изводить себя, — сказала Цзи Жань Шэнь Цинцю перед уходом, — но когда тебе это осточертеет, ты знаешь, куда прийти. Шэнь Цинцю притворился, будто не слышал этого, и никак не попрощался, когда Цзи Жань уходила.

***

Шэнь Цинцю приступил к своим обязанностям. Общительность давалась ему нелегко, но если в ней был какой-то смысл, он готов был пойти на это, и завоевание более благосклонного расположения со стороны других лордов пиков стало для него по меньшей мере осязаемой целью. К несчастью, судя по всему, дальше всего он продвинулся в отношениях с Лю Цингэ; весьма прискорбное положение дел. Ци Цинци по-прежнему относилась к нему двойственно, но, судя по всему, была готова терпеть его присутствие. Вэй Цинвэй воспринимал его как какую-то диковинку, клятвенно уверяя всех вокруг, что за всё время их знакомства шисюн еще никогда не был столь дружелюбен, а остальные лорды пиков, мягко говоря, выказывали крайнюю осмотрительность. Он также продолжал муштровать учеников, приводя их в надлежащую форму, и уделял особое внимание Мин Фаню, которым в отсутствие горного лорда слишком легко помыкали как главным учеником, и Нин Инъин, которая пользовалась особой популярностью на пике и уже успела сплести целую сеть межличностных связей, что в будущем наверняка поможет ей уверенно лавировать в политике цзянху. Следующим, более насущным делом, как решил Шэнь Цинцю, должно было стать продвижение в его собственном совершенствовании. Он чувствовал, что ему нужен лишь мощный толчок, чтобы достичь стадии Зарождающейся Души, но ему так и не удалось этого добиться в перерывах между мигренями, которыми он награждал себя, пытаясь силой пробить память. В скором времени, решил Шэнь Цинцю, ему придется вплотную заняться и вопросом Юэ Цинъюаня.

***

Пока что Шэнь Цинцю находился на очередной живописной прогулке по садам Цюндин. Юэ Цинъюань с блаженным видом повествовал ему об уникальной духовной энергии какого-то тысячелетнего древа, а Шэнь Цинцю слушал лишь вполуха, пристально вглядываясь вглубь декоративного пруда и наблюдая за вспышками золотистой чешуи, ловящей солнечные лучи. Когда Юэ Цинъюань слегка коснулся его локтя, Шэнь Цинцю, к собственному смущению, вздрогнул. Вырванный из своих мыслей, он резко развернулся и уставился на Юэ Цинъюаня так, словно тот увязался за ним в засаде, а не просто случайно задел. Юэ Цинъюань ответил ему ответным взглядом, непривычно притихшим. — Прошу прощения у Цинцю-шиди, — произнес он после того, как тишина начала слишком уж затягиваться. — Не извиняйся по всяким пустякам, главе ордена не пристало вести себя столь слабо, — огрызнулся Шэнь Цинцю. Вышло резче, чем он намеревался, а поскольку его лицо стремительно заливала краска, он круто повернулся, делая вид, будто просто продолжает прогулку. — Как скажет шиди, — покладисто согласился Юэ Цинъюань. — И не делай слепо всё, что я говорю. — Шиди, конечно же, прав… — Юэ Цинъюань замер на месте, когда Шэнь Цинцю резко развернулся к нему, ощетинившись точно кот. — Ты издеваешься надо мной? — спросил Шэнь Цинцю, чувствуя, как его терпение лопается, словно сухая ветка. — Нет, разумеется… — Так ты развлекаешься, насмехаясь надо мной, будто я какой-то ребенок, которого ты заведомо можешь держать в узде? Юэ Цинъюань, которого первая волна гнева Шэнь Цинцю, казалось, ничуть не задела, после этого конкретного залпа умолк и широко распахнул глаза. — Скажи мне! — рявкнул на него Шэнь Цинцю. — Ну же, говори! Чего ты хочешь! Теперь уже выражение лица Юэ Цинъюаня сменилось глубоким потрясением. — Этому шисюну ничего не нужно от… — Потребуй это прямо сейчас, — прошипел Шэнь Цинцю. — Когда Цю постучатся в твои ворота, требуя вернуть их собственность, скажи мне, чего ты захочешь от меня взамен на то, чтобы прогнать их прочь. Лицо Юэ Цинъюаня, которое Шэнь Цинцю прежде видел скрытым либо за дружелюбными улыбками, либо за теплым нейтралитетом, при этих словах мгновенно разгладилось, превратившись в пугающе безэмоциональную маску. Глаза Юэ Цинъюаня потемнели, стали глубокими и внезапно вспыхнули такой неистовой силой, которая на ком угодно другом показалась бы безумием. «Вот оно, — подумал Шэнь Цинцю. — Он перестал притворяться». Юэ Цинъюань сделал один шаг вперед и перехватил Шэнь Цинцю за предплечье. Это не было больно, но хватка показалась Шэнь Цинцю стальной; сам он застыл в шоке от той реакции, которую умудрился вызвать. — Ничего, — твердо произнес Юэ Цинъюань низким, яростным голосом, пока лицо его оставалось непроницаемым. — Я бы ничего не попросил за то, чтобы прогнать их, потому что Цю не могут владеть тобой. Я бы никогда не позволил им забрать тебя, даже будь они еще живы. Но они мертвы, а всё их гнилое гнездо сгорело дотла, Сяо Цзю, я видел это собственными глазами. Ты свободен, и никто не посмеет утверждать обратное, пока я жив. Когда Юэ Цинъюань снова разжал пальцы, Шэнь Цинцю покачнулся на месте, ошеломленный и на долгое время потерявший дар речи. Всякое притворство, будто они совершают неспешную прогулку, испарилось; они стояли в молчании, избегая встречаться взглядами. Юэ Цинъюань, по крайней мере, сумел взять себя в руки и вернулся к образу доброжелательного главы ордена. — Если этот шисюн может сделать что-то ради покоя души Цинцю… — предложил он теперь уже более мягким, виноватым тоном. — Пещеры Линси, — прохрипел Шэнь Цинцю. Именно об этом он изначально и собирался просить Юэ Цинъюаня, и теперь, испуганно отшатнувшись от мыслей о Цю, его разум поспешил спрятаться, сосредоточившись на этой другой цели. — Этот шиди хотел бы получить доступ в пещеры Линси, дабы преодолеть узкое горлышко в своем совершенствовании. — Значит, решено, — согласился Юэ Цинъюань, вновь становясь радушным. Они двинулись дальше по тропе, но Шэнь Цинцю почувствовал, как по телу пробежал тревожный холодок от осознания того, насколько неверно он оценивал ситуацию. Всё это время он пытался наладить контакт со своими собратьями, полагая, что подобная связь убережет его от падения с горы. Но что это было по сравнению с куда более мертвой хваткой главы ордена? Он не принимал в расчет, что Юэ Цинъюань держит его подле себя не ради какой-то выгоды и не как подчиненного, на которого легко надавить, а так, как поступает одержимый человек. Во многих смыслах это могло быть опасным положением, однако теперь, обретя понимание того, каковы их истинные отношения, Шэнь Цинцю ощутил больше уверенности в том, что знает, как этим управлять. Эгоистичным переплетениям чужой одержимости он, по крайней мере, доверял куда сильнее, чем доверился бы обычной человеческой доброте.

***

Возможно, уход в пещеры Линси в уединение столь скоро после возвращения в орден был не самым идеальным решением с точки зрения выбора времени. Однако Шэнь Цинцю наконец-то почувствовал, что обрел своего рода равновесие, а доступ к пещерам входил в число тех привилегий лорда пика, которыми он снова начинал пользоваться. Пожалуй, он мог бы потребовать от ордена и куда более обременительных вещей, но эта просьба была достаточно весомой, чтобы показать его возвращение к прежней роли, и одновременно достаточно скромной, дабы обозначить его готовность трудиться и самосовершенствоваться, что в конечном счете пойдет ордену только на пользу. Посему Шэнь Цинцю заранее переговорил с Мин Фанем и в более категоричной форме настоял на том, чтобы в его отсутствие мальчик вовсю задействовал свою власть главного ученика. Возможно, когда Шэнь Цинцю исчез, тот был слишком юн для подобных обязанностей, но теперь, имея за спиной ощутимую поддержку авторитета горного лорда, от него можно было ожидать только лучших результатов. Нин Инъин отреагировала на известие об уединении Шэнь Цинцю с куда более искренней печалью, чем он мог предположить. Мин Фань, очевидно, просто тревожился из-за его временного отбытия, но на Нин Инъин это, похоже, повлияло так, как, по мнению Шэнь Цинцю, ни на кого не должно было повлиять. Она посмотрела на него большими, полными слез глазами и спросила: — Но Шидзунь ведь скоро вернется? — Этот учитель вернется настолько своевременно, насколько это окажется возможным, — ответил он. — В таких делах нельзя спешить, иначе они могут стать опасными. Нин Инъин согласно кивнула, но вид у нее при этом был явно разочарованный. Шэнь Цинцю отложил в сторону сложный узел вызванный этими чувствами в груди.

***

Пещеры встретили его прохладой и умиротворяющей тишиной. Даже эхо, которому полагалось метаться между сводами, казалось приглушенным из-за плотного, насыщенного ци воздуха. Шэнь Цинцю двигался от входа всё глубже внутрь, не имея перед собой какой-то конкретной конечной цели. Он безмолвно шел по каменным залам, полагаясь на то, куда его выведут собственные инстинкты. Лишь однажды он замер, подняв взгляд и наткнувшись на стену, покрытую жуткими глубокими трещинами и давно засохшей кровью. Очевидные следы чьего-то безумия, вызванного искажением ци, и суровое напоминание о том, что ждет неосторожного заклинателя. В самой глубине он обнаружил тихий омут и опустился перед ней на колени. Иньская природа этой воды отозвалась резонансом у него внутри; он вгляделся в безупречную зеркальную гладь, рассматривая собственное лицо. Впервые он помнил, как увидел это лицо в воде таза для умывания в лечебном павильоне тетушки Мэй, и по сей день это зрелище оставалось куда менее привычным, чем, по его мнению, должно было быть. Он устроился в позе лотоса и с легкостью погрузился в поверхностную медитацию. Окружающая ци была столь густой, что её с избытком хватало для циркуляции по меридианам. Ему следовало мысленно отгородиться от внешнего мира, пока всё его восприятие не сузилось бы исключительно до ощущения потоков собственной энергии. И поначалу так оно и было. Однако где-то вдалеке мерно капала вода. Капли падали очень медленно, и между каждым всплеском проходило так много времени, что в тот самый миг, когда казалось, будто следующей капли уже не будет, она непременно падала, заставая врасплох. И каждый раз это едва заметно тревожило внимание Шэнь Цинцю. Внутри него текла ци. Но где-то там существовал и внешний мир, ведь вода продолжала капать. Сырая и холодная. Время на какое-то время сгладилось и потеряло всякий смысл. Непрерывный звук падающих капель то всплывал в сознании Шэнь Цинцю, то исчезал. Возможно, на какой-то период он и вовсе прекращался, но неизменно возвращался, раз за разом царапая изнутри стенки его разума. Ци всё еще циркулировала, но снаружи было холодно и сыро. Шэнь Цинцю не должен был этого чувствовать, однако он слишком хорошо знал, каково это, когда холод и сырость приникают к коже. Память о холоде въелась в самые его кости, и даже когда в действительности его не было, разум мог воссоздать это ощущение с пугающей точностью. Поток ци дрогнул, стал неровным. Снаружи было холодно и сурово. Порой до того холодно, что казалось, будто кожу покалывают тысячи игл. Единственным, кто когда-либо прогонял для него этот холод, был… Кто? Что-то всколыхнулось внутри Шэнь Цинцю, что-то глубокое и давно похороненное. Был кто-то, кого он должен был… Что? Что он должен был?.. Его внимание рассеялось, устремляясь в погоню за этой ускользающей вещью, которая тускло мерцала вдали, прямо за чертой досягаемости. Ци, струящаяся по его телу, стала одновременно ледяной и обжигающей; Шэнь Цинцю задрожал всем телом, каждой клеткой. Его глаза резко распахнулись. Обостренное восприятие заклинателя должно было позволить ему видеть даже в тусклом полумраке пещеры, но перед взором стояла лишь кромешная тьма.

***

Шэнь Цинцю очнулся от пульсирующей головной боли прямо за глазами. Каждый его меридиан полыхал изнутри. Во рту стоял привкус крови. Удостоверившись, что он, к несчастью, вполне себе жив, он медленно открыл глаза. Неровный каменный свод. Значит, он всё еще в пещерах Линси. Мучительное ощущение жжения во всем теле немного притуплялось потоком чужой, прохладной ци, перетекавшей в него. Невзирая на ломоту, Шэнь Цинцю перевел взгляд на человека, который в данный момент держал его за запястье. Лю Цингэ заметил, что тот пришел в себя, но переливать ци не прекратил. Он издал короткий звук, нечто вроде приветствия в чисто своем стиле. — Тебе нужно на Цяньцао, как только состояние стабилизируется, — произнес он. — Нет, — прохрипел Шэнь Цинцю из чисто рефлекторного упрямства. Ему было настолько паршиво, что это и так оправдывало бы визит на Цяньцао, но раз уж это предложил Лю Цингэ, желания туда идти поубавилось. — Да, — отрезал Лю Цингэ. — Ты пытался проломить себе череп. Шэнь Цинцю коснулся ладонью лба. Кожа уже затянулась, но там, где была рана, запеклась кровь. Он всё еще чувствовал разливающуюся боль, а в памяти смутно и путано всплывало тактильное ощущение того, как он бился головой о камни, словно это могло выбить из памяти хоть какую-то зацепку. — Искажение ци, — добавил Лю Цингэ. Шэнь Цинцю нахмурился, но от этого, к сожалению, ужасно заболело всё лицо. Он упрямился из чистой вредности и, не в последнюю очередь, из самобичевания. Когда он попытался приподнять голову, Лю Цингэ прижал его обратно, опустив ладонь ему на плечо. Шэнь Цинцю был настолько слаб, что ему оставалось только подчиниться и лечь обратно. — Не вставай пока, — посоветовал Лю Цингэ. Шэнь Цинцю отмахнулся от руки Лю Цингэ и для верности вырвал свое запястье из его хватки. Как только прохлада чужой ци отступила, его духовные вены запульсировали неровно, отзываясь едкой болью в каждом нерве. Шэнь Цинцю закрыл глаза, пытаясь подавить подступившую от этого ощущения тошноту. Завеса боли слегка приподнялась, позволяя ворваться другим ощущениям например, липкому поту на коже или жесткости камня под головой. В этот момент его накрыло осознанием тщетности всего происходящего. Что он делает? Зачем он здесь? Ему следовало уйти вместе с Цзи Жань. Он мог бы уже находиться в ордене Цзи, выслушивать раздражающие речи от привычных лиц и брать копеечные миссии. Ему не нужно было всё это. Он мог бы сейчас есть скудную порцию похлебки из какой-нибудь мелкой духовной зверушки, которую им удалось поймать, и по крохам выскребать духовную силу из подножного корма в глухих лесах. Какая еще насыщенная ци пещера? Кому вообще нужно столько концентрированной энергии? — Знаешь, будь это роман, ты бы свернул свои верхние одежды, чтобы подложить мне под голову вместо подушки, — пробормотал Шэнь Цинцю. Лю Цингэ от такого замечания впал в ступор. Шэнь Цинцю в ту же секунду понял, как глупо это прозвучало, он просто вспомнил про Цзи Ии и те дурацкие книжки, о которых она вечно пыталась ему рассказать. — Если тебе больно, я могу… положить твою голову себе на колени, — предложил Лю Цингэ. Вид у него при этом был такой, словно он сам не понимал, зачем это говорит. — Абсолютно исключено, — ответил Шэнь Цинцю. Какая глупость. Зачем он вообще это ляпнул? Шэнь Цинцю снова потер лоб, осторожно ощупывая самые болезненные места. — Пять лет вдали отсюда, и у меня не было ни единого искажения ци, — пробормотал Шэнь Цинцю. — Но стоит мне вернуться в этот орден и почему так? — Может, Цанцюн тебе не подходит, — произнес Лю Цингэ после недолгого молчания. Шэнь Цинцю повернул голову ровно настолько, чтобы метнуть в него испепеляющий взгляд. — И что, — процедил Шэнь Цинцю низким, предупреждающим тоном, — это значит? До Лю Цингэ, должно быть, наконец дошло, что Шэнь Цинцю воспринял это как оскорбление, и он выглядел раздосадованным тем, что его слова истолковали подобным образом. — Ты хороший заклинатель. Я не говорил, что плохой. Но все совершенствуются по-разному. Здесь ты похож на человека, который сражается неподходящим оружием. Ты можешь победить в бою, но если победишь, то лишь ценой невыгодного положения. — Некоторые сказали бы, что победа выглядит куда более впечатляюще, когда она дается в невыгодном положении, — проворчал Шэнь Цинцю. — Возможно. Но если это бой не на жизнь, а на смерть, ты собираешь все возможные преимущества. Никто не станет восхищаться тобой, если ты умрешь там, где мог бы победить. — Я не могу покинуть орден. — Почему нет? Я постоянно это делаю. — Оу. — Значит, он имел в виду временный уход; Лю Цингэ не пытался просто выставить его вон. Шэнь Цинцю не думал об этом с такой стороны, но Лю Цингэ был не совсем неправ, как бы прискорбно ни было это признавать. Возможно, в хребте Цанцюн действительно крылось что-то, из-за чего он не идеально подходил Шэнь Цинцю, но Шэнь Цинцю не верил в это до конца. Он был готов выживать где угодно, но не мог поступиться той силой, которую этот орден мог ему обеспечить. Он всё еще до ужаса боялся покидать орден, зная, что за пределами защиты горы его могут подстерегать опасности, но несколько коротких вылазок ради укрепления своего шаткого фундамента могли бы стать хорошим компромиссом. — Помоги мне встать, — потребовал Шэнь Цинцю, внезапно вернув себе властный тон. Лю Цингэ одарил его хмурым, неразвлекающимся взглядом, но подчинился, перехватил его за руку и потянул вверх, помогая подняться на ноги. Шэнь Цинцю не смог сразу величественно удалиться из-за того, что мир вокруг него внезапно закружился, и ему пришлось медленно переждать волну дурноты. Он пришел в себя достаточно быстро, так что ему не пришлось делать ничего унизительного вроде того, чтобы опереться на Лю Цингэ. — Тебе не обязательно уходить прямо сейчас, — сказал Лю Цингэ. — Что ж, моя медитация очевидно пошла прахом, так что и оставаться здесь нет никакого смысла, — проворчал Шэнь Цинцю. Затем, самую малость уступая: — Я загляну на пик Цяньцао. Лю Цингэ хмыкнул в знак понимания и больше ничего не сказал, провожая взглядом уходящего Шэнь Цинцю. Тот не вполне сумел вернуть себе прежнюю плавную и элегантную походку ученого мужа, но, по крайней мере, хотя бы не шатался на ходу. Для Лю Цингэ, который лишь с нетерпением ждал, когда Шэнь Цинцю поправится, чтобы они могли помериться силами, этого было более чем достаточно.

***

— Шиди уезжает? Шэнь Цинцю, который покинул пещеры Линси задолго до окончания намеченного срока уединения, надеялся лишь заскочить в Бамбуковую хижину за кое-какими припасами и улететь так, чтобы никто ничего не прознал. Му Цинфан был против этого, даже после оказания медицинской помощи, но состояние Шэнь Цинцю всё же не было настолько тяжелым, чтобы оправдать его насильственное удержание на Цанцюн. Смысл быстрого и тихого ухода заключался в том, чтобы избежать жалобных взглядов учеников Цинцзин, но, судя по всему, Юэ Цинъюань решил взять эту обязанность на себя. Получив известие о том, что Шэнь Цинцю планирует отбыть, он выглядел по-настоящему убитым горем, однако уйти, не предупредив Главу ордена, было попросту невозможно. — Это будет короткое путешествие, — сказал Шэнь Цинцю. — Я вернусь прежде, чем кто-либо успеет соскучиться, тем более что никто не ожидает моего выхода из уединения еще несколько месяцев. — Конечно же, по Цинцю-шиди будут скучать, — настоял Юэ Цинъюань, опустив голову. Шэнь Цинцю колебался между раздражением и удовольствием от осознания того, что сердце столь могущественного человека находится у него на ладони. Но он предвидел определенное сопротивление, особенно после их прошлого разговора, а потому пододвинул по столу Юэ Цинъюаня заранее подготовленный талисман. Юэ Цинъюань взял его, быстро пробежал глазами, после чего его лицо просветлело, и он посмотрел на Шэнь Цинцю. — В случае чрезвычайной ситуации этот шиди разорвет парный талисман, — пообещал Шэнь Цинцю. На сей раз Юэ Цинъюань кивнул, и выражение его лица смягчилось, став настолько нежным, что Шэнь Цинцю пришлось отвернуться в смущении.