Глава 1 — «Эхо»

Запах гари вошёл в комнату первым. Он был не настоящим — Кай понял это секундой позже, уже сидя в постели, уже глядя на серый свет за окном, уже чувствуя, как подушка под ладонью холодная и сухая. Но в ту первую долю секунды, пока сознание не успело догнать тело, запах был таким плотным, что от него свело скулы. Пластик. Жжёная резина. Мясо, которое горит не как мясо в духовке, а как мясо, на которое попала одежда, и одежда загорелась вперёд плоти. Он сглотнул. Рот был сухим. Во рту стоял вкус этого запаха — будто он только что дышал им сквозь мокрую тряпку, прижатую к лицу. Часы на тумбочке показывали четверть шестого утра. За окном лежал Дрезден — ещё не проснувшийся, с мокрыми от июльской грозы крышами, с трамвайной линией, блестящей в слабом свете. Тихо. Обычно. Кай смотрел на потолок и пытался вспомнить имя. Имя женщины, которая кричала в его сне. Не мать — мать была в соседней комнате, живая, спящая, кашляющая во сне, как все последние полгода. Кто-то другая. Чернокожая женщина с коротко остриженными волосами, в белой рубашке, забрызганной до плеча красным. Она кричала не по-немецки. Кричала — «please, please, please» — и тянула руки не к нему, а за него, кого-то он не видел. Потом её что-то потянуло вниз. Она исчезла из кадра, как в плохом кино, где камера дрогнула. Он не знал её. Он был десятилетним мальчиком из Дрездена, у которого мать болела, у которого отец уходил в шесть утра на стройку моста через Эльбу, и у которого вчера в четверг был урок математики, а сегодня в пятницу будет — он прикрыл глаза и попытался вспомнить — будет диктант по немецкому. Господин Хельмут. Хельмут любит, когда запятые стоят правильно. Кай всегда ставит правильно. Имени женщины он не вспомнил. Он встал, сунул ноги в холодные тапки и пошёл к столу у окна. В верхнем ящике, под учебником биологии, лежала тетрадь в клетку — тонкая, на скрепках, обычная школьная тетрадь, каких у него было пять. Эта — особенная. Он открыл её на чистом развороте и взял карандаш. «Женщина. Темнокожая. Короткие волосы. Белая рубашка в крови. Кричала please three times. Не я был там, был кто-то за мной. Её утянуло вниз». Он подумал и дописал: «Запах. Пластик. Горелая резина. Горит мясо с одеждой». Закрыл тетрадь. Сунул обратно под учебник. Постоял, глядя в окно на фонарь, который ещё не погас. На соседней улице проехала машина — шумел мотор, Кай определил на слух: старый дизельный «Фольксваген», такой же, как у отца Маркуса из параллельного класса. Он научился различать машины по звуку за последний год. Он многому научился за последний год. Слишком многому для своих десяти. Из комнаты родителей донёсся кашель. Мать. Долгий, сухой, потом короткий — будто она уже проснулась, но ещё не встала. Кай замер, прислушиваясь. Кашель стих. Скрипнула кровать — отец перевернулся. Тишина. Он сел на подоконник, подтянул колени к груди и стал ждать шесть часов, когда можно будет идти на кухню и ставить чайник, не разбудив никого. *** В школе он был как всегда: тихий, аккуратный, с чистой тетрадкой, с остро заточенным карандашом. Фрау Бекер, учительница немецкого, продиктовала текст про осень в Саксонии, и Кай писал быстро, не думая о содержании, занимаясь только знаками препинания. В конце, когда все сдавали, он сдал первым. Фрау Бекер посмотрела на него сверху вниз — маленькая женщина, крашенная в медный цвет, всегда в очках на цепочке — и ничего не сказала. Она уже привыкла, что он первый. На перемене его не звали играть. Он и не ждал. Он сел на подоконник в коридоре и открыл книжку — «Остров сокровищ», на немецком. Читал глазами, но не вчитывался. В голове крутилась женщина в рубашке. Please, please, please. Это было английское слово. Он знал английский на уровне десятилетки — «my name is», «I am fine», «thank you». Но please он знал не поэтому. Он знал его так, будто слышал его много раз в своей жизни — в фильмах, в песнях, в реальности, — и именно так, с тремя повторами подряд, он знал его от кого-то, кто действительно просил. Он никогда не слышал, чтобы взрослый человек просил по-настоящему. До этого сна. — Штайнер. Он поднял глаза. Над ним стоял Томас Шнайдер — крупный мальчик из параллельного, на голову выше, с постоянной ухмылкой, которая у взрослых называлась бы самодовольной, а у десятилетних — просто лицом Томаса Шнайдера. За его спиной маячили двое. Кай закрыл книгу и положил на колени. — Дашь списать домашку по математике? — Я её не сделал. Он сделал. Домашка лежала в ранце. Но Томасу он давать не хотел — не из принципа, а потому, что месяц назад Томас уже брал, обещал вернуть тетрадь в целости, и вернул с вырванным листом, потому что переписал в свою и не захотел возиться с переписыванием. Томас прищурился. — Врёшь. — Нет. — У тебя всегда сделана. — Сегодня нет. Томас постоял, покачиваясь с пятки на носок. У него была манера — перед тем, как толкнуть, он раскачивался. Кай смотрел на его кроссовки, не на лицо. На левом кроссовке было пятно от зелёной краски — вчера он спрыгнул с забора у стройки. Кай заметил вчера и запомнил. Он всегда запоминал такое. — Ладно, — сказал Томас. — Ты странный, Штайнер. Ты знаешь, что ты странный? — Знаю. Что-то во взгляде Томаса сдвинулось — он ждал возражения или испуга, а получил согласие, и это его выбило. Он ещё покачался, потом пожал плечами и ушёл, увлекая за собой двоих. Кай подождал, пока их шаги не затихли за поворотом, открыл книжку и снова притворился, что читает. Ты странный, Штайнер. Ты знаешь, что ты странный? Знаю, подумал он. Ты не представляешь себе, насколько. *** Дома мать сидела на кухне. Занавески были задвинуты до половины — летнее солнце било в окно в шесть вечера, как прожектор, и ей было тяжело от яркого света. Она подняла голову, когда он вошёл, и улыбнулась. Улыбка у неё всегда была одна и та же последние полгода — она поднимала уголки губ, но глаза не успевали. — Окаэри, Кай-тян. — Тадаима, окаа-сан. Дома они говорили на двух языках. С отцом — по-немецки, с матерью — по-японски. Это было единственное, что у матери осталось от её прошлой жизни, — язык. От семьи, от Нагасаки, от всего, что она оставила, когда вышла за отца и приехала в Дрезден. У неё не было ни подруг-японок в этом городе, ни родственников. Был язык. И Кай. Он подошёл и поцеловал её в висок. Висок был тёплый и чуть влажный — она потела. Она всегда теперь немного потела, даже когда в комнате было прохладно. — Как диктант? — Хорошо. — Как Томас? Он помолчал. — Приставал опять. Но не сильно. Мать вздохнула. Хотела что-то сказать — Кай знал, что хотела, она всегда хотела одно и то же: скажи учителю, если плохо, — но сдержалась. Она понимала, что сказать учителю — это хуже, чем терпеть Томаса. Она многое понимала. Она всё время чего-то не говорила, чтобы не сделать ему хуже, и это было самое страшное в её болезни — не кашель и не слабость, а то, как она училась молчать, чтобы не обременять. — Садись, — сказала она. — Я приготовила онигири. Как ты любишь. Он сел. Она положила ему на тарелку три рисовых треугольника, завёрнутых в нори. Один с умэбоси, один с тунцом, один пустой. Она помнила, как он любит. Она всегда помнила. Они ели молча. На кухне работал маленький телевизор на холодильнике — звук приглушён, картинка мерцала. Шли вечерние новости ZDF. Ведущая — темноволосая женщина лет сорока — говорила что-то беззвучно, шевелила губами. Кай смотрел на неё и жевал. Мать подливала ему зелёный чай. Потом на экране сменилась заставка. Появилась новая ведущая — помладше, в красной блузке, с каре до плеч. Кай знал её — Клаудиа Райхль, она вела поздний выпуск. Он не раз видел её. За её спиной появилась карта. Африка. Нигерия. Кружок вокруг города, которого Кай не знал названия. — Мама, прибавь, пожалуйста. Мать, не глядя, потянулась и повернула колёсико. — ...вспышка неустановленного заболевания в штате Риверс на юге Нигерии... — заговорила Клаудиа, и Кай перестал жевать. — По данным местных властей, число зарегистрированных случаев за последние трое суток превысило сто сорок человек. Симптомы включают высокую температуру, агрессивное поведение и... Кай положил онигири на тарелку. Очень аккуратно. — ...специалисты Всемирной организации здравоохранения направлены в регион для установления причин. На данный момент речь идёт о локальной вспышке, оснований для паники у граждан Европы нет. В Нигерии введён карантин в районе населённого пункта Бори... У него пересохло во рту. Не от страха — от чего-то другого. От узнавания. Он знал, что она скажет следующим предложением. Знал так же твёрдо, как знал свой адрес. Не догадывался. Не предполагал. Знал. Как знают слова молитвы, которую читали столько раз, что они отделились от значения и стали музыкой. — Мы будем следить за развитием ситуации, — сказала Клаудиа на экране, и Кай одновременно с ней, одними губами, беззвучно, произнёс то же самое. Мы будем следить за развитием ситуации. Даже интонация совпала — лёгкое понижение на «развитием», короткая пауза, спокойное завершение. Он сидел неподвижно. Мать заметила. Она всегда замечала. — Кай-тян. Что с тобой? Он посмотрел на неё. У неё было осунувшееся, желтоватое лицо, тени под глазами, мягкий подбородок, который совсем недавно был ещё твёрдым. Она была его матерью. Он любил её больше всего на свете. Он знал, что она умрёт — не так, как знал сейчас про Клаудиу, но почти. Он знал это уже месяцев восемь, с того дня, когда отец ему сказал «она устала, Кай, ей надо отдохнуть дольше, чем обычно», и в голосе отца было что-то, чего Кай никогда до этого в голосе отца не слышал, — что-то короткое и сломанное. — Ничего, — сказал он. — Показалось, что я уже видел эту передачу. — Дежавю, — сказала мать и улыбнулась своей новой улыбкой. — У всех бывает. — Да, — сказал он. — Наверное. Он снова взял онигири. Откусил. Рис показался сухим, но он прожевал и проглотил. Мать смотрела на него ещё несколько секунд — внимательно, по-матерински, проверяя, не солгал ли, — потом перевела взгляд на телевизор. Там уже был прогноз погоды. Над Саксонией стояло улыбающееся солнце. Кай жевал и смотрел на это солнце и думал об очень простой вещи. Он думал о том, что женщина в его сне кричала по-английски. Что please он слышал трижды. Что в городе Бори на юге Нигерии прямо сейчас, пока он жуёт рис с умэбоси, происходит что-то, о чём Клаудиа Райхль расскажет миру завтра, и послезавтра, и через неделю, пока это не станет слишком большим, чтобы говорить об этом спокойно. И что он, десятилетний мальчик из Дрездена, каким-то образом знает это на сутки раньше самой Клаудии. Он отпил чаю. Чай был горячий, он обжёг язык, и эта физическая боль — простая, понятная, обыкновенная — почему-то успокоила его больше всего. *** Ночью он не спал долго. Он лежал на спине, вытянув руки вдоль тела, и смотрел в потолок. В доме было очень тихо. Отец спал тяжёлым сном человека, который завтра в шесть опять уходит на мост. Мать спала неровно — он слышал, как она иногда вздыхает, как поворачивается. Кай думал. Он думал давно, не с сегодняшнего дня. С марта, когда ему приснился первый настоящий сон — не кошмар, не сказочная чушь, а картина — женщина в метро, где-то в большом городе, не в Дрездене, висящая на поручне, и у неё было знакомое лицо, и он проснулся с уверенностью, что знает её имя. Имя он, правда, к утру забыл. Осталось только лицо и ощущение — что он знает её, знает давно, знает так, будто они когда-то были родственниками или работали вместе, или он был её сыном, или мужем. Невозможные варианты для десятилетнего мальчика. С тех пор сны стали чаще. В тетрадке под учебником биологии лежало уже сорок три записи. Он считал. Сорок три эпизода. Разные места, разные люди, разные предметы — но все они чем-то объединялись. Все они были после чего-то. Ни в одном сне не было довоенного, довзрывного, добольного мира. Везде уже случилось. Везде люди уже или прятались, или бежали, или сидели в подвалах, или смотрели на своих мёртвых. Мёртвых, которые не были мёртвыми. Он не записывал в тетрадку эти слова. Но знал их. Знал так же твёрдо, как знал, что Клаудиа скажет «мы будем следить». Знал, что в этих снах они ходят. Что они — люди, которые были людьми, и перестали ими быть, и продолжают ходить. Что с ними нужно что-то делать. Что ничего обычного не работает. Что если кого-то укусили — этот кто-то через несколько часов станет одним из них. Он знал это, как знают, что нельзя совать пальцы в розетку. Не потому, что кто-то объяснил. Потому, что уже однажды совал. Но это было невозможно. Ему было десять лет. Он никогда ни во что не совал пальцы. Он читал «Остров сокровищ», любил онигири с умэбоси, учил английский по песням, ходил в школу номер 27 на Людвигштрассе и был сыном больной японки и немецкого инженера. И всё же. Он повернулся на бок, лицом к стене. В стене была трещина — тонкая, извилистая, похожая на реку на карте. Он знал эту трещину с трёх лет. Она не росла. Она просто была. Он смотрел на неё сейчас, и ему казалось, что если он долго будет на неё смотреть, то вспомнит всё — кто он, почему помнит, как умер в прошлый раз, где это было, зачем снова. Он не вспомнил. Он закрыл глаза. Под веками стояла темнокожая женщина с тремя please. Он попытался её отвести — она не отводилась. Он попытался подумать о завтрашнем дне, о диктанте, который уже был, о матери, которую завтра после школы он будет кормить, если она будет достаточно хорошо себя чувствовать, — нет, сегодня была пятница, завтра нет школы, завтра он останется дома и, может быть, мать встанет к обеду, и они будут вместе смотреть в окно на платан, у которого уже желтеют верхние листья, хотя ещё только июль. Мысль о матери была якорем. Мысль о матери держала его в его десятилетнем теле, в его детской комнате, в его дрезденской квартире над булочной фрау Мюллер. Он вцепился в эту мысль. И тут, в самом краю сознания, там, где сны уже начинались, но явь ещё не отпустила, он услышал голос. Голос был его собственный. Но взрослый. Она умрёт в октябре, — сказал голос. — Ты знаешь. Ты уже это видел. Ты просто не хочешь вспоминать. Кай открыл глаза. Темнота в комнате не изменилась. Трещина на стене была на месте. С улицы доносился далёкий звук одинокой машины, проезжающей где-то по набережной Эльбы. Он лежал и чувствовал, как у него холодеют ступни. Мать умрёт. Это не было предсказанием. Это было воспоминанием. Он вспомнил сейчас, за эту секунду, весь октябрь — холодный, длинный, с жёлтыми занавесками в больничной палате, с запахом дезинфицирующего средства, с женщиной в белом халате, говорящей отцу что-то тихо в коридоре; с последним разговором, в котором мать держала его за руку и говорила по-японски, и её рука была сухая и горячая, а его — потная и холодная, и он не плакал, потому что кто-то ему сказал, что нельзя, что надо быть сильным, и он не знал, кто ему это сказал, но знал, что это была глупость, что это была самая большая глупость в его жизни, — не плакать. Он вспомнил это всё за одну секунду. Он сел в кровати. Сидел так довольно долго. Минуту. Две. Может, десять — он не следил за временем. Комната была тихой. Трещина на стене была на месте. В соседней комнате мать дышала, как дышала всегда, — неровно, с присвистом, с паузами. Она была жива сейчас. Живая — ходила, говорила, делала онигири. Живая октябрь. Октябрь. Сейчас июль. У него было три месяца. Он сидел в темноте и впервые в своей второй жизни думал не как десятилетний мальчик, а как тот, кем он был до того, как стал десятилетним. Он думал о том, что делают врачи, которых не хватило матери. О том, что бывают больницы, куда не отправляют таких, как она, из-за страховки. О том, что бывают страны, где лечение лучше. О том, что всё это стоит денег, а у отца нет денег — у отца ровно столько, чтобы платить за квартиру и кормить троих, и ни пфеннига больше, потому что мост через Эльбу — это мост, а не золотой прииск. Он думал о деньгах в первый раз всерьёз. Не о карманных. О настоящих. О том, что где-то есть люди, у которых их много, и что эти люди что-то делают с ними — что-то, что превращает мало в больше. Что существует мир, в котором деньги растут. И что в этот мир входят взрослые, но, может быть, в него можно войти и не будучи взрослым — если знаешь, что будет завтра. А он — знал. Он знал, что случится в Бори через неделю. Знал, потому что видел во сне. Он знал не всё — сны были клочками, обрывками, осколками. Но он знал достаточно. Он знал, что через несколько лет произойдёт то, что перевернёт весь мир. И знал, что между сегодняшней ночью и тем днём есть зазор — годы, — в которые можно многое успеть. Например. Можно успеть купить лекарство матери. Он не знал, существует ли такое лекарство. Но если существовало — его можно было достать. Если у тебя есть деньги. У него не было денег. Он встал с кровати, босиком прошёл к столу, включил настольную лампу. Жёлтый свет упал на стол, на учебник биологии, на тетрадку под ним. Он достал тетрадку. Перелистнул сорок три записи. Остановился на последней — той, которую сделал утром. Женщина, темнокожая, please three times. Он перевернул страницу. Взял карандаш. Написал сверху, крупно, печатными буквами: ЧТО Я ЗНАЮ. Подумал. Ниже, уже мельче, в столбик: — Вспышка в Нигерии, Бори, в ближайшие дни. По новостям — завтра или послезавтра. — Позже — где-то в Азии. Япония? Корея? — Мёртвые, которые ходят. — Много лет впереди, но не очень много. Пять? Семь? Десять? Он остановился. Посмотрел на список. Добавил внизу: — Мама. Октябрь. Это последнее он написал и долго смотрел на него. Потом, помедлив, приписал в самом низу, в углу, очень мелко, так что сам с трудом мог прочитать: — Я уже был. Я не знаю, кем. Я не помню, как. Закрыл тетрадь. Выключил лампу. Лёг обратно в постель. За окном начинало сереть. Июль, короткая ночь. Платан за окном шуршал листьями — поднимался ветер. Кай лежал, смотрел в потолок и дышал ровно. Он не стал думать о матери. Не стал думать о Бори. Не стал думать о том взрослом голосе, который сказал ему в полусне правду о октябре. Он думал о деньгах. О том, что деньги — это время. А время — это то, чего у матери нет. Он думал о том, что завтра суббота, что отец встанет в девять, что мать, может быть, встанет к обеду, что он, Кай, пойдёт в библиотеку на Шютценплац, там открыто до шести, и что в библиотеке есть отдел экономики. Маленький, пыльный, никому не нужный — он видел. Он туда заходил однажды за книгой по астрономии, прошёл мимо. Он пойдёт туда завтра. Возьмёт всё, что сможет унести. Домой читать. Он не знал английского достаточно, чтобы читать экономические книги. Но у него было три месяца. А за три месяца можно научиться многому, если очень нужно. А ему было очень нужно. Он закрыл глаза. На этот раз сон пришёл быстро — ровный, плотный, без женщины в белой рубашке. В этом сне он был один в длинном коридоре с белыми стенами, шёл куда-то по коридору, и коридор был бесконечный, но Кай не боялся. Он знал, куда идёт. Он просто ещё не знал зачем. За окном посветлело. Первый трамвай загудел на дальней линии. В квартире над булочной фрау Мюллер, в маленькой комнате с трещиной в стене, похожей на реку, спал десятилетний мальчик, и ему снился белый коридор. Через пятнадцать лет этот коридор он увидит наяву. Но сейчас — только снился. *** Спасибо за прочтение! Больше глав на моем бусти - https://boosty.to/listz