Глава 2 — «Первая ставка»

Токоносу. Три года спустя. Март. Снег в этих широтах шёл редко, но в ту неделю он шёл уже второй день подряд — мокрый, тяжёлый, оседавший на карнизах серой кашей и сразу тающий на асфальте. Кай стоял у окна своей комнаты на втором этаже дома тёти Юкико и смотрел, как почтальон на велосипеде переезжает лужу у ворот, поднимает фонтан грязи на свои штаны и даже не меняется в лице. Почтальон был старый — шестьдесят или около того, — и, по наблюдениям Кая, уже ничему не удивлялся. В комнате пахло мандаринами. Тётя оставила тарелку на подоконнике накануне, чтобы он поел на ночь, и забыла забрать. Он не стал есть. Кай редко ел то, что ему оставляли, — не потому, что это было плохо, а потому, что он не любил есть в одиночестве, а тётя в девять уходила на свои уроки английского в школу дополнительного образования, возвращалась в одиннадцать, и он оставался в доме один с шести вечера. Год назад это его бы задело. Сейчас — нет. Сейчас он был этому рад. Он отошёл от окна, сел за стол и открыл ноутбук. Ноутбук был старый — подержанный Lenovo ThinkPad, купленный полтора года назад на барахолке в Акихабаре за двенадцать тысяч иен. Клавиатура западала на «К» и «Н». Батарея держала сорок минут. Но у него стояло то, что было нужно, — Tor, Truecrypt, несколько клиентов шифрованной почты, пара виртуальных машин. На экране сейчас был открыт почтовый ящик на цюрихском сервере, и в ящике лежало одно непрочитанное письмо. Он не открыл его. Сначала он встал, подошёл к двери, запер её на ключ — хотя тёти не было дома и до одиннадцати не будет. Потом вернулся, сел, подышал. Посмотрел на свои руки, лежащие на клавиатуре. Пальцы не дрожали. Это было хорошо. Он провёл последний час у окна именно для того, чтобы они не дрожали. Он кликнул на письмо. Herr Steiner, Я буду в Токио послезавтра. Вечерний рейс Swiss 168 из Цюриха, прибытие в Нариту 17:40. Отель «Импириал», я сама забронировала. Если вы настаиваете на встрече, я готова уделить вам один час в субботу утром, 10:00, в лобби. Один час. Не больше. Прежде чем я потрачу девять часов своей жизни на перелёт, я хочу, чтобы вы ещё раз подумали, действительно ли вам это нужно. Ваши письма… необычны. Я не утверждаю, что они фальшивы. Я утверждаю только, что мне не ясно, зачем взрослому человеку с такими ресурсами разыгрывать столь сложную мистификацию ради того, чтобы забавляться с юристом моего уровня. И если это именно мистификация — я буду рада услышать об этом до посадки в самолёт. Если это не мистификация, я в субботу в десять. С уважением, Т. В. Арсеньева Arsenyeva & Partner, Zürich Он прочитал письмо два раза. На второй раз — медленнее. В первом разе он ловил информацию. Во втором — голос. Голос женщины был раздражённый, но в раздражении читался не гнев, а недоверие к самой себе. Она не писала «это мистификация» — она писала «я не утверждаю, что они фальшивы». Это разница. Это две разные женщины на разных стадиях капитуляции. Первая — юрист, которому надоело отмахиваться от странной переписки, и которая из чувства долга перед собственной педантичностью решила поставить точку. Вторая — женщина, которая в какой-то момент между третьим и четвёртым его письмом поняла, что описываемое ей возможно, и теперь ехала в Токио, чтобы убедиться, что нет. Вторая ему была нужна. Он кликнул «Ответить». Строка темы заполнилась сама — Re: Re: Re: Re: Встреча. Четвёртый раунд переписки. Он подумал пару секунд и написал: Госпожа Арсеньева, В субботу в десять я буду. Один час мне достаточно. Я принесу всё, о чём говорил в предыдущих письмах, — и ещё одну вещь, о которой не говорил. Если после этого вы решите, что я шарлатан, я оплачу ваш перелёт и два дня в Токио, и мы разойдёмся. Это моё обещание. K. S. Отправил. Закрыл почту. Закрыл ноутбук. Встал. В груди у него было пусто — не страшно, а именно пусто, как бывает, когда долго ждёшь поезда на платформе, и поезд уже показался из-за поворота, и больше нечего делать — только стоять. Он прожил эту минуту перед зеркалом шкафа. Посмотрел на себя. Тринадцать лет. Сто шестьдесят два сантиметра, худой, с торчащими ушами. Пепельные волосы отросли до бровей, надо будет подстричься. Школьная форма Фудзими-Гакуэн висела на нём, как на вешалке — он не ещё наел плечи. Лицо — лицо ребёнка, с неровной кожей на подбородке, с мягким носом. Глаза — да, глаза были уже не детские. Но женщине в цюрихском офисе этого недостаточно. Он мог бы пойти на эту встречу с ресницами трясущимися. Мог бы пойти в костюме, купленном за тётины деньги на «особый случай». Мог бы загримироваться и попытаться выглядеть старше — был такой соблазн, в детстве. Он не станет. Он пойдёт в школьной форме. Он пойдёт в школьной форме, потому что у него уже сложилась простая мысль: всё, что он скажет, покажет и сделает в субботу в десять, будет работать только в контрасте с тем, что он — тринадцатилетний пацан в форме. Если он попробует замаскироваться под взрослого — он проиграет сразу. Она увидит плохо загримированного ребёнка и уедет. Если же он придёт тем, кем он является — мальчишка в блейзере с эмблемой школы и с чёрным ранцем, — и вывалит на неё то, что он собирается вывалить… тогда у неё не будет выбора. Тогда ей придётся либо уехать, признав, что она видела ребёнка-гения, которого не понимает, либо остаться. Он смотрел на себя в зеркало и медленно, аккуратно делал одно — заучивал себя в субботу. Заучивал лицо, которое должен будет держать. Лицо человека, которому неинтересно, поверит она ему или нет. Он знал, что лицо — важнее слов. *** Тётя Юкико вернулась в десять сорок. Он услышал её шаги на дорожке, потом скрип замка, потом её «Тадаима-а-а» — протяжное, усталое. Она всегда так говорила, когда валилась с ног. Он спустился, включил чайник, поставил на стол её чашку. Тётя прошла на кухню, сняла пальто, повесила на спинку стула, села. Пятьдесят два года, маленькая, с коротко остриженными с сильной сединой волосами, в очках на цепочке, как у фрау Бекер когда-то, — этот образ, этот тип преподавательниц был интернациональным. Она потёрла переносицу. — Сегодня третий «Б» — сплошное бедствие, — сказала она по-японски. — Два мальчика подрались прямо в кабинете. Посреди урока. Я не могла поверить. Один другому разбил губу. — Тебе чаю? — Да, пожалуйста. Что-нибудь поел? — Мандарины. — Кай. Это «Кай» было коротким и выразительным. Он сам налил ей чай и поставил перед ней. — Завтра я приготовлю ужин, — сказал он. — Обещаю. Она посмотрела на него. Смотрела долго — такой маленький, усталый, домашний взгляд поверх очков. Потом вздохнула. Потом, помолчав ещё, сказала то, чего он от неё уже больше полугода ждал: — Кай. Ты же понимаешь, что я вижу, что что-то происходит. Он замер, не повернувшись к ней. Рукой он держал дверцу холодильника — доставал ей мисо. — Я не слепая, — сказала тётя, обращаясь к его спине. — Последние полгода ты каждый вечер в комнате до полуночи. Ты… ты получаешь какую-то иностранную почту. Ты покупаешь странные книги. Я видела на днях на твоей полке — учебник по корпоративному праву. Кай. Тебе тринадцать. Он закрыл холодильник. Повернулся к ней. У неё были добрые глаза — и уставшие. И честные. Это был редкий набор, и Кай впервые за три года подумал о том, что, возможно, он его недооценивал. — Тётя Юкико-сан. — Просто Юкико, Кай. Сколько можно. — Юкико-сан. Можно я скажу тебе неправду, но так, чтобы она была близка к правде? Она моргнула. Чуть склонила голову. — Попробуй. Он сел напротив неё. Глубоко вдохнул. — Я пишу книгу. Пауза. — Книгу, — повторила она. — Да. На немецком. Про… про одну воображаемую компанию и про то, как она росла. Это что-то вроде учебного романа для самого себя. Я читаю книги по экономике и праву, потому что мне нужно, чтобы в моей книге всё было реально. И я переписываюсь с одним человеком в Швейцарии, юристом, потому что задаю ему вопросы. И он… она… отвечает. Иногда. Тётя отпила чаю. Подержала чашку у губ. — И она прилетает в субботу в Токио, чтобы встретиться с тобой, потому что ты задаёшь слишком интересные вопросы для тринадцатилетнего. — Да, — сказал он. — Примерно так. — Кай. — Она поставила чашку. — Это правда или почти правда? — Почти. — Что в ней неправда? — Что это учебная книга. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. На её висках были две седые пряди, идеально симметричные, как будто кто-то положил их туда нарочно. — Юкико-сан. Я не делаю ничего плохого. Я не украл денег и ни с кем не связался, с кем не нужно. Я просто… думаю об очень большом будущем. И хочу к нему подготовиться. — К какому будущему, Кай? Он молчал. — К какому будущему, — повторила она мягко, — готовится тринадцатилетний мальчик вместо того, чтобы играть с одноклассниками или учиться играть на гитаре? Он опустил глаза. У неё на руке было обручальное кольцо — она его носила, хотя муж умер двенадцать лет назад, до того, как Кай вообще родился. Кай помнил это кольцо. Он его видел три года уже, каждый день, и ни разу не задумывался, что оно означает. Сейчас подумал. Вдова, которой пятьдесят два. Одна в доме до этого, теперь с чужим мальчиком, которого ей навязали из милосердия. Уставшая. Добрая. Честная. Он поднял глаза. — К тому, в котором, возможно, ни у меня, ни у тебя не будет выбора, — сказал он. — Если я прав — я хочу, чтобы мы оба были готовы. Если я не прав — я просто умный мальчик, который много читает. И тогда ничего страшного. Она смотрела на него долго. — Кай, — сказала она наконец. — Мне иногда снится твоя мать. Она с нами почти не виделась, но когда виделась — всегда смотрела на тебя так… будто ты для неё важнее неё самой. Я про тебя забочусь именно поэтому. Не потому, что я обязана. А потому, что ей бы хотелось. Он кивнул. Не стал говорить вслух «спасибо». Тётя не любила благодарностей — ей было от них неловко. — В субботу я пойду в Токио, — сказал он вместо этого. — Одна встреча. Один час. В «Империале». В лобби, при всех. Я не буду подниматься в номер ни к кому. И я вернусь к ужину. Она медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Но. — Да? — Если после этой встречи что-то пойдёт странно — ты скажешь мне. — Хорошо. — Обещаешь? — Обещаю. Это было его первое обещание, которое он дал кому-то всерьёз за три года второй жизни. И он знал, что его сдержит. Потому что он понимал, что единственное, что его может держать в теле тринадцатилетнего и не дать рассыпаться, — это люди, которые смотрят на него как на тринадцатилетнего и держат в этом возрасте. Тётя была такой женщиной. Он не имел права её потерять. *** Суббота. Отель «Империал», Токио. Лобби. 9:58. Он пришёл за семь минут. Сел в дальнем углу лобби, возле низкого столика с декоративной икэбаной — веточкой сливы в керамической вазе, — и поставил ранец на пол рядом. В ранце лежало всё. Распечатки, папка, шифрованная флэшка на всякий случай, пачка фотографий, одна потрёпанная тетрадь в клетку, уже не первая — одиннадцатая по счёту. И ещё одна вещь — та самая, о которой он в письме обещал. В лобби играла тихая фортепианная музыка. Персонал в одинаковых серых жилетах двигался по мраморному полу бесшумно, как рыбы в аквариуме. Пахло дорогими духами — гостевыми — и, откуда-то, свежими цветами. Он сидел неподвижно и ждал. Он видел её раньше только на фотографии — маленькой, с сайта её фирмы, сделанной лет пять назад. Женщина с гладкими тёмно-рыжими волосами, стянутыми в пучок, в тёмном костюме, с лицом из тех, которые сразу понимаешь — училась в советской школе, выросла в Ленинграде, ходила в университет в девяностые, сдавала прокурорский экзамен в нулевые. Кай собирал на неё досье два месяца, прежде чем написать первое письмо. Он знал, что её мужа нет, что она не была замужем никогда, что у неё есть старшая сестра в Петербурге, которая болеет, и что Татьяна раз в два месяца ездит туда и возвращается с кругами под глазами. Он знал, что она зарабатывает около трёхсот тысяч швейцарских франков в год и откладывает — много. Он знал, что она пять лет назад проиграла крупное дело, которое должна была выиграть, — и не потому, что ошиблась, а потому, что не поверила молодому клиенту, и клиент ушёл к другому адвокату, и тот адвокат сделал то, что ей казалось невозможным. Он знал это, потому что в одном из снов прошлой жизни он слышал её имя и фразу, которой он сам её себе обозначил в тетрадке: «Татьяна Арсеньева, юрист в Цюрихе, один раз уже не поверила». Это было всё, что он помнил из сна. Остальное — биографию, адрес конторы, фотографию, размер зарплаты — он собрал сам. В десять ноль одну она вошла. Вошла не как в кино входят главные героини — без драмы, без ракурса. Просто вошла женщина в длинном сером пальто с меховым воротником, с небольшим чемоданом на колёсиках, с лицом уставшего человека, только что прилетевшего из часового пояса, отстающего на восемь часов. Волосы у неё были подрезаны короче, чем на сайте, — до плеч. В ушах маленькие жемчужины. Лицо было без макияжа. Она огляделась в лобби. Её взгляд прошёл по Каю дважды, прежде чем задержался. На втором проходе — задержался. Кай медленно поднялся. Она подошла. Поставила чемодан. Постояла, глядя на него. — Kai Steiner? — спросила по-немецки. — Татьяна Владимировна, — ответил он тоже по-немецки. — Спасибо, что приехали. Она смотрела на него без выражения. У неё были светлые, очень светлые глаза — серые с прозеленью. В этих глазах была та же усталость, что у тёти Юкико вчера вечером, но совсем другой породы — это была усталость, которая накапливается не за сутки, а за десятилетия. Кай встречал такую усталость в немногих людях. Они все, как правило, были очень способными. — Ты моложе, чем я думала, — сказала она по-русски. Он понял. Он учил русский последние восемь месяцев — не блестяще, но достаточно, чтобы отвечать. — Я знал, что вы так скажете, — ответил он, тоже по-русски, с сильным немецким акцентом, но правильно. — Хотите, мы сядем? Она долгую секунду смотрела на него. Потом села. *** Они молчали первые полминуты. Официант подошёл, она заказала чёрный кофе без ничего, Кай — воду. Официант отошёл. Татьяна сняла пальто, аккуратно сложила его на подлокотник соседнего кресла. Под пальто был тёмно-синий костюм, простой, дорогой. Часы на левом запястье — Longines, неброские, без украшений. — Итак, — сказала она наконец, уже по-немецки. — Один час. Начинайте, Herr Steiner. Он положил ранец на колени, открыл его. Достал папку — не толстую, но плотную. Положил перед ней на столик. — Вы можете смотреть по мере того, как я говорю, — сказал он. — Или я могу подождать, пока вы посмотрите сами. Как вам удобнее. — Говорите. Он закрыл ранец и поставил его обратно на пол. Сложил руки на коленях. Посмотрел на неё — на глаза, не на лоб, не на галстук-бант, не в пространство над её головой. В глаза. Одну секунду. Две. Потом начал. — Я напишу вам свою биографию за двадцать секунд, а потом мы перейдём к делу, — сказал он. — Меня зовут Кай Штайнер. Мне тринадцать. Родился в Дрездене. Мать — японка из Нагасаки, умерла, когда мне было одиннадцать. Отец — инженер-строитель, умер, когда мне было двенадцать. Живу в Токоносу у тёти, сестры матери. Учусь в средней школе Фудзими, в следующем году перейду в старшую. Оценки средние. Друзей нет. Читать начал рано, хорошо знаю немецкий, японский, английский, последний год учу русский и французский. Ваше время? Она посмотрела на свои часы. — Двадцать две секунды. — Отлично. Теперь к делу. Он помолчал. Она смотрела. — С десяти лет у меня есть… назовём это предчувствиями. Не ясновидение. Не пророчества. Фрагменты того, что, как я знаю, произойдёт в будущем. Небольшие — заголовки новостей, лица, события в экономике. Я записывал их три года. Первый подтверждённый случай — восемнадцатое июля три года назад. Вспышка неизвестной болезни в Бори, Нигерия. Я узнал о ней за сутки до того, как её сообщила немецкая телерадиокомпания ZDF. Остальное — в папке перед вами. Она не прикоснулась к папке. — Продолжайте. — Я понял одну очень простую вещь. Я не смогу изменить всё, что знаю. Я не смогу никого убедить — ни вас сейчас, ни кого-то ещё позже. И я не собираюсь этого делать. — Он помолчал. — Я собираюсь заработать деньги и использовать их как инструмент. — Для чего. — Это я расскажу в конце часа, если вы захотите слышать. Пока — только про деньги. Я изучаю рынок полтора года. У меня есть точная, по датам, карта крупных событий в технологическом и финансовом секторах на ближайшие пять-семь лет. Не абсолютно точная — у меня обрывки. Но достаточно точная, чтобы сделать несколько ставок и выиграть по каждой. — Покажите одну. — Вторая страница папки. Она открыла папку. Перевернула первый лист. На втором была распечатка — простая таблица. — Биткоин, — сказал Кай. — Криптовалюта. Сейчас стоит около двенадцати долларов за единицу. Через четырнадцать месяцев — около тысячи ста. Через три года — около двенадцати тысяч. Через пять — выше. Я прошу вас помочь мне купить его сейчас на три тысячи долларов — всё, что у меня есть. На имя оффшорной структуры, которую вы для меня зарегистрируете, — я посчитал стоимость вашей работы по тарифам вашей фирмы: это примерно восемь тысяч франков. Разницу я либо оплачу из первой прибыли через четырнадцать месяцев, либо — если вы откажетесь — я пойду к другому юристу и верну вам время, которое вы потратили на перелёт. Татьяна молчала. Смотрела в таблицу. — Это не всё, — сказал Кай. — Третья страница. Она перевернула. — Четырнадцать мелких и средних компаний, зарегистрированных на бирже США, Гонконга и Токио. Даты, когда они либо вырастут кратно, либо будут поглощены, либо выйдут на прибыль. Одна дата подтверждена уже — компания в строке семь. Объявление о поглощении — послезавтра, понедельник, утро токийской биржи. Она посмотрела на строку семь. Посмотрела на Кая. — Если вы правы про строку семь, — сказала она медленно, — это инсайдерская информация. Уголовная статья. — Я не брал этой информации. Я её помню. Это разница, которую ни один суд мне не докажет — я тринадцатилетний подросток, у меня нет связей в компании, нет никакой цепочки, по которой я мог её получить. Вы сами можете это проверить. — Я это и буду проверять, — сказала она. — Три раза. — Проверяйте, — сказал он. Она положила папку, не закрыв её, и посмотрела куда-то мимо него, в стену. Принесли кофе. Она не притронулась. Официант отошёл. — Мне пятьдесят три года, — сказала она наконец. Она говорила теперь медленно, как размышляя вслух. — Я работаю юристом двадцать восемь лет. Я видела сумасшедших. Видела мошенников. Видела ошибающихся гениев и удачливых идиотов. Я слышала всё, что может сказать человек, чтобы войти ко мне в доверие. Ни разу не слышала такого, как сейчас. — Она повернулась к нему. — Это само по себе подозрительно. Чтобы совершенно отсутствовало желание войти в доверие. — Мне не нужно входить к вам в доверие, — сказал Кай. — Мне нужно, чтобы вы сделали работу. Всё остальное будет сделано временем. Ровно через сорок восемь часов, в понедельник, вы узнаете, был ли я прав про строку семь. Если да — вы регистрируете структуру и покупаете биткоин. Если нет — я оплачиваю ваш перелёт и гостиницу, и мы расходимся, и вы забываете меня. Она медленно кивнула. Взяла чашку. Отпила. — Хорошо, — сказала она. Он не выдохнул — он привык не выдыхать при посторонних. Но чуть-чуть разжал пальцы, которыми держал край стула. — Однако, — сказала Татьяна. — Вы сказали, что принесёте что-то, о чём не говорили в письмах. — Да. — Что именно? Он наклонился, достал из ранца последнюю вещь — небольшой белый конверт, запечатанный. Протянул ей. — Не вскрывайте сейчас, — сказал он. — Вскройте в номере сегодня вечером. Или завтра утром. Когда захотите. Внутри — одна строка. Она взяла конверт. Посмотрела на него. — Что за строка? — Имя, — сказал Кай. — И дата. Человек, которого в марте две тысячи пятого года вы не взяли в клиенты, потому что сочли сумасшедшим. Его имя. И дата, когда вы с ним встречались. Время, как помнится. И слово, которое он тогда сказал и которого вы не могли бы знать, если бы вас там не было. Он смотрел прямо на неё. Её лицо не изменилось. Но в светло-серых глазах что-то произошло — короткое движение, как когда в аквариуме что-то мелькнёт за рыбой, и ты не успеваешь понять, что это было. — Откуда у вас это? — спросила она ровным голосом. — Я не знаю, — сказал Кай честно. — Я просто помню. Вы мне об этом не рассказывали. Это не из интернета — я проверял. Это знаете только вы. И теперь — я. Она долго смотрела на конверт в своих руках. Потом положила его в наружный карман костюма. Посмотрела на Кая ещё раз. На этот раз смотрела иначе — как смотрят на мебель, которую нужно переставить. Оценивающе, технически, без эмоций. — Herr Steiner, — сказала она. — У вас оставалось, — она взглянула на часы, — сорок одна минута. Давайте потратим её на нечто более конкретное, чем биткоин и строка семь. Расскажите мне, для чего вам понадобятся деньги. Вы сказали — инструмент. Инструмент для чего. Он посмотрел на неё. В её взгляде, в том, как она задала вопрос, — не «вы меня не убедили, но попробуйте ещё», а «я приняла, что вы меня убедили, теперь давайте работать», — было то, ради чего он два месяца собирал её досье и писал четыре письма. Он набрал воздуха. — Через несколько лет, — сказал он, — в мире начнётся эпидемия. Начнётся в нескольких местах сразу. Одно из них — Япония. Эпидемия будет серьёзной. Достаточно серьёзной, чтобы институты — правительства, больницы, полиция — не справились. Люди, которые выживут, будут собраны в маленькие группы и будут зависеть от того, что каждая группа успеет приготовить заранее. Он замолчал. Татьяна смотрела на него, не моргая. — Я хочу быть одной из этих групп, — сказал Кай. — Я хочу успеть приготовить. Деньги нужны мне, чтобы купить здания, склады, людей, оборудование, лекарства, оружие. Чтобы построить организацию, которая будет существовать до катастрофы незаметно — а в день, когда она начнётся, окажется единственной в этой географии готовой. Пауза. — Это всё, — сказал он. — Это ответ на ваш вопрос. Татьяна молчала долго. Она смотрела в одну точку — на веточку сливы в вазе, — и не шевелилась. В лобби кто-то засмеялся у стойки ресепшена. Пианино играло. Где-то на улице прошла сирена. — Эпидемия какого рода, — спросила она наконец. — Необычного, — сказал Кай. — Подробности я опущу. Поверьте, это не нужно ни вам, ни мне. — Вы понимаете, что я не поверю вам в это, — сказала она. — Даже после строки семь. Даже после конверта. В эпидемию — нет. Это слишком. — Я понимаю. — И тем не менее вы мне это сказали. — Да. — Почему. — Потому что я не хочу, чтобы вы работали со мной в неведении. Если я прав про биткоин и про строку семь — деньги пойдут на то, о чём я вам сейчас сказал. Не на яхты, не на подарки матери, не на частный самолёт. На это. И я хочу, чтобы вы это знали с самого начала. Если для вас это неприемлемо — мы расстанемся сейчас. Через двадцать лет вы вспомните и решите, что правильно сделали, потому что я окажусь обычным мальчиком, который заработал на биткоине и пустил деньги на ерунду. Или не решите. Она смотрела. Он смотрел. — Вы единственный человек, — сказала она очень тихо, уже не по-немецки и не по-русски, а по-французски, на языке, на котором, как он знал, говорит только с собой и с младшей сестрой, — у которого ум, который я не могу измерить. У которого ум больше возраста. И это — если честно — я встречала в жизни только дважды. Она повторила по-немецки, будто для протокола: — Дважды. — Первый раз — в две тысячи пятом? — спросил Кай. — Да. — И вы жалеете. — Да. — Так не повторяйте ошибку, — сказал он. Они смотрели друг на друга через столик. Её кофе остывал. Его вода стояла не тронутой. Она первой отвела взгляд. Взяла папку. Закрыла её. Положила в свой чемодан. — Я вылетаю обратно в Цюрих в понедельник вечером, — сказала она. — К этому времени у меня будет подтверждение или опровержение строки семь. Если подтверждение — я буду в аэропорту набирать черновик учредительных документов структуры, которую зарегистрирую на ваше имя не напрямую, а через три уровня. Я буду в Токио ещё раз через три месяца — с пакетом документов на подпись. Биткоин куплю сама, со своего счёта, как временное решение, и переведу на структуру после регистрации. Процент свой назову в следующем письме. Он кивнул. Она встала. Надела пальто. — Herr Steiner. — Да. — Ещё одно. Он ждал. — Конверт, — сказала она. — Я не буду его открывать ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Я открою его в тот день, когда вы впервые дадите мне указание, которое я не захочу выполнять. Вы мне скажете что-то сделать, а я пойму, что это против моего кодекса или моих интересов. В тот день я открою конверт, прочитаю, что там, и это будет тот аргумент, который меня либо оставит с вами, либо освободит от вас. Вы согласны? Он подумал. — Согласен, — сказал он. — Хорошо. Она взяла чемодан, коротко кивнула и пошла к лифтам — не оглядываясь. Он остался один за столиком. В чашке перед ним было нетронутое кофе Татьяны Арсеньевой. Он подтянул его к себе — не чтобы пить, а чтобы руки нашли что держать. Чашка была ещё тёплая. Он сидел минут пять. В лобби работало пианино. Персонал двигался. За большими окнами снова пошёл снег — редкий, мокрый, не сразу тающий. Потом он встал, подхватил ранец и пошёл на выход. *** В метро было полно народу — субботний день, толпа в сторону Акихабары и Уэно. Он стоял в вагоне у двери, держась за поручень, в школьном блейзере, с ранцем на одном плече. Никто его не замечал. Так и надо. Он смотрел на своё отражение в тёмном окне. Бегущие мимо огни станций превращали его лицо в прерывистый чёрно-жёлтый эскиз, как на старой плёнке. Он подумал о том, что через сорок восемь часов Татьяна получит подтверждение строки семь, и что через две недели на него ляжет первая реальная собственность — пусть через три уровня подставок, пусть на сумму, которая для Цюриха смешна, — но ляжет. И что вещь, которую он три года держал внутри как неосуществимую мечту, сегодня в десять утра стала первым камнем в реальной стене. Он подумал и об октябре. Тот октябрь был другим — и он ничего не смог тогда сделать. У него не было денег. У него не было людей. У него не было времени. Он узнал о болезни матери только летом, и, вероятно, болезнь уже тогда была неизлечима, и никакие деньги не помогли бы. Он это понимал. Разумом. Но всё равно. Он никогда не забывал, что не смог. Он смотрел в чёрное окно и думал, что теперь, когда первая ставка сделана, нужно думать дальше. Две недели — подтверждение. Четырнадцать месяцев — первый рост. Три года — первые серьёзные деньги. Пять лет — первая настоящая структура. В семнадцать — Леон. В восемнадцать — школа Фудзими и те, кого он помнит. Он сосчитал в уме. Чуть меньше пяти лет до Дня Зеро. Не так много. Он облокотился лбом о холодное стекло окна. Поезд шёл в тоннеле, в стекле отражалось только его лицо — бледное, с острыми скулами, ещё по-детски округлое в щеках, но уже определённо не детское в глазах. Он смотрел на это лицо и думал о том, что через пять лет у этого лица будет другое выражение, и через десять — совсем третье, и что он не знает, каким будет в десять, через пять лет после всего, и будет ли вообще. Но он знал, каким будет в понедельник в восемь утра токийского времени. Он будет на первом уроке в Фудзими. Он будет сидеть у окна, у третьего ряда, и смотреть на учителя математики, и делать вид, что слушает. И у него в кармане блейзера будет лежать старый телефон-раскладушка. И в одиннадцать дня, в перемене, в телефоне придёт короткое SMS из Цюриха — одно слово, вероятно по-немецки, «Bestätigt». Подтверждено. И никто в классе, проходя мимо, не будет знать, что у мальчика в окна только что родилась империя. Он прижался лбом к стеклу сильнее. Закрыл глаза. Поезд нёсся в темноте под Токио. Он подумал — последней мыслью, прежде чем открыть глаза и выйти на своей станции, — подумал о том, что лицо Татьяны, когда она уходила к лифтам, было лицом человека, который только что принял очень тяжёлое решение. И он, Кай, не знал ещё, насколько это решение — её или его. Может быть, он её нашёл. А может быть, она нашла его. Это была единственная мысль за все три года, которая его — впервые — немного напугала. Поезд вынырнул на поверхность. В окне появился серый мокрый Токоносу. Кай открыл глаза. *** Спасибо за прочтение! Больше глав на моем бусти - https://boosty.to/listz