Деймон Сальваторе

***

      Я не хотел её хотеть.       Это не та мысль, с которой просыпаешься в лирическом настроении — «ах, кажется, я влюбился». Это мысль, с которой лежишь в три часа ночи, пятый месяц подряд, пялишься в потолок особняка, слушаешь, как Стефан ворочается в соседней комнате — ему тоже не спится, но по другим причинам, у него там душевные терзания, диета из белок и прочая скука, — и понимаешь: ты хочешь женщину, которую не можешь внушить, не можешь запугать, не можешь заставить, не можешь выкинуть из головы. И от этого ты зол так, что хочется разнести антикварный комод. Не метафорически. Буквально. В щепки. Я однажды так и сделал — в 1903 году, кажется. Там была женщина, тоже рыжая, но она хотя бы не носила вербену.              Рори носит вербену.       С самого начала, с первого дня. Бонни предупредила. Маленькая ведьма-полукровка с кулоном на шее и бабушкой, которая видит ауры, — она раскусила меня в первую же минуту и, видимо, сказала подруге: «Не снимай эту штуку никогда, потому что брат Стефана опасен». И Рори не сняла. Ни разу. Даже когда я целовал её — один-единственный раз, прошлым летом, в доме Елены, — она отвечала на поцелуй, её язык был горячим и сладким, она дрожала под моими руками, но кулон висел на шее, у самых ключиц, и я чувствовал запах вербены вперемешку с запахом её крови. Адская смесь. Чистое наказание.       Я её поцеловал не потому, что планировал. Я вообще ничего не планировал. Она зашла за книгой для Джереми, мы начали ругаться — о чём, я уже не помню, о том, что она опять ходила одна по городу после заката, а она сказала, что это не моё дело, а я сказал, что в этом городе всё моё дело, особенно когда маленькие рыжие дуры лезут под пули, — и я нависал над ней, а она задрала голову, чтобы смотреть мне в глаза. Ей всегда приходится задирать голову, когда она со мной говорит. Она мне по плечо. По плечо, черт возьми. Я наклоняюсь к ней, как к ребёнку. И это бесит меня отдельно — то, какая она маленькая. То, что я могу обхватить её запястье одной рукой. То, что если я прижму её к стене, её ноги не будут доставать до пола. Я думаю об этом чаще, чем следовало бы.       Так вот, она задрала голову, и её губы оказались слишком близко. Эти дурацкие пухлые губы, которые выглядят так, будто кто-то нарочно сделал их чуть полнее, чем нужно. У неё нижняя губа чуть выпячена, и когда она злится, она прикусывает её. Когда она думает — прикусывает. Когда читает — прикусывает. Я полтора года смотрю на этот рот и представляю, что я могу с ним сделать. И в тот день я перестал представлять.       Я её поцеловал.       Она не оттолкнула меня сразу. Она ответила. Её рот был горячим, влажным, открылся под моим сразу, без этих дурацких игр «я не целуюсь на первом свидании». Язык у неё был сладкий — от чая с медом, который она пьёт литрами, — и я почувствовал её пульс языком. Вот прямо через нёбо, через вкус, через тепло её дыхания. Её сердце колотилось где-то в горле, и мои клыки заныли так, что мне пришлось разорвать поцелуй, чтобы не сделать то, чего она бы мне никогда не простила.       И тогда она сказала «нет».       — Нет, — вот так, просто. Голос дрожал, но слово было твёрдым. — Я не хочу быть заменой.       Заменой. Елене. Она думала, что я целую её, потому что не могу получить ту, которую якобы люблю. Она думала, что она — утешительный приз, запасной вариант, постель на случай, если Елена опять выберет Стефана. И я ничего не ответил — не потому что она была права, а потому что она была неправа, но сказать ей правду означало признать кое-что, с чем я ещё не был готов иметь дело.       Правда была в том, что я не думал о Елене, когда целовал её. Я вообще ни о чём не думал. Я был там — с ней, с её запахом, с её ртом, с её дрожащими пальцами, которые лежали на моей груди. Я не вспоминал ни Елену, ни Кэтрин, никого из длинной череды женщин, которые были до неё. Был только апельсиновый запах и тёплые губы и маленькая ладонь, которая упиралась мне в грудь и отталкивала.       Я остановился, потому что она сказала «нет».       Я. Деймон Сальваторе. Который за сто пятьдесят лет ни разу не остановился. Который брал всё, что хотел, не спрашивая, и не испытывал по этому поводу ни стыда, ни сожалений. Я остановился, потому что она сказала «нет», и это «нет» не было игрой. Это не было кокетливым «продолжай». Это не было проверкой границ. Ей действительно не нужно было, чтобы я продолжал. И от этого я хотел её ещё сильнее — вот такой я идиот.       Теперь у нас есть этот танец. Мы делаем вид, что ничего не было, но каждую минуту в одной комнате — а мы в одной комнате часто, потому что я часть команды, а она часть команды, и мы ходим по кругу, как два идиота, которые не могут разойтись, — я думаю только об одном. Как бы затащить её в постель.       Не «влюбить в себя». Не «завоевать». Затащить. В постель. Раздеть. Достать до голой кожи, на которой я точно знаю должны быть веснушки везде — на плечах, на спине, на бёдрах. У неё веснушки на руках до самых пальцев, и когда она жестикулирует — а она жестикулирует всегда, она не может говорить без рук, — я слежу за этими точками. Думаю о том, где они ещё. Представляю, как провожу языком по её ключицам и считаю родинки — три слева, пять справа, я пересчитывал их глазами десятки раз. Как стягиваю эту её дурацкую блузку с вышивкой — она всегда носит что-то с вышивкой, бохо-стиль, так она это называет, а для меня это просто тряпки, которые я хочу сорвать зубами. Как она выгибается, когда я целую её ниже, ниже, туда, где бьётся жилка в паху.       Я представлял это. В подробностях. Много раз. И это не те фантазии, которые можно рассказывать приличным людям, но я не приличный человек. Я вампир. Я хищник. И я хочу женщину, от одного запаха которой у меня сводит клыки так, что больно.       Запах — вот с чего всё началось и чем всё продолжается. Она пахнет апельсинами. Не духами, не шампунем — кожей. Как будто она ела мандарины и корки лежали у неё в карманах целый день. И под этим цитрусовым слоем — мёд, густой, тёплый, сладкий. И ещё что-то, что я не могу определить даже со своим вампирским обонянием. Что-то живое. Так пахнет скошенная трава в жару. Так пахнет воск в старых церквях. Так пахло в доме моего детства, когда мать пекла хлеб, — и я ненавижу это воспоминание, ненавижу, что она вообще туда влезла, в эту часть моего мозга, которая давно сгнила.       Я не могу пройти мимо неё спокойно. Я задерживаю дыхание. Я — вампир, мне не нужно дышать, и я всё равно задерживаю дыхание, потому что если я вдохну её, то потеряю ход мысли. А мне нужно сохранять ход мысли, потому что мы — команда, мы боремся за выживание, Клаус на горизонте, Стефан сошёл с катушек, Елена страдает, а я, как последний придурок, думаю о том, как пахнет рыжая пигалица, которая даже не хочет со мной спать.       Или хочет.       В том-то и дело. Я не знаю. Она смотрит на меня — я ловлю эти взгляды. Когда она думает, что я не вижу. Когда я сижу в кресле с бурбоном и делаю вид, что слушаю Стефана, а сам наблюдаю за ней через всю комнату. Она сидит на диване, скрестив ноги, — или на полу, она любит сидеть на полу, как кошка, — и её глаза останавливаются на мне. На секунду. На две. Серые, с зелёными крапинками, которые темнеют, когда она злится. Но когда она смотрит на меня украдкой, они не тёмные. Они тёплые. Любопытные. Голодные.       Я знаю этот взгляд. Я видел его у сотен женщин за эти годы. Так смотрят, когда хотят. И она хочет — я почти уверен, что хочет, — но она не делает ни шагу. Не подходит. Не пишет записок. Не приходит ночью к моей двери, хотя я оставляю её открытой. Просто на случай. Просто если ей вдруг надоест быть хорошей девочкой.       Но она не приходит. Она продолжает спорить со мной на собраниях, подкалывать меня, закатывать глаза на мои шутки, а потом возвращаться к Бонни и Гермионе — к своим книгам, к своему чаю, к своей безопасной жизни, в которой нет места вампиру, который хочет её до скрежета зубов.       Она думает, что я люблю Елену. Она сказала это тогда, после поцелуя: «Ты смотришь на неё так, как никогда не посмотришь на меня». И я не ответил. Потому что Елена — это удобно. Елена — это понятно. Елена — это образ, который я таскаю в голове уже два года, и он потускнел, выцвел, стал чем-то вроде старой фотографии, которую хранишь не потому, что любишь, а потому что выбросить страшно. С Рори всё иначе. Рори — это не фотография. Рори — это окно, и я, вампир, который не дышит, задыхаюсь без неё.       Но я не скажу ей этого.       Я лучше буду хамить ей, пока она не сорвётся. Лучше буду подкалывать её за волосы, за рост, за её дурацкий чай. Лучше буду стоять слишком близко, когда никто не видит, и смотреть, как она задирает голову и сдувает прядь с лица. Лучше буду представлять её в своей постели — голую, с рыжими кудрями на подушке, с этими её родинками, которые я пересчитаю языком, с этим запахом, который сведёт меня с ума окончательно.       И я укушу её. Не в первый раз — в первый раз она меня убьёт, и будет права. Но однажды. Когда она перестанет ждать от меня признаний в любви и просто позволит мне то, чего мы оба хотим. Я войду в неё клыками — медленно, под тем же углом, под которым целую, — и её кровь наполнит мой рот. Апельсины. Мёд. Жизнь. И она не оттолкнёт меня. Она вцепится пальцами в мои плечи и выдохнет моё имя, и я пойму, что всё, что было до этого, было просто ожиданием.       Я не хотел её хотеть.       Но я хочу. И я возьму. Просто дайте мне время.

Из дневника Деймона Сальваторе