Деймон Сальваторе

«Есть вещи, которые нельзя забыть. Запах — одна из них». Энн Райс

***

      Я пришёл туда не за ней.       Я вообще не знал, что она существует — рыжая пигалица с веснушками на руках и запахом, от которого у меня свело клыки раньше, чем я понял, что происходит.              Кэролайн проболталась. Она сидела у меня в спальне, примеряла платье перед зеркалом, трещала без остановки — я уже тогда держал её под внушением, но недостаточно глубоко, чтобы она забыла, как дышать без разрешения, — и вдруг ляпнула: «Елена сегодня устраивает ужин для Стефана и своих подружек, хочет познакомить, это так мило». Она сказала это с той особенной интонацией, с какой девочки говорят о чужих романах — немного завистливо, немного сладко, — и я подумал: братишка знакомит свою новую девушку с её окружением. Как трогательно. Меня, разумеется, не позвали.       Это надо было исправить.       Я внушил Кэролайн, что она хочет пойти на этот ужин. Нет, что она мечтает пойти. Что она не представляет, как проведёт вечер иначе. И что она, конечно же, хочет взять меня с собой. В качестве спутника. В качестве сюрприза. В качестве «ой, а мы тут мимо проходили». Кэролайн кивнула, глаза стеклянные, и я улыбнулся. Игра началась. Тогда я ещё думал, что это игра.       Мы пришли поздно — я специально не торопился. Дай им поесть, дай им расслабиться, дай им подумать, что вечер будет спокойным. У Кэролайн в руках был торт — купленный по дороге, я выбрал самый приторный, с кремовыми розами, чтобы было противно смотреть. Мы поднялись на крыльцо дома Гилбертов, и я вдохнул запах лазаньи, старого дерева и трёх человеческих сердец, бьющихся внутри.       Стефан открыл дверь.       Его лицо стоило всего. Он держал себя в руках — мой брат всегда держит себя в руках, это его проклятие и его скука, — но я видел, как дёрнулся мускул под глазом, как пальцы сжали дверной косяк чуть сильнее, чем нужно. «Деймон», — сказал он, и в этом слове было всё: не зови его в дом, не приглашай, не давай ему власть. Но из глубины коридора уже раздался голос Елены: «Кэролайн? О, и Деймон! Заходите».       Приглашение. Самое опасное слово в вампирском лексиконе.       Я переступил порог и почувствовал, как дом Гилбертов раскрывается передо мной. Это было приятно — ощущение доступа, права, власти. Я улыбнулся Елене самой обаятельной улыбкой, на которую был способен, и прошёл в гостиную.       Там был накрыт стол. Чайные чашки, остатки десерта, сахарница, молочник. И трое. Бонни Беннет я узнал сразу — тёмная кожа, серьёзные глаза, кулон на шее. От неё пахло травами и чем-то древним, ведьмовским. Я мысленно поставил галочку: эта опасна, не трогать. Но она смотрела на меня не с враждебностью — с чем-то другим. С напряжением. Как смотрят на незнакомца, который вошёл в комнату, а у тебя вдруг закололо в висках, и ты не понимаешь почему. Она нервничала. Теребила кулон. Переводила взгляд с меня на дверь, будто прикидывала, как быстро можно выбежать.       Я ещё не знал, что её бабушка только что рассказала ей про ведьм и про то, что в Мистик-Фоллс возвращается что-то тёмное. Но я чувствовал: эта девочка чует меня. Не умом — телом. Древняя кровь Беннетов, которая пока не проснулась, но уже ворочалась под кожей.       А рядом с ней сидела она.       Рыжая. Волосы — тёмно-рыжие, медные в свете лампы, волнистые, рассыпанные по плечам, как осенняя листва. Веснушки на носу и скулах, и ещё — я заметил это сразу, в ту же секунду, — на руках, до самых пальцев. Она держала чашку обеими ладонями, как будто грела их, и смотрела на меня снизу вверх. Не с ужасом, не с восхищением, не с кокетством. С настороженностью, за которой пряталось что-то ещё. Ум. Спокойствие. И — я готов поклясться — лёгкое, едва заметное презрение, как будто она уже знала, что я такое, и не впечатлилась.       Она сидела, скрестив ноги на стуле — слишком свободно для светского ужина, — и на её губах играла едва заметная улыбка, которая не имела ничего общего с вежливостью. Как будто она уже знала шутку, которую ещё никто не рассказал, и ждала подходящего момента, чтобы засмеяться.       А потом я вдохнул.       И всё пошло к чёрту.              Её запах. Не духи, не шампунь, не та ерунда, которой девушки поливают себя перед выходом. Её кровь. Она пахла апельсинами — свежими, сочными, только что разрезанными, — и под этим цитрусовым слоем было что-то ещё. Мёд. Тёплый, густой, сладкий. И ещё глубже — что-то живое, зелёное, как скошенная трава в июле, как воск в старой церкви, как хлеб, который моя мать пекла в поместье, когда я ещё был жив. Этот запах ударил в меня, как кулак в солнечное сплетение, и я на секунду забыл, зачем пришёл. Забыл про Стефана, про Кэтрин, про гробницу, про весь мой гениальный план. Всё, что осталось, — это её кровь, которая пела для меня, как скрипка в пустом зале.       Мои клыки заныли. Челюсть свело. Я стиснул зубы и растянул губы в улыбке, надеясь, что она выглядит светской, а не голодной.       Я, должно быть, изменился в лице — на долю секунды, на мгновение, — потому что Рори вдруг нахмурилась и чуть отодвинулась. Не испуганно. Скорее, как отодвигаются от человека, у которого на пиджаке пятно, а он сам не знает. Она посмотрела на меня — пристальнее, чем раньше, — и в её серых глазах мелькнуло что-то новое. Вопрос. Как будто она тоже что-то почувствовала и не могла понять, что именно.       — Это Бонни и Рори, — сказала Елена, указывая на них, и её голос звучал откуда-то издалека, как сквозь воду. — Девочки, это Деймон, брат Стефана.       — Рори? — переспросил я, и голос, к моему удивлению, прозвучал ровно. — Сокращение?       — Аврора, — сказала она. Голос у неё был низкий, неожиданный для такой мелкой девчонки, с бархатными нотками, которые царапали слух. — Но мне больше нравится Рори.       — Аврора. Богиня утренней зари. — Я наклонил голову, разглядывая её. Она не отводила взгляд. — И тебе не кажется это немного претенциозным?       — Мне кажется, — она поставила чашку на блюдце с мягким стуком, — что мы не знакомы настолько, чтобы ты называл меня Авророй.       — А как насчёт «рыжая»?       — О, отлично. Сразу к физическим характеристикам. Прямо как в детском саду.       Бонни рядом с ней хмыкнула — невольно, кажется, сама удивилась. Рори отпила чай с таким видом, будто не она только что поставила на место вампира, который старше её прабабушки. Елена перевела дыхание. А я понял, что улыбаюсь — не фальшиво, не для манипуляции. По-настоящему.       — Чаю? — спросила Елена, и её голос всё ещё дрожал от напряжения. Она явно надеялась, что чай сгладит неловкость.       — С удовольствием, — сказал я и сел в кресло. Не потому, что хотел чая. Потому что это место было напротив Рори.       Стефан сел рядом с Еленой — слишком близко, слишком демонстративно. Я сделал вид, что не заметил. Кэролайн щебетала что-то про школу, про футбол, про то, что Тайлер опять подрался с каким-то парнем. Бонни молчала и смотрела в чашку, всё ещё нервная, всё ещё теребила кулон. Я чувствовал, как её пульс бьётся чаще, чем нужно, — она не знала, что я вампир, но её тело уже кричало об опасности. Бабушка, ведьмы, тёмные предчувствия — всё это крутилось у неё в голове, и я был частью этого вихря, даже если она сама не понимала как.       А Рори — Рори пила чай.       Она не смотрела на меня прямо, но я видел: она знает, где я нахожусь. Каждую секунду. Плечи развёрнуты, спина прямая, пальцы расслаблены на чашке. Если Бонни чувствовала опасность и нервничала, то Рори чувствовала её и держалась так, будто ничего не замечает. Это был осознанный контроль. Или глупость. Я пока не решил, что именно.       В какой-то момент Елена и Кэролайн вышли на кухню — за добавкой десерта, кажется. Стефан пошёл за ними, то ли помогать, то ли следить, чтобы я не оставался в комнате один. Бонни вышла в ванную. И мы остались вдвоём.       Тишина. Она пила чай. Я смотрел на её руки — на то, как пальцы обхватывают чашку, на костяшки, на веснушки, уходящие под рукав.       — Ты всегда так пристально разглядываешь незнакомых людей? — спросила она, не поднимая глаз.       — Только тех, кто называет меня незнакомцем.       — Мы знакомы меньше часа.       — И ты уже запомнилась.       Она подняла глаза. Серые, с зелёными крапинками, которые в свете лампы казались золотыми. На секунду — на одну секунду — она не отвела взгляд. Потом улыбнулась уголком губ.              — Ты подготовил эту фразу заранее?       — Импровизация.       — Тогда ты небезнадёжен.       Она вернулась к чаю. А я понял, что не дышал.       Вернулись остальные. Кэролайн принесла торт, который мы купили час назад, и начала резать его, комментируя форму кремовых роз. Елена села рядом со Стефаном, их колени соприкоснулись — я заметил, как брат напрягся. Бонни вернулась из ванной и снова принялась теребить кулон, но уже не так нервно — кажется, она немного успокоилась в моё отсутствие и теперь снова насторожилась.       Вечер катился к концу. Я почти не говорил — сидел в кресле, вертел в пальцах чашку с остывшим чаем и слушал. Кэролайн что-то рассказывала. Елена смеялась. Бонни вставила пару реплик — сухих, осторожных. Рори молчала, но её молчание не было пустым. Оно было… полным. Как будто она слушала не слова, а то, что под ними.       И когда мы уходили, и Кэролайн, послушная, как кукла, села за руль, я уже знал: эта рыжая — проблема. Я должен держаться от неё подальше. Забыть запах апельсинов и мёда. Сосредоточиться на гробнице, на Кэтрин, на том, чтобы испортить братишке жизнь. У меня есть план. У меня всегда есть план.       Но когда машина тронулась, я поймал себя на том, что смотрю в окно на дом Гилбертов — на освещённое окно гостиной, где она, наверное, всё ещё сидит с чашкой чая и улыбается своей едва заметной улыбкой. И я подумал: интересно, она спит с распущенными волосами или заплетает их на ночь?       Я сжал зубы. Уставился на дорогу. Приказал себе не думать о ней.       Не сработало.

Из дневника Деймона Сальваторе