3. Слёзы под ивой

      Октябрь в Хогвартсе наступил внезапно — вместе с первыми заморозками на окнах и листопадом, который устилал территорию замка золотым ковром. Воздух в Большом зале стал пахнуть тыквой и корицей, а потолок теперь отражал серое осеннее небо с низкими облаками.       — Я люблю осень, — сказала Марлин за завтраком, уплетая тыквенную кашу. — Дома мы каждый год собирали урожай. Мама пекла огромный пирог, а папа устраивал соревнования — кто быстрее сдует шляпу с пугала.       — А ты выигрывала? — спросила Лили.       — Ни разу, — без тени смущения призналась Марлин. — Зато весело!       Милисента улыбнулась в свою тарелку, но улыбка вышла бледной. Она плохо спала этой ночью — снился дом. Мама, которая кормит лунных тельцов. Папа, который пришёл с дежурства и греет руки о кружку с чаем. Вихрь, спящий в башмаке на лестнице.       — Ты чего такая грустная? — спросил Гидеон, плюхаясь на скамью рядом. — Скучаешь?       — Немного, — призналась Милисента.       — Это нормально, — сказал Фабиан, садясь напротив. — Молли говорит, что первый месяц самый трудный. А потом привыкаешь.       — Молли много чего говорит, — заметил Гидеон.       — Но она обычно права.       Милисента хотела ответить, но в этот момент за слизеринским столом раздался громкий, скучающий голос: — Смотрите, какая милота. Первокурсница скучает по мамочке.       Она подняла глаза. Люциус Малфой — бледный, с зализанными белыми волосами и наглой улыбкой — сидел на скамье напротив и смотрел прямо на неё.       Рядом с ним двое его приятелей — Рудольфус Лестрейндж, который на несколько лет старше, и Эван Розье — ухмыляясь захихикали.       — Оставьте её, — сказал кто-то из старшекурсников-слизеринцев, но без особой уверенности.       — А что такого? — Малфой пожал плечами. — Обычная рыдающая девочка из Гриффиндора. Их там много. Смелые, пока папа рядом.       Милисента почувствовала, как кровь бросилась в лицо. Бенджамин учил её не реагировать на провокации, а папа говорил, что лучший ответ — это молчание. Но внутри всё кипело.       — Не слушай его, — шепнула Лили, сжав её руку под столом.       — Он придурок, — добавила Марлин громче, чем следовало. Малфой услышал. Его узкое лицо исказилось в усмешке.       — МакКиннон, да? Торгуете мантиями? Я слышал, ваш отец не слишком преуспел в бизнесе. В отличие от моего.       Марлин побелела. Милисента почувствовала, как гнев поднимается из груди, но Гидеон положил руку на её плечо, удерживая на месте.       — Не сейчас, — тихо сказал он.       — Он этого ждёт.       — Если ему так хочется внимания, пусть идёт на квиддич, — буркнул Фабиан. — Там его враз поставят на место.       Но Милисента уже не слушала. Она смотрела на Малфоя, а он смотрел на неё — холодными, насмешливыми глазами. И когда ей показалось, что он сейчас скажет что-то ещё, он лишь отвернулся и что-то сказал Розье, после чего оба засмеялись.       Завтрак кончился. Милисента ела через силу и почти ничего не чувствовала.       Обида накапливалась весь день. На Трансфигурации она случайно превратила свою улитку не в чашку, а в подставку для яиц — в третий раз за неделю. МакГонагалл сделала замечание, мягкое, но всё равно неприятное. На Зельеварении Слизнорт похвалил зелье Лили, а её даже не заметил.       Но самое тяжёлое случилось после обеда.       Они шли по коридору на третий этаж — Милисента, Лили, Марлин и близнецы. Малфой с компанией вынырнули из-за поворота так внезапно, что Милисента налетела на него.       — Осторожнее, Вуд, — протянул он, разглядывая её с высоты своего роста. — У тебя что, проблемы со зрением? Или ты так хотела со мной познакомиться?       — Извините, — процедила Милисента , пытаясь обойти его. Но Малфой сделал шаг в сторону, перегораживая дорогу.       — Знаешь, что я слышал про твою семью? — сказал он негромко, чтобы слышали только свои. — Твоя мать — Бёрк. Старый род. А вышла замуж за Вуда, который даже не потрудился сохранить чистокровные связи. И теперь твой брат бегает по полю с метлой, как какой-то грязнокровный фанат.       — Заткнись, — сказала Марлин.       — А ты не лезь, МакКиннон. Я с ней разговариваю.       Милисента сжала кулаки. В голове зазвучал голос отца: «Вуды не отступают. Вуды не боятся». Но что делать, когда от тебя не отступают?       — Твоя мать, — продолжал Малфой, наклоняясь ближе, — вообще-то должна была выйти за моего дядю. Но предпочла какого-то мракоборца без родословной. Скажи, она не жалеет? Когда сидит в своей конуре с этими… животными?       Слово «животными» прозвучало как плевок.       Милисента почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Не гнев — что-то другое. Обида. И боль.       — Пошли, — услышала она свой голос. Тонкий, чужой.       — Что? Убегаешь? — Малфой засмеялся. — Смотрите, львица показала хвост!       — Милли, не уходи! — крикнул Гидеон, но она уже бежала.       Она не помнила, как выбралась из замка. Не помнила, как пересекла мост, как спустилась к озеру. В ушах стучало: «Грязнокровный фанат… Предпочла какого-то мракоборца… Животными…»       Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Она бежала, пока не увидела дерево.       Старая ива. Огромная, раскидистая, с ветвями, которые касались земли, образуя живой шатёр. Рядом с ней — маленькая покосившаяся избушка. Из трубы шёл дым.       Милисента нырнула под ивовые ветви, села на корни, обхватила колени руками и разрыдалась. Впервые за всё время в Хогвартсе. Она не плакала на платформе 9¾, когда прощалась с родителями. Не плакала в первый день, когда почувствовала, как сильно скучает по дому. Но сейчас — сейчас слёзы хлынули сами.       Ей было обидно за маму. За папу. За то, что какой-то наглый слизеринец смеет так говорить о её семье.       — Эй, — раздался голос у неё над головой. Грубый, но не злой. — Ты чего тут ревёшь?       Милисента подняла голову. Перед ней стояла огромная фигура — великан, которого она видела на станции в первый вечер. Хагрид. В руке он держал какой-то противень.       — Я… я не реву, — всхлипнула Вуд, вытирая лицо рукавом.       — Ну да, конечно, — Хагрид опустился на корточки — насколько это было возможно для его габаритов — и заглянул ей в лицо.       — Вон у тебя нос распух. Как у моего флоббер-червя, когда он злится. А глаза красные, как гребешок у феникса. Скажешь, не ревёшь?       Милисента шмыгнула носом и ничего не ответила.       — Ладно, не хочешь говорить — не говори, — вздохнул Хагрид. — Но мёрзнуть под ивой не дело. Пошли ко мне. Чаю попьём. С печеньями. Мои собаки не кусаются.       Он протянул ей руку — огромную, мозолистую, но Милисента вдруг поверила, что эта рука не причинит ей вреда. Она встала и пошла за Хагридом.       Избушка лесничего оказалась тесной, но уютной. В камине горел огонь, на столе дымилась кружка с чем-то травяным. А на старой подстилке у печки лежал… крошечный чёрный щенок. Огромные лапы, большие уши, которые он ещё не научился держать, и глаза-пуговки, которые смотрели на Милисенту с любопытством и полным отсутствием страха.       — Это Клык, — представил Хагрид, и голос его стал неожиданно нежным. — Мой щенок. Вот уже второй месяц живёт у меня. Растёт как на дрожжах, представляешь? Скоро станет большим. Очень большим.       Щенок поднял голову, несколько раз чихнул, а потом, виляя хвостом, который был непропорционально маленьким по сравнению с его туловищем, подполз к Милисенте и ткнулся мокрым носом в её ладонь.       — Привет, Клык, — прошептала Милисента, чувствуя, как тепло разливается по руке. — Ты ещё маленький, а уже такой добрый.       — Он не добрый, — засмеялся Хагрид. — Он просто хочет печенье. У него нюх на сладкое. Как у меня.       Клык подтвердил это утверждение, попытавшись залезть Милисенте на колени, но запутался в собственных лапах и кубарем покатился под стол. Милисента не удержалась и рассмеялась сквозь слёзы.       — Вот и хорошо, — сказал Хагрид, ставя перед ней огромную кружку и тарелку с печеньями, похожими на камни. — Смех — лучшее лекарство. Моя мама так говорила. Правда, она ещё говорила, что от смеха не умирают, а я вот знаю случай с одним гоблином, но это неважно. Ты ешь, не стесняйся. Мои печенья — они на вид страшные, а на вкус ничего. Главное — зуб не сломай. Милисента откусила кусочек. Печенье оказалось твёрдым, но вкусным — с имбирём и мёдом. Клык тут же попытался стащить кусочек у неё из рук, но был пойман за шкирку Хагридом и выдворён обратно на подстилку.       — Не мешай гостье, — строго сказал великан.       Щенок обиженно вздохнул и положил голову на лапы, но глаза его продолжали следить за каждым кусочком, который Милисента отправляла в рот       — Спасибо, — сказала Милисента.       — Не за что. — Хагрид сел напротив, и стул жалобно скрипнул. — Так что случилось? Кто обидел? Я этих слизеринцев знаю. Они вечно кого-нибудь цепляют. Особенно этот Малфой. Слишком умный для своих лет. И слишком мерзкий.       — Откуда вы знаете? — удивилась Милисента.       — А ты думаешь, я не вижу? — Хагрид хмыкнул. — Я тут двадцать лет работаю. Всякого насмотрелся. И мальчишек с большими ртами, и девчонок, которые прячут слёзы за дверями. Ты из Гриффиндора, да?       — Да.       — Я так и понял. Ты смелая. Плакать не стыдно, стыдно терпеть, когда это не нужно. — Он помолчал, а потом добавил: — А кто твои родители, если не секрет?       — Папа — мракоборец. Джозеф Вуд. Мама — магозоолог. Арабелла Вуд.       Хагрид замер. Его глаза расширились.       — Арабелла Вуд? Та самая Арабелла Вуд, что работала с Ньютом Саламандром? Что написала книгу «Мистические креатуры»? Что выхаживала венгерского хвосторога, когда все говорили, что это бесполезно?       Милисента кивнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам — но на этот раз других.       — Я её знаю! — воскликнул Хагрид. — То есть, не лично, но я читал её работы. И слышал о ней.       Она — великий человек! Говорят, у неё дома живёт фестрал. И акромантулы. И лунные тельцы…       — Да, — голос Милисенты окреп. — Вихрь — фестрал. Он спит в папином башмаке на лестнице. А Пятница — ехидна-альбинос — ходит по кухне и чихает в чай. Хагрид издал звук, похожий на восхищённый вздох великана.       — Ты… ты шутишь? Ехидна-альбинос? Это же редкость невероятная! Я слышал, их осталось всего несколько штук в мире! А фестралы… ты их видишь?       — Да, — сказала Милли. — С детства. Бабушка умерла когда мне было шесть.       Хагрид замолчал, и на его лице появилось выражение, которое Милисента не могла описать. Уважение, кажется.       — Твоя мама — замечательный человек, — сказал он наконец. — И ты, похоже, пошла в неё.       Он встал, подошёл к шкафу и достал что-то, завёрнутое в тряпицу. Развернул — и Милисента увидела яйцо. Огромное, золотистое, с блестящими чешуйками.       — Это драконье? — спросила она.       — Почти, — Хагрид улыбнулся. — Румынский длиннорог. Вылупится на следующей неделе.       Я его выхаживаю. Знаешь, как с ним сложно? Ему нужно тепло, особая температура, а ещё он кричит, если его неправильно переворачивать.       — Да, — сказала Милисента, и её лицо озарилось. — Мама говорила! Драконьи яйца нужно поворачивать два раза в день, но не больше, иначе эмбрион может застыть в неправильном положении. А температура должна быть ровно тридцать восемь и два, не выше, иначе скорлупа станет хрупкой.       Хагрид смотрел на неё с открытым ртом.       — Ты… ты правда знаешь?       — Мама учила. И я помогала ей с акромантулами.       — С акромантулами? — Хагрид почти подпрыгнул на месте. — У них же ядовитые жала! И ноги!       — Восемь, — кивнула Милисента. — Но их нужно правильно держать. За вторую пару ног снизу. Тогда они не агрессивничают.       Клык, который, кажется, понял, что его игнорируют, поднялся с подстилки, на цыпочках подошёл к Милисенте и положил голову ей на колени. Тяжелую такую, больше своей головы.       — Он тебя любит, — удивился Хагрид. — Обычно он всех кусает.       — Наверное, я пахну фестралами, — предположила Милисента, поглаживая щенка за ухом. — Или акромантулами. Или мамой.       — Или мамой, — повторил Хагрид задумчиво. — Знаешь, в этом что-то есть.       Разговор полился рекой. Хагрид рассказывал о своих животных — о том, как Клык однажды погнался за собственной хвостом и снёс полдома, о том, как он пытался высидеть драконье яйцо, когда был моложе, и едва не спалил свою хижину, о трёхглавом псе Пушке («только ты никому не говори, он в запретном коридоре, это секрет»).       Милисента рассказывала о доме — о фестралах, о лунных тельцах, о том, как мама лечит раненых сов и как Пятница однажды чихнула в зелье, которое папа варил для работы, и зелье стало розовым и начало петь.       Хагрид смеялся так, что стены дрожали, а Клык подвывал ему в такт. А Милисента смеялась вместе с ними.       — Знаешь, — сказал Хагрид, когда они умолкли, — ты всегда можешь прийти ко мне. Если обидно. Или просто так. Я тут один, а с тобой весело. И Клык тебя явно одобряет.       Щенок в подтверждение лизнул Милисенту в нос и устроился на её коленях, решив, видимо, что теперь это его законное место.       — Вы не один, — сказала Милисента. — У вас есть Клык.       — Клык — это пёс. А я про людей. — Хагрид налил ей ещё чаю. — С людьми сложнее.       — Согласна, — тихо сказала Милисента.       Она допила чай, съела ещё одно печенье, поделившись последним кусочком с Клыком, и пообещала Хагриду, что зайдёт снова. Скоро. С рассказом о том, вылупился ли румынский длиннорог.       Когда она вышла из избушки, солнце уже садилось. Озеро было золотым.       — Милли! — раздались голоса. Лили, Марлин, Гидеон и Фабиан бежали к ней по склону. Лили и Марлин — заплаканные, близнецы — злые.       — Ты где была? — крикнул Гидеон. — Мы обыскали весь замок!       — Мы волновались! — подхватила Марлин. — Что этот гад тебе сказал?       — Я у Хагрида была, — ответила Милисента. — Мы пили чай. С печеньями.       — С печеньями? — Фабиан опешил.       — Твёрдыми, как камни, — добавила Милисента. — Но вкусными.       — И кто такой Хагрид? — спросила Лили.       — Лесничий. И у него есть щенок. Клык. Огромный, но ещё маленький. И он меня облизал.       — Тебя облизал щенок? — Марлин перестала плакать.       — Да. И Хагрид дал мне чай. И мы говорили о драконьих яйцах.       — О драконьих яйцах, — повторил Фабиан. — С каждым днём ты становишься страннее, Милли.       — Это не я странная. Это мир вокруг.       Они обнимали её, что-то говорили, обещали проучить Малфоя, жаловались, что не нашли её раньше. А Милисента смотрела на башни замка, которые уже зажгли огни, и чувствовала: боль ушла.       Осталась только усталость. И странное, тёплое чувство — что мир не такой уж плохой. Что даже в самой глубокой обиде можно найти того, кто протянет руку. Хагрид протянул.       И Клык протянул — свою мокрую, тёплую, щенячью любовь.

***

      Декабрь в Хогвартс пришёл не один — он привёл с собой метели, которые выли за окнами башен так, что стены, казалось, дрожали. Первого декабря, когда Милисента проснулась и выглянула в окно, весь мир был белым. Озеро, лес, крыши замка, даже статуи на мосту — всё утонуло в пушистом, нетронутом снегу.       — Снег! — закричала Марлин, босиком выскакивая из кровати и прижимаясь носом к стеклу. — Снегопад! Первый снегопад!       — Закрой окно, холодно, — простонала Лили, натягивая одеяло на голову.       — Не закрою! Это же первый снег! Он волшебный!       — Вся магия волшебная, — пробормотала Милисента, но всё же подошла к окну.       Озеро замёрзло — это она заметила сразу. Лёд был толстым, серовато-голубым, и на нём уже кто-то начертил палочкой огромную снежинку. Наверное, старшекурсники ночью выбрались.       — Хочешь, после завтрака слепим снеговика? — спросила Марлин.       — Мне на Защиту идти, — вздохнула Милисента.       — А после Защиты?       — После Защиты — библиотека.       — Ты невыносима.       — Знаю.       Они засмеялись, и Милли почувствовала, как внутри разливается тепло, не связанное с камином. Зима в Хогвартсе — это было что-то особенное. Даже через стекло чувствовалась магия.       Первая неделя декабря выдалась морозной. Дышать на улице было больно, но Милисента всё равно старалась гулять хотя бы полчаса в день — мама говорила, что свежий воздух полезен для мозга, а перед экзаменами особенно.       — Твоя мама права, — сказал Хагрид, когда она заглянула к нему в гости в четверг. — Я вот без воздуха жить не могу. И Клык тоже. Правда, Клык?       Щенок, который за два месяца вырос вдвое и теперь едва помещался на пороге, радостно гавкнул и попытался лизнуть Милисенту в лицо. Она увернулась.       — Клык, ты не маленький, — вздохнула она.       — А он не знает, — улыбнулся Хагрид. — Для него ты всё та же. Маленькая девочка с печеньями.       — У меня не было печенья.       — Он не разбирается.       Они пили чай, смотрели, как за окном кружатся снежинки, и Хагрид рассказывал о том, как он однажды заблудился в Запретном лесу во время бурана и его спасли кентавры.       — Они тогда надо мной смеялись, — говорил он, помешивая свой чай. — Говорят, «Хагрид, ты великан, тебя даже сквозь пургу видно». А я говорю: «А вы меня не видите, вы меня слышите — я громко дышу». И они засмеялись. Кентавры вообще редко смеются, знаешь? Это событие.       Милисента слушала, поглаживая Клыка за ухом, и думала о том, как хорошо вот так — сидеть в тёплой избушке, пить чай с печеньями и слушать истории. Как дома. Только вместо Вихря — Клык, вместо мамы — Хагрид.       На прощание лесничий дал ей большой кусок пирога с мясом.       — Ешь, — сказал он. — Ты слишком худая для зимы. Замёрзнешь.       — Я не замёрзну, — возразила Милисента.       — Замёрзнешь. Я в магическом климате разбираюсь.       Она не спорила. Взяла пирог и ушла, чувствуя за спиной взгляд Хагрида и счастливое поскуливание Клыка, который уже знал: когда Милисента уходит, она обязательно вернётся.       К середине декабря замок начали украшать.       Это было отдельное волшебство. Милисента каждый день замечала что-то новое: то в одной башне появлялись ледяные сосульки, которые не таяли даже у камина, то в другом коридоре вырастали живые еловые гирлянды, которые перешёптывались между собой, когда никого не было рядом.       — Они говорят о погоде, — сказал однажды Римус, проходя мимо такой гирлянды. — Я слышал.       — Ты понимаешь еловый язык? — удивился Джеймс.       — Это не язык, это… ощущение.       — Ты странный, Люпин.       — Знаю.       Большой зал украсили в одно утро. Милисента пришла на завтрак и ахнула: дюжины ёлок, живых, пахнущих хвоей и морозом, стояли вдоль стен. На них висели золотые шары, серебряные нити и маленькие свечи, которые горели ровным, тёплым светом, не оплавляя ветки. А над преподавательским столом парила огромная снежинка, вырезанная из чистого хрусталя, и бросала радужные зайчики на лица учеников.       — Это невероятно, — прошептала Лили.       — Это Хогвартс, — ответила Милисента.       Потолок сегодня изображал снегопад. Хлопья падали медленно, кружились над их головами и исчезали в дюйме от макушек, не касаясь никого. Марлин пыталась поймать один языком, но снежинка ускользнула.       — Ничего, — сказала она. — Я ещё наловчусь.       — Ты умудряешься найти приключения даже за завтраком, — заметил Фабиан.       — Это талант.       — Или глупость.       — Не будь занудой.       Вторую неделю декабря Милисента почти не видела Хагрида — началась сессия, и времени на прогулки почти не оставалось. Она сидела в библиотеке с Лили и Марлин, учила превращение ёжиков в подушечки для булавок и никак не могла запомнить, почему у русалок три стадии развития, а не две.       — Потому что они хитрые, — сказал Римус, который сидел за соседним столом. — Это я тебе как человек, который читает всё подряд, говорю.       — Ты читаешь про русалок?       — Я читаю всё. Но про русалок особенно интересно. У них, знаешь, своя культура. Они не любят, когда их называют «рыболюдьми». Это оскорбительно.       — Спасибо, Римус, — вздохнула Милисента. — Теперь я буду знать, как случайно не оскорбить русалку на экзамене.       — Всегда пожалуйста.       Она уткнулась в конспекты, но краем глаза заметила, как Лили посмотрела на Римуса с любопытством. Девочка хотела что-то спросить, но передумала.       Библиотека была почти пустой — все готовились к экзаменам кто где. В углу спала Марлин, положив голову на учебник по Зельеварению. На её щеке отпечаталась буква «О» — «Отлично». Символично.       — Не буди её, — шепнула Милисента Лили. — Пусть спит. Ей снится, наверное, что она получила «Превосходно».       — Или что она поймала снитч.       — Или что она выиграла чемпионат мира по квиддичу.       — Вы надо мной смеётесь, — пробормотала Марлин, не открывая глаз. — А я не сплю. Я думаю.       — О чём? — спросила Милисента.       — О том, как хочу есть.       Лили закатила глаза. Милисента улыбнулась.       Третья неделя декабря выдалась особенно снежной. Метель бушевала три дня подряд, и ученикам запретили выходить на территорию — слишком опасно. Милисента сидела у окна в гостиной, смотрела на белое месиво за стеклом и считала минуты до того момента, когда можно будет навестить Хагрида.       — Он не замёрзнет? — спросила она у Бенджамина, который зашёл проведать её после ужина.       — Хагрид? — брат удивился. — Он же великан. Ему, наверное, даже тепло.       — А Клык?       — Клык — это собака. Собаки не мёрзнут. У них шерсть.       — Щенячья.       — Щенячья — это тоже шерсть.       Милисента вздохнула. Бенджамин положил руку ей на плечо.       — Ты слишком переживаешь, сестрёнка. Они справятся. А завтра, если метель прекратится, сходишь к ним.       Метель прекратилась на следующий день к вечеру. Милисента, накинув мантию и шарф (мамин, связанный из шерсти лунного тельца — невероятно тёплый), выбежала из замка.       Снег скрипел под ногами. Луна светила так ярко, что можно было читать. Или искать дорогу к избушке лесничего.       — Хагрид! — крикнула Милисента, подходя к двери. — Это я!       Дверь открылась почти мгновенно. Хагрид стоял на пороге, закутанный в несколько слоёв одеял и с Клыком на руках — щенок, который уже весил, наверное, килограммов тридцать, висел на руках великана как мешок с картошкой.       — Милли! — обрадовался Хагрид. — А я думал, ты не придёшь!       — Метель была.       — Я знаю. Я волновался.       — Я тоже волновалась. — Милисента вошла в избушку и сразу почувствовала знакомый запах — дым, имбирное печенье, собака. — Вы не замёрзли?       — Мы-то? — Хагрид хмыкнул. — Мы крепкие. Правда, Клык всю неделю пытался спать на мне. Говорит, так теплее.       — Он не умеет говорить.       — Смысл я понял.       Клык, увидев Милисенту, спрыгнул с рук Хагрида и подбежал к ней, виляя хвостом так сильно, что задел стул, и тот опрокинулся.       — Клык, осторожнее, — сказала Милисента, но щенок уже лизал её щёку и пытался уместиться на коленях.       — А вот дрова у меня кончились, — сказал Хагрид, указывая на пустую корзину у печи.       — Сходил бы в лес, да темно уже.       — Я помогу, — вызвалась Милисента.       — Ты что? Силёнок не хватит.       — У меня палочка есть. И заклинание я учила. «Вингардиум Левиоса».       Хагрид посмотрел на неё с сомнением, но кивнул.       — Ладно. Только не улети сама. Они вышли вдвоём. Клык остался в избушке — он уснул прямо на полу, раскинув лапы в разные стороны, и посапывал так громко, что стены дрожали.       В лесу было тихо. Снег искрился под луной, и казалось, что Милисента попала в другую реальность — в сказку, где нет уроков, экзаменов и Малфоев.       — Вот, — сказал Хагрид, показывая на поленницу у старого дуба. — Бери, сколько унесёшь. Милисента взмахнула палочкой. Полено поднялось в воздух, покачнулось и поплыло к избушке, как пьяная пчела.       — Работает, — улыбнулся Хагрид.       — Не идеально, но работает. Они натаскали дров на три дня. Милисента даже вспотела, несмотря на мороз.       — Спасибо, — сказал Хагрид, когда они вернулись. — Ты хорошая девочка, Милли. Я тобой горжусь.       — Вы мной гордитесь? — удивилась она.       — А что, кто-то ещё должен? Я вот считаю, что каждый, кто видит фестралов и не боится им помогать, — достоин уважения. Даже если он первокурсница. Милисента смутилась, уткнулась в кружку с чаем и не нашлась, что ответить.       Сочельник в Хогвартсе был особенным.       Милисента проснулась оттого, что кто-то тихонько пел под окном. Она подошла к стеклу и увидела группу старшекурсников, которые брели по сугробам с фонарями и тянули рождественский гимн на старом наречии. Слова были непонятными, но мелодия — тягучей, как мёд.       — Красиво, — сказала Лили, которая тоже проснулась и стояла рядом.       — Что это за язык? — спросила Милисента.       — Не знаю. Но звучит… как будто из прошлого. Они стояли у окна, пока гимн не стих вдалеке. Марлин спала, зарывшись лицом в подушку, и не слышала ничего.       — Сегодня Рождество, — сказала Лили. — Первое в моей жизни. Волшебное.       — У нас дома тоже волшебное, — ответила Милисента э. — Но здесь… по-другому.       — Как?       — Более… магически, что ли. Хотя магия — она везде. Лили улыбнулась.       — Ты философ, Вуд.       — Нет, просто у меня мама магозоолог. Они все такие. В гостиной Гриффиндора Рождество было в каждом углу. Ёлка выросла до потолка — живая, пушистая, с корнями, уходящими прямо в каменный пол, хотя никто не мог объяснить, как она там оказалась. На ветках висели сладости, которые сами собой срывались и падали в руки проходящим ученикам. Милисента поймала шоколадного чертенка, который укусил её за палец, прежде чем она успела его съесть.       — Сладкое мстит, — заметил проходивший мимо Бенджамин. — Я тебя предупреждал.       — Ты ничего не предупреждал.       — А должен был.       Завтрак в сочельник был королевским. Индейка, запечённая с яблоками и клюквенным соусом, горы жареного картофеля, каштановый суп — всё то, что Милисента любила, но в тройном размере. На десерт подали пудинг с сюрпризами. Милисента досталась маленькая серебряная подкова на счастье.       — Осторожнее с удачей, — сказал Римус, сидевший напротив.       — Она иногда кусается.       — Ты сегодня подозрительно весел, — заметила Милисента.       — Рождество. Даже мне можно расслабиться.       Она хотела спросить, что значит «даже мне», но передумала. Не время.       Вечером они собрались в гостиной. Джеймс притащил караоке-заклинание — кристалл, который, если его активировать, начинал петь голосами тех, кто был в комнате, сводя их в нестройный хор.       — Это ужасно, — сказал Сириус, когда кристалл затянул его же жалобным фальцетом. — Убери это.       — Не убери! — заорали близнецы хором. — Пусть поёт!       Милисента сидела на подоконнике, смотрела на звёзды и слушала, как Марлин и Лили поют рождественскую песню на два голоса — Лили выводила мелодию тонко и чисто, Марлин подхватывала басом, и это звучало странно, но красиво.       — Ты не поёшь? — спросил Римус, садясь рядом.       — У меня нет слуха.       — Это лечится.       — Не за один вечер.       Они помолчали. Внизу, в гостиной, кто-то запустил фейерверк, и золотые искры взлетели к потолку, рассыпаясь дождём.       — Ты получила подарки? — спросил Римус.       — Завтра утром.       — А что хочешь?       — Не знаю. Чтобы мама была рядом. Чтобы папа не работал в праздники. Чтобы Вихрь не спал в башмаке — у него же спина заболеет.       — У фестралов не болит спина от башмаков, — серьёзно сказал Римус. — Я читал. Милисента рассмеялась.       — Ты читал про фестралов?       — Я читал всё. Ты забыла?       — Не забыла.       В гостиной начали гасить свечи — кто-то из старост решил, что пора спать. Милисента спрыгнула с подоконника.       — Спокойной ночи, Римус.       — Спокойной ночи, Милисента.       Она пошла в спальню, но задержалась у двери, глядя, как мальчишки поднимаются по лестнице на свои кровати. Джеймс и Сириус толкались, Петтигрю что-то жевал на ходу, а Римус шёл последним, с книгой под мышкой.       — Спокойной ночи, — сказала она снова, тихо, так, чтобы никто не услышал. И закрыла дверь.       Рождественское утро началось с того, что Милисента открыла глаза и увидела гору подарков у своей кровати.       — Это магия, — ахнула Марлин.       — Они сами прилетели ночью!       — Совы принесли, — поправила       Лили, которая уже разворачивала свой свёрток. — Но да, похоже на магию. Милисента начала с самого маленького пакета — от Бенджамина. Внутри лежала карта Хогвартса, нарисованная от руки, с пометками: «Здесь не ходить — там Пивз», «Этот коридор надо перебегать быстро, иначе портрет начнёт читать нотации», «Тайный проход в кухню — нажми на камень в виде жабы». Внизу было приписано: «Слушайся старших. Но не меня».       — Он умеет рисовать? — удивилась Лили.       — Не знала, — честно ответила Милисента.       Следующим был пакет от родителей. Мама положила новую книгу по магическим существам — с автографом автора (Ньют Саламандр, не изменяя своих привычек, таскается с животными, жив, здоров и передаёт привет). Папа — набор мракоборских карточек с самыми опасными тёмными существами.       — «Только не показывай их на уроках», — прочитала Милисента вслух с записки. — «А то учителя подумают, что я тебя плохо воспитываю».       — У твоего папы чувство юмора, — заметила Марлин.       — Скрытое, — кивнула Милисента.       От Молли Уизли пришёл огромный вязаный шарф — алый с золотом, с вышитыми буквами «Гриффиндор» и маленьким львом на конце.       — Она сама связала? — спросила Лили с восхищением.       — Она всё сама вяжет, — сказал Гидеон, который заглянул в дверь женской спальни (и получил от Марлин подушкой в лицо). — И штопает. И готовит. И командует. Молли — это сила природы.       — Не заходи к нам, — рявкнула Марлин.       — Я только передать, что завтрак через час, — обиделся Гидеон и исчез.       От Хагрида пришёл большой мешок с имбирными печеньями — на этот раз мягкими, не как камни.       И записка: «Клык помогал. Он вылил пару ложек теста. Но я убрал ту часть, где была шерсть. Вкусного Рождества!»       — У тебя странные друзья, — сказала Лили.       — У меня лучшие друзья, — ответила Милисента. Последний подарок был от девочек — Лили и Марлин вместе купили ей шкатулку для писем, с выгравированным на крышке фестралом.       — Мы сами придумали рисунок, — сказала Марлин смущённо. — Лили нарисовала, я заказала.       — Я не знала, как выглядит фестрал, — призналась Лили. — Поэтому он получился… не очень. Фестрал на крышке был худым, с крыльями нетопыря и грустными глазами. Совсем не похожим на Вихря. Но Милисенте он показался прекрасным.       — Самый лучший подарок, — сказала она.       — Ты плачешь? — испугалась Марлин.       — Нет. У меня снежинка в глаз попала.       В комнате не было снежинок. Но никто не стал спорить.       Рождественский ужин в Большом зале был грандиознее, чем Милисента могла себе представить. Столы ломились от еды, в воздухе пахло имбирём и корицей, а над головой парили живые феи — те самые, о которых рассказывал Бенджамин. Они не кусались, но нервничали, поэтому директор Дамблдор попросил всех вести себя тихо.       — Фей легко напугать, — объяснил он. — А напуганная фея может устроить погром. Кто-то чихнул — феи взвились и начали носиться по залу, роняя искры. Профессор Флитвик ловил их с помощью заклинания, напоминающего сачок. Зрелище было забавным.       — Я запомню это Рождество навсегда, — сказала Лили, глядя, как Флитвик гоняется за особенно юркой феей.       — Ты станешь старостой. И будешь вспоминать, как бегала твоя деканша за феями по всему залу.       — Не напоминай.       К девяти часам вечера все разошлись по спальням. Милисента стояла у окна в гостиной — одна. Снег падал за стеклом, укутывая замок в белое одеяло.       — Не спишь? — раздался голос. Римус. В руке — книга, как всегда.       — Не могу уснуть.       — Я тоже.       Он сел в кресло напротив, положил книгу на колени, но не открыл.       — Спасибо, — сказал он вдруг.       — За что?       — За то, что ты есть.       Милисента улыбнулась.       — Это я должна тебе сказать.       — Скажем ничья.       Они помолчали. Снег всё падал. Где-то в башне Когтеврана заиграла музыка — тихая, печальная. Кто-то играл на флейте.       — Знаешь, — сказал Римус, — я боялся, что здесь мне не понравится. Что все будут… не такими.       — А стали?       — Лучше.       Он ушёл через полчаса — на цыпочках, чтобы не разбудить портреты. Милисента осталась одна. Она подошла к окну, коснулась пальцами холодного стекла и прошептала:       — С Рождеством, Хогвартс.       Замок не ответил. Но Милисента показалось — или стены чуть потеплели.       В последний день перед отъездом домой Милисента забежала попрощаться с Хагридом.       — Я на неделю, — сказала она. — Может, на две.       — Мы будем скучать, — вздохнул Хагрид. — Правда, Клык? Клык, который теперь был размером с небольшую лошадь, радостно гавкнул и попытался залезть на колени к Милисенте. У него ничего не вышло, но он не расстроился.       — Пиши мне, — сказал Хагрид. — И маме передавай привет. Арабелле. Скажи, что я её работы читал. Все до одной.       — Передам, — пообещала Милисента.       Она погладила Клыка по голове, обняла Хагрида (насколько это вообще было возможно) и пошла к замку.       Снег хрустел под ногами. Луна светила ярко.       — Счастливого Рождества, — сказала она в темноту.       И тишина ответила.