4. Снег в Вересковом Утёсе

      Хогвартс-экспресс мчался на север, увозя Милисенту от замка, к которому она уже успела привыкнуть. За окном мелькали заснеженные поля, леса и деревушки — всё белое-белое, как будто кто-то раскрасил мир одной краской.       — Скучаешь уже? — спросил Бенджамин, сидя напротив. Они ехали вдвоём — близнецы Пруэтт остались в Хогвартсе («Молли всё равно не разрешит нам шалить, лучше уж здесь, с Джеймсом и Мародерами»), Лили и Марлин разъехались по домам ещё утром. В купе было тихо, только колёса стучали в такт.       — Ещё нет, — ответила Милисента. — Но я знаю, что буду.       — Это нормально. — Бенджамин откинулся на сиденье. — У тебя теперь два дома. Привыкай.       Она улыбнулась. Брат выглядел уставшим — под глазами залегли тени, волосы были взлохмачены больше обычного. Последняя неделя перед каникулами выдалась тяжёлой: экзамены, тренировки по квиддичу, какая-то дуэль с Сириусом Блэком («он начал, я только закончил»).       — Ты как? — спросила Милисента.       — Живой, — усмехнулся Бенджамин. — Мама с папой, наверное, уже заждались. Я написал им, что мы приедем к вечеру.       — Папа обещал встретить.       — Папа всегда обещает. Вопрос — будет ли он на дежурстве.       Бенджамин оказался прав. На платформе их встречала мама — одна, в длинном зелёном пальто и пушистом берете, из-под которого выбивались светлые, чуть волнистые волосы, точно такие же, как у Милисенты.       — Дети мои! — Арабелла раскинула руки, и они с Бенджамином одновременно шагнули в объятия. Мама пахла домом — сушёными травами, мёдом и чем-то звериным, тёплым.       — Соскучилась! Жутко!       — А папа? — спросил Бенджамин, оглядываясь.       — На дежурстве, — вздохнула Арабелла. — Но обещал быть к ужину. Обещал дважды — я заставила его дать Непреложный обет. Шучу. Но чуть не заставила.       Она взяла их чемоданы лёгким движением палочки, и они поплыли по воздуху следом. Выход с платформы 9¾, Кингс-Кросс, холодный лондонский воздух, и вот они уже аппарируют в поместье «Вересковый Утёс».       Дом встретил Милисенту запахом имбирных лепёшек и камина.       Она вошла в прихожую и замерла. Всё было по-старому: папин башмак у лестницы (внутри       — Вихрь, фестрал, который даже не проснулся), на перилах стеклянный шар с искорками, на кухонном столе — Пятница, ехидна-альбинос, которая важно расхаживала между маслёнками и смотрела на Милисенту с видом королевы.       — Пятница! — Милисента подхватила ехидну на руки. Та чихнула — не чернилами, на этот раз просто так, от радости. — Ты выросла!       — Выросла и обнаглела, — сказала Арабелла из кухни. — На прошлой неделе стащила кусок пирога прямо из-под носа у папы. Он даже не заметил. А когда понял, решил, что сам съел.       — Так папа мог сам съесть, — заметил Бенджамин, вешая мантию на крючок.       — Папа не ест пироги с малиной. Он их терпеть не может. А малиновое варенье было на пироге. Кто, по-твоему, его съел?       — Пятница?       — Пятница. И она не подавилась, что странно, потому что в пироге были косточки. Милисента засмеялась. Она обожала Пятницу, несмотря на её привычки, и сейчас, держа ехидну на руках, чувствовала, как напряжение последних недель отпускает. Дома было хорошо. Дома было тепло.       — Иди разбирай вещи, — сказала мама. — А я пока доготовлю ужин. Папа придёт с минуты на минуту.       — Или с часу на час, — пробормотал Бенджамин, поднимаясь по лестнице. Милисента пошла за ним. Вихрь в башмаке приоткрыл один глаз, посмотрел на неё, вздохнул и снова уснул.       — Ты стал ленивым, — сказала Милисента фестралу.       — Он всегда был ленивым, — ответил Бенджамин из-за угла. — Просто раньше ты этого не замечала.       Комната Милисенты оказалась такой же, какой она её оставила. Кровать застелена, на подоконнике сидит сова — та самая, перламутровая, которая принесла письмо из Хогвартса. На столе — стопка книг по магическим существам, которые мама, видимо, отложила для неё.       — Привет, — сказала Милисента сове. Та наклонила голову и мудро моргнула.       Она разобрала чемодан, повесила школьную мантию в шкаф, положила учебники на полку. Палочку оставила на тумбочке — рядом с кроватью, чтобы всегда была под рукой.       — Милисента! — раздался снизу папин голос. — Я дома!       Она сбежала по лестнице быстрее, чем когда-либо. Джозеф Вуд стоял в прихожей, всё ещё в мантии мракоборца, с серебряной пряжкой на груди и знаком Отдела магического правопорядка на рукаве. Он был уставшим — под глазами залегли тени, щетина на подбородке стала длиннее обычного, — но когда он увидел дочь, его лицо расплылось в улыбке.       — Папа! — Милисента повисла у него на шее.       — Моя девочка, — он обнял её, стиснул так, что затрещали кости.       — Скучал. Жутко.       — Ты говоришь как мама.       — Учится у лучших.       Они стояли в прихожей, обнявшись, пока Бенджамин спускался сверху.       — Отец, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Ты опять без цветов.       — А ты опять без девушки, — парировал Джозеф, отпуская Милисенту. — Когда уже привезёшь кого-нибудь знакомиться?       — Пап, мне пятнадцать.       — И что? Я в пятнадцать уже знал, что твоя мама — та самая.       — Ты мне рассказывал. Сто раз.       — Расскажу сто первый. За ужином. — Джозеф подмигнул Милисенте. — Идёмте, Арабелла уже накрывает. Говорит, что у нас есть новости.       — Какие новости? — спросил Бенджамин.       — Узнаешь.       Ужин был именно таким, каким Милисента его помнила: жаркое с картофелем, маринованные грибы (мамина гордость), свежий хлеб с маслом и, конечно, имбирные лепёшки. Пятница расхаживала по столу, выпрашивая кусочки, а Вихрь, проснувшись, примостился у камина и смотрел на огонь с философским видом.       — Так какие новости? — спросил Бенджамин, накладывая себе вторую порцию.       Мама и папа переглянулись. Арабелла улыбнулась, положила вилку и коснулась своего живота.       — Милисента, Бенджамин, — сказала она тихо, — у вас будет брат или сестра. За столом повисла тишина.       — Что? — выдохнул Бенджамин.       — Я беременна, — повторила Арабелла. — Уже месяц. Милисента смотрела на маму, не веря своим ушам. На её животе, ещё незаметном под платьем, росла новая жизнь. Ещё одна маленькая Вуд.       — Когда? — спросила она.       — В ноябре, — ответил Джозеф.       — В самый разгар дождей.       — Вы шутите? — Бенджамин всё ещё не мог поверить.       — Нет, — улыбнулась Арабелла. — И я очень надеюсь, что вы будете рады. Милисента вскочила, оббежала стол и обняла маму.       — Я рада. Я очень рада.       — И я, — добавил Бенджамин, но с некоторым сомнением в голосе.       — Что такое? — спросил Джозеф. — Боишься, что новый ребёнок будет умнее тебя?       — Он уже будет умнее меня, — вздохнул Бенджамин. — Это же Вуд.       Все засмеялись. Вихрь, потревоженный шумом, фыркнул и перевернулся на другой бок. Пятница стащила с тарелки Бенджамина кусок хлеба и с чувством выполненного долга удалилась на подоконник.       — Мы ещё не придумали имя, — сказала Арабелла. — Но время есть.       — Если это будет мальчик — назовём Кормаком, — предложил Джозеф.       — Нет, — хором ответили дети.       — Почему?       — Потому что у нас уже есть один Кормак в семье, — сказала Милисента. — И папа, ты себя слышал? «Кормак Вуд-младший»? Его будут дразнить.       — Кто будет дразнить? Я их быстро отучу.       — Джозеф, — мягко сказала Арабелла. — Ты мракоборец, а не школьный хулиган.       — Я буду и тем, и другим. Если потребуется.       Бенджамин закатил глаза, но улыбнулся. Он был рад. Просто не сразу понял.       После ужина, когда посуда была вымыта магией, а Милисента с Бенджамином сидели в гостиной у камина, раздался звонок в дверь. Не обычный звонок — магический, с трелью, означавшей, что пришла посылка.       — Я открою, — сказал Джозеф и вышел в прихожую. Он вернулся с корзиной — плетёной, обитой изнутри мягкой тканью, из-под которой доносилось тихое мурлыканье. Не мяуканье — именно мурлыканье, низкое, вибрирующее, словно внутри работал маленький моторчик.       — Это вам, — сказал он, ставя корзину перед Милисентой. — От нас с мамой. Рождественский подарок. Решили отдать сегодня, чтобы вы успели привыкнуть до праздников.       — Что там? — спросил Бенджамин, наклоняясь.       — Открой, — кивнула Арабелла. Милисента осторожно откинула край ткани.       Из корзины на неё смотрели два огромных янтарных глаза. В них было что-то нечеловеческое — не звериное, нет. Понимающее. Оценивающее. Словно существо внутри корзины уже всё про неё знало и решало, стоит ли иметь с ней дело.       А потом из корзины выбрался он.       Кот. Но не совсем кот. Он был размером с крупного подростка-кота, с густой шерстью цвета воронова крыла — чёрной с синеватым отливом на солнце. Уши — чуть длиннее, чем у обычных кошек, с кисточками на концах, как у рыси. Хвост — пушистый, но необычно подвижный, словно жил своей собственной жизнью. А глаза — янтарные, с вертикальными зрачками, которые сузились, когда он осмотрел комнату, и расширились, когда он посмотрел на Милисенту.       — Это Жмыр? — спросил Бенджамин с уважением в голосе.       — Наполовину, — ответил Джозеф. — Чистокровный низзл с материнской стороны. Отец — обычный кот, но с очень хорошей родословной.       — Низзлы — это те, которые чувствуют нечестных людей? — Милисента протянула руку, и кот осторожно, словно проверяя, понюхал её пальцы.       — Они не просто чувствуют, — сказала Арабелла. — Они знают. Низзлы — магические существа, обладающие невероятным интеллектом и интуицией. Их использовали в Мунго для диагностики — они могли определить, врёт пациент или нет.       А этот мальчик, — она кивнула на кота, — наполовину низзл. В нём течёт кровь волшебного существа, а значит, он унаследовал лучшие качества: ум, преданность и эту странную способность — чувствовать ложь.       Кот, словно поняв, что речь идёт о нём, гордо поднял голову. Потом лизнул Милисентину руку — шершавым, тёплым языком — и прыгнул ей на колени.       Он был тяжёлым. И очень тёплым.       — Он выбрал тебя, — сказал Джозеф. — Низзлы не ошибаются. — Как его зовут? — спросила Милисента, поглаживая кота за ухом. Тот замурлыкал — громко, раскатисто, и в этом мурлыканье чувствовалась сила.       — Мы не дали ему имени, — сказала Арабелла. — Решили, что ты придумаешь сама. Но он уже знает, что его будут как-то звать. Низзлы понимают человеческую речь. Не так, как люди, но смысл улавливают.       Милисента задумалась. Кот смотрел на неё янтарными глазами, и в них читалось спокойствие. И терпение. И какая-то древняя мудрость.       — Шериф, — сказала она наконец.       — Шериф? — Бенджамин поднял бровь. — Как страж порядка?       — Он чувствует нечестных людей, — пояснила Милисента. — Как отец. Как настоящий мракоборец, только в кошачьем обличье. И он будет следить за порядком. В нашей комнате. В школе.       Кот — Шериф — моргнул. Дважды. Медленно. Это показалось Милисенте знаком согласия.       — Шериф, — повторила она. — Добро пожаловать в семью. Шериф спрыгнул с её колен, обошёл комнату по периметру, обнюхал углы, заглянул под диван, подозрительно посмотрел на Вихря (фестрал даже не проснулся) и, убедившись, что территория безопасна, вернулся к Милисенте и устроился у её ног.       — Он теперь твоя тень, — заметил Бенджамин. — Будет ходить за тобой везде.       — Даже в туалет? — спросила Милисента с улыбкой.       — Низзлы — тактичные существа, — сказала Арабелла. — Он будет ждать за дверью. Джозеф добавил, подмигнув:       — Но если ты задержишься, он может начать мяукать. Или взламывать замок. Говорят, низзлы обучаемы.       — Ты серьёзно? — спросила Милисента.       — Нет. Но проверить стоит.       На следующее утро Милисента проснулась от того, что на груди у неё кто-то лежал. Тяжёлый, тёплый, мурлыкающий. Шериф.       Он открыл глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — и посмотрел на неё. В его взгляде было всё: «ты не спишь?», «я голоден», «я тут главный» и «ты мне нравишься, человек».       — Ты буйный, — сказала Милисента, садясь. Шериф спрыгнул с кровати и направился к двери. Открывать он не умел, поэтому просто сел и уставился на ручку. Значение было ясным: «открой, я сказал».       Внизу уже гремела посудой мама. Милисента оделась, взяла Шерифа на руки — он дал себя нести, но с таким видом, будто делал огромное одолжение — и спустилась в кухню.       Арабелла стояла у плиты, помешивая кашу. Рядом с ней на стуле сидела Пятница, которая с подозрением косилась на нового обитателя дома. Ехидна вытянула шею, принюхалась и чихнула — не чернилами, на этот раз просто так, от волнения.       — Пятница, знакомься, — сказала Милисента. — Это Шериф. Он кот. Не ехидна, не пугайся. Шериф посмотрел на Пятницу сверху вниз — потому что Милисента всё ещё держала его на руках — и фыркнул. Не агрессивно, а скорее с любопытством. Пятница зашипела.       Кот спокойно спрыгнул на пол, подошёл к ехидне и осторожно, одному ему ведомым жестом, понюхал её. Пятница чихнула снова. Шериф чихнул в ответ.       — Они поладили, — удивилась Арабелла.       — Или договорились о нейтралитете, — заметила Милисента.       Шериф повернулся к ней, моргнул дважды и направился к миске, которую мама уже поставила на пол. Он поел аккуратно, не торопясь, а потом умылся с таким достоинством, будто совершал священный ритуал.       — Ты воспитала кота, — сказал Бенджамин, входя в кухню. — Поздравляю.       — Кот воспитал себя сам, — ответила Милисента. — Он низзл. Они такие.       Шериф, услышав своё имя, поднял голову, посмотрел на Бенджамина, и старшему Вуду показалось — кот его оценивает?       — Он что, смотрит на меня? — спросил Бенджамин.       — Он всегда на всех смотрит, — улыбнулась Арабелла. — Это его работа.       — Какая работа?       — Оценивать. И судить.       — И к какому выводу он пришёл? — поинтересовался Бенджамин, садясь за стол. Шериф моргнул один раз. Медленно. И отвернулся.       — Он тебя не одобряет, — перевела Милисента.       — С чего ты взяла?       — Он отвернулся. Если бы одобрял, он бы продолжил смотреть.       — Это бред.       — Это низзлы.       Бенджамин вздохнул и потянулся за кашей. Шериф тем временем запрыгнул на подоконник и уставился в окно, словно высматривая нарушителей порядка на заснеженном участке.       — Он будет следить за домом, — сказал Джозеф, спускаясь по лестнице. — Пока меня нет. Я спокоен.       — Ты серьёзно? — спросила Милисента.       — Коты-низзлы — отличные сторожевые животные. Они чувствуют злые намерения за версту. А этот ещё и наполовину обычный кот, так что он знает, как затаиться и напасть внезапно.       — Он похож на шпиона, — заметил Бенджамин.       — Он похож на мракоборца, — поправил Джозеф с гордостью. — Как я.       Шериф обернулся, посмотрел на Джозефа несколько секунд и медленно моргнул дважды.       — Он одобряет, — сказала Милисента.       — Я знал, — улыбнулся отец. Арабелла рассмеялась.       — У нас теперь есть кот-низзл. Семья растёт. Скоро будет новый ребёнок, а сейчас — Шериф.       — И Пушистик, — добавила Милисента.       — Пушистик — это другое, — отмахнулся Джозеф. — Пушистик — это… пушистик. А Шериф — это личность.       Кот, услышав своё имя, зевнул, показав розовый рот и острые клыки, и снова отвернулся к окну. Личность. Которая знала себе цену.       За завтраком Арабелла вдруг отложила ложку и внимательно посмотрела на Бенджамина.       — Сынок, — начала она.       — Мам, я знаю этот голос. Это голос «у меня к тебе вопрос, и ты не обрадуешься».       — Неправда. Я просто хочу спросить.       — Спрашивай.       — У тебя есть девушка?       Бенджамин поперхнулся кашей. Милисента хихикнула.       — Мам!       — Что «мам»? Тебе пятнадцать. В твоём возрасте у твоего отца уже была девушка.       — У папы в пятнадцать лет была ты, — напомнил Бенджамин. — Это не считается, вы женаты.       — Мы не были женаты в пятнадцать, — заметила Арабелла.       — Не преувеличивай.       — Но у меня нет девушки. И не было. И, наверное, не будет. Я занят.       — Чем? — спросила Милисента.       — Квиддичем, учебой, тобой — выбирай.       — Мной? Я сама занята.       — Тогда тобой и квиддичем.       Арабелла не сдавалась.       — А мальчики? — спросила она невинно.       — Что? — Бенджамин поперхнулся снова.       — Я к тому, что если у тебя нет девушки, может, есть парень? Мы с отцом не будем против. Тётя Мюриэль вышла замуж за кентавра, если ты помнишь.       — Мама! Я не… у меня нет парня. И не было. И не будет. Я… я вообще не думаю об этом.       — Вот это и тревожно, — вставил Джозеф, намазывая масло на тост. — В твоём возрасте надо думать о разном. А ты только о снитче.       — Снитч важнее, — буркнул Бенджамин.       — Снитч не подарит мне внуков, — сказал отец. — Мы с мамой хотим внуков.       — У вас будет новый ребёнок. Вот вам внук.       — Это другой. Мы хотим от тебя.       — Пап, мне пятнадцать. Оставьте меня в покое. Джозеф усмехнулся.       — Ты до конца жизни будешь спать с метлой в обнимку, — подхватила Арабелла. — И не видать нам внуков.       — Мама!       — Я шучу. Или нет.       Бенджамин закрыл лицо руками. Шериф, который всё это время сидел на подоконнике, повернул голову, посмотрел на Бенджамина и издал короткое «мрр», похожее на насмешку.       — Даже кот меня осуждает, — простонал Бенджамин.       — Он тебя не осуждает, — утешила Милисента. — Он просто констатирует факты.       — Какие факты?       — Что ты будешь спать с метлой.       Шериф моргнул дважды. Медленно. Будто подтверждал. Бенджамин отодвинул тарелку и уставился в потолок с видом мученика.       — Я хочу обратно в Хогвартс, — сказал он.       — Успеешь, — улыбнулась Арабелла. — Рождество сначала отпразднуем. Потом — каникулы. А потом — Хогвартс.       — Я выживу?       — Я надеюсь.       Шериф спрыгнул с подоконника, подошёл к Бенджамину и потёрся о его ногу. Брат замер.       — Он что, меня жалеет? — спросил он.       — Низзлы не жалеют, — сказал Джозеф. — Они проявляют солидарность.       — Солидарность в чём?       — В том, что вы оба не нравитесь его величеству. Шериф поднял голову, посмотрел на Джозефа долгим взглядом, а потом, грациозно развернувшись, направился к Милисенте и запрыгнул к ней на колени.       — Он тебя одобряет, — заметила Арабелла. — Это большая честь.       — Я знаю, — серьёзно ответила Милисента, поглаживая кота за ухом. — Я её заслужила. Бенджамин застонал громче.       До Рождества оставалось три дня, и Вересковый Утёс постепенно наполнялся праздничным волшебством. Арабелла, несмотря на ранний срок беременности, с утра до вечера колдовала над украшениями: живые еловые гирлянды сами обвивали лестницу, снежинки на окнах переливались настоящим инеем, а на кухне откуда-то появилась маленькая ёлка — пушистая, пахнущая лесом, с корнями, уходящими прямо в каменный пол.       — Мама, она растёт, — заметила Милисента, заходя на кухню.       — Пусть растёт, — улыбнулась Арабелла. — К Рождеству станет большой. Как в Хогвартсе. Ну, почти.       Шериф, который теперь не отходил от Милисенты ни на шаг, с подозрением обнюхал ёлку, чихнул — мелко, по-кошачьи — и, убедившись, что дерево не представляет угрозы, устроился под ней, приняв позу спящего сфинкса.       — Он будет охранять подарки? — спросил Бенджамин, спускаясь к завтраку.       — Он будет охранять всё, — ответила Милисента. — Это его работа.       — От кого? От Пятницы?       Ехидна, услышав своё имя, высунулась из-за угла, посмотрела на Шерифа с презрением и скрылась обратно.       — У них перемирие, — напомнила Арабелла. — Не нарушай.       Второй день каникул начался с того, что Милисента обнаружила Шерифа в своей школьной мантии. Кот каким-то образом залез в шкаф, вытащил её на пол и свернулся клубком прямо на ало-золотой ткани, мурлыча так, будто это было самое удобное место в мире.       — Шериф! — возмутилась Милисента. — На ней же шерсть будет!       Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на неё с выражением «ну и что?» и снова закрыл.       — Он теперь гриффиндорец, — заметил Бенджамин, проходя мимо. — Как и все мы.       — Это не смешно.       — Это правда. Посмотри на него. Он спит на красном с золотым. Он мурлычет громче, чем ты споришь. Он — лев. Милисента вздохнула и решила не спорить. Шериф и правда вёл себя как гриффиндорец: смело залез в чужой шкаф, благородно принял позу короля и с достоинством игнорировал любые попытки его прогнать.       — Ты невыносим, — сказала она коту.       Шериф моргнул дважды. Медленно.       — Он согласен, — перевёл Бенджамин.       — Я не просила переводить.       — А он не просил, чтобы его выгоняли из мантии. Оставив кота в покое, Милисента спустилась в гостиную, где отец читал «Ежедневный пророк» у камина.       — Пап, ты сегодня на дежурство?       — Нет, — Джозеф отложил газету. — Взял отгул. Решил, что хочу провести Рождество с семьёй, а не с тёмными артефактами.       — С тёмными артефактами веселее, — заметил Бенджамин, появляясь в дверях.       — С тёмными артефактами опаснее. А я уже не молод.       — Тебе тридцать семь.       — Вот именно. Не молод.       Милисента села рядом с отцом, положила голову ему на плечо. Джозеф обнял её свободной рукой.       — Как там Хогвартс? — спросил он.       — Хорошо, — ответила Милисента. — Странно. Но хорошо.       — А конкретнее?       — Преподаватели строгие. МакГонагалл — страшная, но справедливая. Слизнорт любит похвалу и сладкое. Флитвик маленький, но его все боятся.       — Флитвика все боятся, — подтвердил Джозеф. — Он в молодости был дуэльным чемпионом. Мог любого положить одной левой.       — А ты его знаешь?       — Встречались пару раз на совещаниях. Он человек маленький, но с большим сердцем. Шериф, соскучившись наверху, спустился в гостиную, запрыгнул на диван и устроился между Милисентой и Джозефом.       — Ты теперь везде, — вздохнула Милисента.       Кот посмотрел на неё, потом на отца, потом закрыл глаза и замурлыкал.       — Он нас принимает, — сказал Джозеф.       — Или просто греется.       — Это одно и то же.       В предпоследний день перед Рождеством Арабелла решила, что дом нужно украсить окончательно. Она достала из сундука старые семейные игрушки — хрустальных фей, которые пели, если их повесить на ёлку, и стеклянных единорогов, пускающих серебряные искры.       — Помогайте, — сказала она детям. — Бенджамин, ты высокий, повесишь звезду наверх.       — А Милисента?       — Милисента посадит фей на нижние ветки. Они боятся высоты.       — Феи боятся высоты? — удивилась Милисента.       — Эти — да. Их предки жили в дуплах.       Бенджамин взобрался на табуретку, достал до верхушки ёлки и водрузил звезду — старую, родовую, переливавшуюся золотом и алым. В тот же момент по комнате разлился тёплый свет, и феи, ожив, запели тихую, тягучую мелодию.       — Красиво, — прошептала Милисента.       — Это бабушкина звезда, — сказала Арабелла. — Ещё с тех времён, когда Вуды только поселились в этом поместье.       — Сколько ей?       — Больше ста лет. Она видела много Рождеств. И будет видеть дальше.       Шериф, привлечённый голосами фей, встал на задние лапы, пытаясь рассмотреть поющих крошечных существ. Те, заметив кота, замерли на секунду, а потом запели громче — так, будто хотели показать, что они его не боятся.       — Они храбрые, — заметил Бенджамин.       — Или глупые, — парировала Милисента.       Кот чихнул. Феи взвизгнули и спрятались в ветках.       — Ты их напугал, — сказала Милисента.       Шериф посмотрел на неё с видом, который ясно говорил: «я ничего не делал, это они сами».       — Не спорь с котом, — посоветовал Джозеф. — Бесполезно.       Ночью, накануне Рождества, Милисента проснулась от странного звука. Кто-то царапался в дверь её спальни. Она встала, открыла — и увидела Шерифа. Кот сидел на пороге с важным видом, а в зубах у него была… Пятница.       Ехидна болталась в кошачьей пасти, как тряпичная кукла, и выглядела при этом совершенно невозмутимо.       — Шериф! — ахнула Милисента. — Выпусти её!       Кот осторожно положил ехидну на пол. Та отряхнулась, посмотрела на Шерифа с презрением и ушла, гордо подняв хвост.       — Что это было? — спросила Милисента.       Шериф моргнул. Потом повернулся и направился к лестнице, явно ожидая, что она пойдёт за ним.       Она пошла.       Кот привёл её в гостиную. Там, у камина, сидел Бенджамин — не спал, смотрел на огонь. В руках у него была старая фотография: мама и папа, молодые, смеющиеся, на фоне Хогвартса.       — Не спится? — спросила Милисента, садясь рядом.       — А тебе?       — Кот разбудил.       — Он всех будит. Он считает себя ответственным за порядок в доме.       Они помолчали.       — Скучаешь по школе? — спросила Милисента.       — Немного, — признался Бенджамин. — Странно, да? Раньше я рвался домой на каникулы. А теперь… теперь и там хорошо. И здесь хорошо.       — У тебя два дома.       — Как у тебя.       — У меня три, — поправила Милисента. — Хогвартс, Вересковый Утёс и избушка Хагрида.       Бенджамин усмехнулся.       — Ты и с Хагридом успела подружиться?       — Он хороший. У него щенок, Клык.       — Щенок?       — Он скоро станет большим. Очень большим.       — Как Хагрид?       — Ещё больше.       Бенджамин покачал головой.       — Ты странная, сестрёнка.       — Я Вуд. Мы все странные. Шериф запрыгнул на диван, устроился между ними и замурлыкал.       — Даже кот с нами согласен, — заметил Бенджамин.       — Кот всегда согласен с теми, кто его кормит.       — А кто его кормит?       — Мама.       — Тогда почему он сидит с нами?       — Потому что мы — семья, — просто сказала Милисента. Бенджамин не нашёлся, что ответить. И не нужно было.       Они сидели у камина — старший брат и младшая сестра, с котом между ними — и смотрели, как огонь пожирает поленья. За окном падал снег.       Завтра будет Рождество. А сегодня — просто ночь перед ним. Такая же, как сотни других в этом доме. Но всё равно — особенная. Потому что они вместе.       Рождественское утро в Вересковом Утёсе началось не с будильника, а с того, что Шериф прыгнул на кровать Милисенте и сел ей на грудь. Кот весил достаточно, чтобы дыхание перехватило, а его янтарные глаза смотрели прямо в лицо с выражением «я голоден, ты спишь, это неправильно».       — Шериф, — простонала Милисента. — Ещё темно. Кот моргнул. Потом повернул голову к окну, где только начинал заниматься рассвет — серый, зимний, с едва заметными розовыми полосами на горизонте.       — Ладно, — сдалась Милисента.       — Ты победил.       Она спустилась вниз, Шериф важно вышагивал впереди, как генерал на параде. На кухне уже горел свет — Арабелла, несмотря на ранний час, стояла у плиты в халате, с растрёпанными волосами и сонной улыбкой.       — Не могла спать, — сказала она, увидев дочь. — Внутри всё бурлит. Наверное, малыш требует внимания.       — Ещё месяц, — напомнила Милисента. — Он пока размером с грецкий орех.       — А орехи тоже требуют внимания. Я читала.       Шериф потёрся о ноги Арабеллы, получил кусочек сыра и удалился в гостиную проверять, не появились ли под ёлкой новые подарки. Они появились. За ночь гора выросла вдвое.       — Мама, их слишком много, — сказала Милисента, заглядывая в гостиную.       — Их никогда не бывает слишком много, — ответила Арабелла. — Особенно когда в семье двое детей и один на подходе.       — Трое детей.       — И один кот.       — Кот не ребёнок.       — Скажи ему это.       Шериф, словно услышав, что речь идёт о нём, поднял голову и посмотрел на Милисенту с укоризной.       — Ладно, — вздохнула она. — Полтора ребёнка.       Кот снова уткнулся носом в подарки.       Бенджамин спустился через час — взъерошенный, сонный, но с горящими глазами.       — Рождество, — сказал он, останавливаясь на пороге гостиной. — Опять.       — Ты выглядишь так, будто тебя заставляют открывать подарки силой, — заметила Милисента.       — А меня и заставляют. Мама не даёт спать.       — Мама не даёт спать всем.       Джозеф присоединился к ним через несколько минут — свежий, выбритый, пахнущий одеколоном. В руках он держал небольшую коробку, перевязанную золотой лентой с красным крестом — цветами швейцарского флага.       — Это от Роберта, — сказал он, ставя коробку под ёлку. — Прислал вчера вечером с совой.       — Дядя Роберт? — Милисента оживилась. — Он не приедет?       — У него сегодня товарищеский матч. Сборная Швейцарии играет против сборной Болгарии. — Джозеф с гордостью поправил подарок. — Роберт теперь за швейцарцев выступает. Представляешь?       — За швейцарцев? — переспросил Бенджамин. — А как же Англия?       — Англия его не взяла, — усмехнулся Джозеф. — Сказали, что он слишком рисковый. А швейцарцы зато взяли с распростёртыми объятиями. И правильно сделали — он им уже два кубка принёс.       — Два кубка? — Милисента округлила глаза.       — Европейский в прошлом году и Кубок мира среди молодёжи позапрошлым. Он теперь там герой. В Швейцарии его знает каждая бабушка с гор.       — И он будет побеждать сегодня? — спросила Милисента.       — Он всегда побеждает, — добавил Бенджамин с гордостью.       — Он же Вуд.       Роберт Вуд, младший брат Джозефа, был легендой в семье. После окончания Хогвартса он не пошёл в Министерство, как все нормальные Вуды, а выбрал большой спорт — квиддич. Сначала был запасным охотником в швейцарском клубе «Женевские Грифоны», потом капитаном молодёжной сборной Швейцарии, а теперь, в свои двадцать девять, — капитаном национальной сборной.       — А почему он не играет за «Монтроуз Мэгпайз»? — спросила Милисента.       — Потому что швейцарцы предложили больше денег, — честно ответил Джозеф. — И карьеру. В Англии он был бы одним из многих. В Швейцарии — первым.       — Он первый и у нас, — заметила Арабелла.       — У нас — да. Но у нас он просто брат. А там — легенда. — Джозеф вздохнул с лёгкой гордостью и долей ностальгии. — Я его понимаю. Я сам выбрал Министерство, хотя мог пойти в спорт. У каждого свой путь.       — Ты бы тоже мог стать легендой? — спросила Милисента.       — Я стал мужем твоей мамы. Этого достаточно.       Арабелла покраснела. Бенджамин закатил глаза.       Подарки открывали долго. Арабелла, несмотря на беременность, была неутомима: она раздавала свёртки, комментировала каждый, делала пометки на память, кому что в следующий раз подарить взамен. Милисента получила новую мантию — тёплую, с подкладкой из шерсти лунного тельца («мама, ты же не убила тельца?!» — «Что ты, они сами линяют весной, я просто собрала шерсть»), новый набор для ухода за палочкой (от папы — «потому что уважающий себя волшебник должен иметь чистую палочку») и книгу «Квиддич сквозь века», которую Бенджамин подписал: «Ты всё равно никогда не догонишь меня в игре, но знать историю полезно».       Шериф получил игрушечную мышь — заколдованную, которая пищала и дёргалась, но убежать не могла. Кот отнёсся к подарку с подозрением, потом с интересом, а через пять минут уже гонял мышь по всей гостиной, чуть не сбив Пятницу, которая наблюдала за происходящим с подоконника с видом королевы.       — Ему нравится, — заметила Арабелла.       — Ему всё нравится, — ответила Милисента. — Он же кот.       — Нет, — возразил Джозеф. — Он — Вуд. Разница есть.       Пятница, услышав шум, спрыгнула с подоконника, важно прошествовала мимо Шерифа, чихнула ему в лицо и скрылась на кухне.       — Она его ревнует, — сказала Арабелла.       — Или считает ниже своего достоинства.       — Это одно и то же для ехидн.       Подарок от дяди Роберта оказался самым ожидаемым. Милисента развернула коробку и обнаружила внутри три швейцарских флага — маленьких, на древках, и три квиддичных шарфа с красными крестами на белом фоне.       — Сборная Швейцарии, — прочитал Бенджамин. — Он нас агитирует.       — Читай дальше, — сказал Джозеф, указывая на записку. Бенджамин взял пергамент и прочитал вслух: «Дорогие мои Вуды! С Рождеством из солнечной (хотя сегодня снежной) Швейцарии! Эти шарфы — для всей семьи. Надевайте их, когда смотрите мои матчи. Джозеф, твой — с надписью "Лучший брат", потому что это правда. Бенджамин, твой — с автографом капитана "Женевских Грифонов". Он сказал, что ты подаёшь надежды. Милисента, твой — с вышивкой "Будущая звезда". Потому что я верю, что ты станешь лучше всех. Арабелла, тебе я передал швейцарский шоколад. Много. Ешь за двоих. Или за троих. P.S. Сегодня играем против болгар. Я заброшу минимум четыре гола. Не сомневайтесь. Ваш Роберт».       — Он самоуверенный, — заметила Милисента.       — Он чемпион Европы, — поправил Джозеф. — Ему можно.       — А ты почему не стал чемпионом?       — Потому что встретил твою маму, — улыбнулся Джозеф. — И понял, что квиддич — это просто игра. А семья — это всё.       — И альпийские луга, — добавила Арабелла с улыбкой. — Роберт теперь их так расхваливает, что я сама захотела поехать.       — Поедем, — пообещал Джозеф. — Когда родится малыш. Или раньше. Посмотрим. Бенджамин надел шарф — красный крест на белом смотрелся непривычно после алого с золотом Гриффиндора, но он улыбался так гордо, будто сам забил победный гол.       — Тебе идёт, — сказала Арабелла.       — А мне? — спросила Милисента, примеряя свой шарф.       — Ты похожа на маленькую швейцарскую фанатку.       — Я и есть маленькая швейцарская фанатка. Дядя Роберт сам сказал, что я будущая звезда.       — Он сказал "будущая звезда", — напомнил Бенджамин. — Спорная формулировка.       — Какая разница. Главное — звезда.       Позже, когда подарки были разобраны, а гостиная превратилась в поле битвы из обёрточной бумаги и ленточек, Джозеф включил магическое радио.       — Идёт репортаж, — объявил он. — Швейцария — Болгария. Роберт играет.       Голос комментатора разнёсся по комнате, взволнованный, с лёгким швейцарским акцентом: «…и Вуд берёт мяч! Вуд облетает болгарского защитника! Ещё одного! Вуд передаёт — нет, он бросает сам! И это гол! ГОООООЛ! СБОРНАЯ ШВЕЙЦАРИИ ВЕДЁТ!»       — Это он? — спросила Милисента.       — Он, — сказал Бенджамин с уважением. — Слушай.       Они сидели у камина — все четверо, плюс Шериф, который устроился на коленях у Милисенты, — и слушали репортаж. Роберт Вуд играл так, как будто родился на метле. Он летал быстрее ветра, пасовал точнее, чем аппарировал, и кричал на своих игроков так громко, что было слышно даже сквозь заклинания комментатора. Голос у него был хриплый, командный — как у капитана, который привык, чтобы его слушались.       — Он орёт по-французски, — заметила Милисента.       — Он живёт в Швейцарии, — объяснил Джозеф. — Там говорят на четырёх языках. Роберт выбрал французский. Говорит, он самый красивый для ругани.       — Не для ругани, а для команд, — поправила Арабелла. — Хотя в его исполнении разницы нет. Матч закончился со счётом 320:240 в пользу Швейцарии. Роберт Вуд забросил семь голов и сделал три голевые передачи. Его назвали лучшим игроком матча в четвёртый раз за сезон.       — Он удивительный, — сказала Милисента.       — Он Вуд, — ответил Бенджамин. — Мы все такие. Джозеф усмехнулся, потрепал дочь по голове и встал, чтобы налить себе чаю. Шериф тут же занял его место на диване, свернувшись клубком у ноги Милисенты.       — Кот-захватчик, — сказал Бенджамин.       — Кот-хранитель, — поправила Милисента.       — Кот, который хочет есть, — добавила Арабелла с кухни. — Кормить его кто-нибудь будет? Шериф поднял голову, посмотрел в сторону кухни и издал требовательное «мрр».       — Слышали? — улыбнулась Арабелла. — Самый Вежливый Кот в Мире требует обед.       — Он не самый вежливый, — возразил Бенджамин.       — Он самый наглый, — согласилась Милисента. — Но мы его любим.       Шериф, словно услышав главное, снова закрыл глаза и замурлыкал.       После обеда Милисента поднялась в свою комнату, чтобы написать письмо дяде Роберту. Она долго думала, с чего начать, и наконец вывела:       «Дорогой дядя Роберт! С Рождеством! Спасибо за шарф. Он очень красивый. Я надела его сегодня, когда мы слушали твой матч по радио. Ты был великолепен. Папа сказал, что ты всегда был лучшим на поле. А потом добавил: "Но не настолько, чтобы обогнать меня". Он пошутил. Наверное. Бенджамин тоже надел свой шарф и ходил в нём весь день. Мама говорит, что если так пойдёт дальше, он никогда его не снимет. Я в школе учусь хорошо. Скоро будут экзамены. Я не волнуюсь — я Вуд, как и ты. Ты теперь за Швейцарию играешь — это здорово. Папа сказал, что в Швейцарии есть горы. Я хочу когда-нибудь их увидеть. Не только на картинках. Надеюсь, ты выиграешь следующий матч. Я буду болеть. Твоя племянница, Милисента».       Она свернула пергамент, перевязала ленточкой с красным крестом — отрезала от своего шарфа, за что потом получила от Арабеллы, но не сильно — и положила на подоконник. Шериф, который следил за каждым её движением, спрыгнул с кровати и потёрся о ноги.       — Ты тоже хочешь передать привет? — спросила Милисента. Кот моргнул.       — Я передам. Скажу, что ты сторожишь дом и делаешь это лучше всех.       Шериф довольно замурлыкал и запрыгнул обратно на кровать. Рождество продолжалось. За окном падал снег, внизу смеялись родители, а где-то далеко — на стадионе в Швейцарии, среди гор и снегов, — дядя Роберт улыбался в камеры.       Милисента прижала к груди тёплый шарф с красным крестом и подумала, что счастье — оно вот такое. Простое. Семейное. С котом на кровати и шарфом на плечах.       И с дядей, который машет ей с экрана магического радио, хотя она и не уверена, что он её видит. Но он точно знает — она болеет.