Часть 4

Ночь в палатке тянулась бесконечно долго. Снаружи слышался мерный шаг часовых и потрескивание затухающих костров, но внутри царила тяжёлая, почти осязаемая тишина. Рокэ не требовал больше того, что уже было сказано. Он уложил Ричарда на проходную постель, застеленную тяжёлыми меховыми шкурами, и сам лёг рядом, не снимая сапог, прямо поверх одеяла. Дик лежал на спине, вытянувшись в струну, глядя в темный свод палатки. Его сердце колотилось где-то в горле. Он ждал чего угодно: жестокости, насмешек, резких движений. Но Рокэ вел себя странно. В полумраке Алва придвинулся ближе. Парень почувствовал запах его парфюма — тонкий аромат мускуса и хорошего табака. Длинные, сухие пальцы Маршала коснулись волос Ричарда, осторожно убирая мешающую прядь со лба. — Спите, Юноша, — прошептал Рокэ. Его голос лишился стали, в нем осталось лишь странное, лихорадочное спокойствие. — Вы сегодня слишком много пережили для одного дня. Алва наклонился и почти невесомо прикоснулся губами к его лбу. Это не было похоже на поцелуй господина или любовника — это был жест собственника, который помечает свою добычу, но делает это неожиданно бережно. Парень вздрогнул и зажмурился. Перед глазами всё ещё стоял Робер, исчезающий в ночной ваще, и дуло пистолета. Он хотел оттолкнуть Рокэ, выкрикнуть, что ненавидит его, но сил покинули его. Усталость, страх и эта странная нежность Маршала действовали как дурман. Через какое-то время, когда дыхание парня стало чуть ровнее, Рокэ снова пошевелился. Он чуть приподнялся на локте, рассматривая лицо оруженосца в неверном свете догорающей свечи. Его губы едва коснулись кончика носа Ричарда — мимолётно, почти дразняще. — Вы — мой самый трудный трофей, — едва слышно произнес Рокэ, словно разговаривал сам с собой. Ричард почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он ощущал себя преданным и спасённым одновременно. Ему было стыдно перед Робером за то, что близость Рокэ не вызывала у него отвращения. Ближе к рассвету, когда Ричард уже балансировал на грани тяжёлого забыться,, Рокэ коснулся губами его подбородка, задерживаясь дольше, чем прежде. Этот жест был утвердительным, окончательным. В нем читалось: "Ты принадлежишь мне, и я не отпущу тебя никогда." Ничего больше не произошло. Рокэ просто лежал рядом, охраняя этот странный, вынужденный союз. Он не переходил черту, зная, что Ричард и так раздавлен. Ему не нужно было тело, которое сопротивляется; ему нужна была душа, которая сама со временем придет к нему, не выдержав медленного, нежного давления. Когда первые лучи солнца окрасили ткань палатки в розовый цвет, Ричард проснулся от того, что Рокэ уже встал. Маршал стоял у стола, безупречный и холодный, как и вчера. — Вставайте, Юноша, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Нам пора выступать. И сотрите это выражение лица. Вы — оруженосец Первого Маршала Талига, а не побитая собака.