Часть 1

Иори происходит из очень строгой, традиционной семьи. Когда она находится в школе, в окружении городских детей и урбанистических пейзажей, она с некоторой гордостью вспоминает о своих корнях. Кто-то подшучивает над её привязанностью к традиционной одежде (Годжо подшучивает над её привязанностью к традиционной одежде), но это одна из тех вещей, от которых она не готова отказаться. У нее нет ни богатства, ни утончённости, которые даёт принадлежность к крупному клану. Ей пришлось многое в себе изменить, чтобы приспособиться не только к жизни в городе, но и к жизни колдуньи. Её одежда, её корни — одно из немногих, что она может сохранить. Она навсегда останется той девочкой, чья семья хранит маленькую деревенскую святыню в префектуре, о которой никто никогда не слышал. Однако, несмотря на то, что Иори с теплотой вспоминает свой дом, пока учится в школе, по возвращении она быстро вспоминает, почему решила его покинуть. Судя по всему, она грубит отцу и дядям, когда огрызается в ответ и отказывается за ними убирать. После нескольких опасных для жизни миссий она забывает своё место. Она думала, что, рискуя жизнью, как колдун, она заслужит уважение как взрослый человек, но, похоже, её семья этого не поняла. Её дяди тихо посмеиваются, когда в комнату входит её мать с суровым выражением лица и деревянной лопаткой для риса в руке. Сначала Иори не понимает, что происходит. Она уже в старших классах. Мать не может говорить серьёзно. Но её мать никогда не была любительницей шуток. — Утахиме, пойдём со мной в энгаву. Ты получишь наказание за неуважение, а потом извинишься перед отцом и дядями. Иори съёживается и молчит. От упрёка матери она тут же чувствует себя маленькой и жалкой. Как же глупо она поступила, поддавшись эмоциям и возомнив, что она ровня старшим. Поверила, что ей сойдет с рук такая манера говорить? Она ребенок, притворяющийся взрослым, и теперь выставила себя полной дурой. Отец ободряюще смотрит на неё. — Ну же, Утахиме, послушай маму. Она просто хочет, чтобы ты выросла вежливой молодой женщиной. Иори медленно кивает, пытаясь унять румянец, разливающийся по щекам. Тем временем её мать нетерпеливо маячит у двери. — Не заставляй меня ждать, или я сделаю это прямо здесь, — угрожает она, и Иори, стыдливо опустив голову, быстро выходит из комнаты.  Иори шлёпает босыми ногами по татами, следуя за матерью по открытому коридору. Так принято в её семье. Родителей и старших нужно уважать, не задавая лишних вопросов. Непослушание пресекается спокойно и методично. Она, конечно, чувствует себя немного нелепо, прижимаясь к сложенным на коленях рукам матери своим почти взрослым телом. Иори бы рассмеялась, если бы не было так неловко. Но если она закатит истерику и начнёт сопротивляться, взрослые сочтут её еще более незрелой. Поэтому она молча делает то, чего от неё ждут. Она слышит свист воздуха, когда мать замахивается и начинает наказывать её, снова и снова опуская плоскую деревянную ложку на ягодицы Иори. У Иори краснеют уши от ритмичных шлепков, которые раздаются при каждом ударе, и она напрягается при мысли о том, что кто-то может их услышать. Она пытается утешить себя тем, что их дом стоит достаточно уединенно, чтобы никто не мог подслушать.  Конечно, это не отменяет того факта, что все остальные в доме уже знают, что происходит. Удары матери Иори болезненны, но не настолько, чтобы заставить её плакать, как раньше. Теперь, когда она стала старше, самое ужасное — это стыд за то, что её наказывают. Родители, скорее всего, тоже это понимают. Наказание — скорее ритуал, чем попытка причинить боль. Через несколько минут рука матери останавливается. — Хорошо, — сухо и официально произносит она. — Твое наказание закончилось, Утахиме. Получив этот сигнал, Иори осторожно сползает с колен матери и опускается на пол, кланяясь ей в пояс. От этого движения у неё саднит попа, но она сдерживается, чтобы не потереть её.  — Спасибо, что нашла время наказать меня, мама. Прости, что разочаровала тебя. Она произносит заученную фразу и, затаив дыхание, ждёт одобрения. Ей бы хотелось, чтобы все поскорее закончилось. К счастью, мать не заставляет её ждать слишком долго. — А теперь, — говорит она, жестом велев Иори поднять голову. — я дам тебе время подумать. Когда вернёшься, я жду от тебя извинений за твое поведение. Иори с благодарностью кланяется. — Да, мама. Мать бросает на неё еще один многозначительный взгляд, разглаживает кимоно и уходит обратно в дом. Когда она уходит, Иори глубоко вздыхает и встаёт на ноги. Она наслаждается волной облегчения, которая накатывает после окончания наказания. Теперь всё прощено. Задница всё ещё побаливает, а голова слегка кружится от смущения, но в целом всё в порядке. Через несколько минут она вернётся в дом, чтобы извиниться, и всё вернётся на круги своя. Ей просто нужно ещё немного прийти в себя. Она расслабляется, вдыхает свежий воздух и смотрит на красивые, покрытые мхом камни и бамбуковые рощи, окружающие её семейный дом. Ветер колышет ветви, кружит среди листьев в древнем священном танце. Здесь так мирно, спокойно, тихо. Здесь она в безопасности. Здесь она... — Эй, Утахиме, с твоей попкой всё в порядке? Внезапно из-за деревьев доносится голос. Раздается тихий стук шагов и свист воздуха, и рядом с ней на землю грациозно опускается фигура. Кровь отливает от лица Иори. — Ну и представление ты устроила, — говорит голос прямо у нее в ухе. — Такого я не ожидал. То есть, — продолжает он, — я и раньше видел, как тебя в переносном смысле отчитывают проклятия, но такого ещё не было. Её сердце может вообще перестаёт биться. Чувствуя, как в животе нарастает ужас, Иори очень медленно и осторожно поворачивает голову в сторону говорящего.  Она знает, кто это, но все равно непроизвольно отшатывается, когда видит его. Годжо Сатору — последний человек, с которым она хотела бы сейчас встретиться, — стоит перед ней с белозубой улыбкой, невероятно красивый, с широко распахнутыми голубыми глазами, в которых читается неподдельное восхищение. Он как ребёнок в рождественское утро. — Г-Годжо… — запинается Иори. Её бледная кожа, застывшая в ужасе, краснеет от смущения. — Т-ты не можешь… К-как ты… Что ты здесь делаешь? Его ухмылка становится еще шире при виде её смущения. — Что, — пожимает он плечами, — ты думаешь, что какого-то жалкого барьера в святилище будет достаточно, чтобы меня не пустить? Я пришёл забрать тебя для выполнения задания. Я бы вошёл через парадную дверь, но услышал какие-то интересные звуки и свернул не туда, — он смеётся, и его глаза дьявольски сверкают, когда он смотрит на неё сверху вниз. — Но оно того стоило. Иори ёжится под его насмешливым взглядом, от смущения и стыда сжимает кулаки и поджимает колени. Она готова на всё, лишь бы исчезнуть прямо сейчас. Она молится, чтобы появилась черная дыра и поглотила её.  — Почему Годжо…— спрашивает она. Почему сейчас. Почему это не мог быть кто-то другой. У кого-то другого хватило бы совести сделать вид, что он ничего не видел. Или вообще не смотреть. — Э-это вторжение в частную жизнь! — Она указывает на него дрожащим пальцем. — Т-ты не можешь просто так заходить на нашу территорию без разрешения! Она обвиняет его, отчаянно пытаясь сменить тему, но Годжо не обращает на неё внимания. — Так что же ты натворила, Ута? — спрашивает он, наклоняясь к ней. Засунув руки в карманы, он нависает над ней, его кристально-прозрачные глаза сверкают насмешливым любопытством. — Ты была плохой девочкой? Натворила чего-нибудь непотребного? Разозлила маму и папу?Ахахаха, — он прерывается, чтобы посмеяться, наклоняется вперёд и хватается за живот, как будто это самая смешная вещь на свете. Он не обращает внимания на растущее смущение Иори и с ухмылкой на лице вытирает слезу. Для него это первоклассное развлечение. — Кто бы мог подумать, что нашу Утахиме будут шлёпать, ха-ха-ха! Это слишком круто! Иори стоит, застыв от стыда, под хохот Годжо, и не знает, сможет ли это вынести. Всё её тело пылает от смущения, и она боится, что вот-вот взорвётся. — Т-такой, как ты, не поймет! — пытается оправдаться она, топая ногой. — В моем доме очень серьёзно относятся к традициям... В том числе к д-дисциплине. Я не позволю тебе стоять здесь и судить... А-а-а! — вскрикивает она, когда её бёдра внезапно оказываются на виду. — Ага, — Годжо по-научному кивает, глядя на её ягодицы и бёдра. Он небрежно придерживает край ее задравшейся юбки, обнажая покрытую пятнами кожу, выглядывающую из-под белых трусиков. — Выглядит довольно красным. — Годжо...! Ты... — кипятится Иори. Она тут же вырывается и в порыве негодования выдёргивает юбку из рук Годжо. Годжо с слегка разочарованным видом опускает ткань, и, похоже, ему совсем не стыдно, когда Иори оборачивается и бросает на него испепеляющий взгляд, полный гнева и унижения, и инстинктивно прикрывает юбку ладонями.  — Что? — фыркает он, прищурившись. — Не накручивай себя. Не то чтобы я никогда не видел тебя в купальнике. К тому же, — любезно замечает он, — это не я с тобой так поступил. Тебе не кажется, что ты злишься не на того человека? Она бы сказала, что Годжо — невероятный человек, но именно такого поведения она от него и ожидала. Иори едва держится на ногах, колени подгибаются от унижения и ярости, которые она испытывает. В довершение ко всему под юбкой саднит задница. Только гордость и решимость не показать, что она потерпела поражение, перед младшекурсниками не дают ей свернуться в клубок от переполняющих её эмоций. Горячие слёзы, наворачивающиеся на глаза, которые она не сможет остановить.  — Серьёзно? — Годжо бросает на неё скучающий взгляд, заметив её состояние. — Ты что, собираешься плакать? Утахиме, — вздыхает он, качая головой, и показывает большим пальцем через плечо в сторону дома. — Если только у тебя нет какой-нибудь сверхмощной маскировочной печати, которая может блокировать мои способности, то, насколько я могу судить, твоя проклятая энергия — самая сильная из всех, кто там. Может, ты и слаба, но в своем доме ты самая сильная. А когда тебя шлёпают, это действительно неловко. Но когда тебя шлепает…кто-то слабее тебя? — его голубые глаза с поволокой становятся на тон темнее. — Это просто унизительно. Иори прикусывает губу. От этих слов по её спине пробегает странная волна стыда, и она невольно отступает на шаг. — Э-это не так работает! — слабым голосом возражает она. — В моей семье есть правила, мы... Годжо не дает ей договорить. — Да какая разница, — пренебрежительно пожимает он плечами. — Это глупо. Было весело наблюдать, но меня это немного раздражает. — Он обвиняюще указывает на неё и качает головой. — Ты просто ложишься на колени к любому, кто говорит, что ты плохо себя вела? Это бессмысленно. — Он скрещивает руки на груди в позе праведника. — Если кто-то и должен тебя отшлёпать, когда ты плохо себя ведёшь, то это должен быть кто-то сильный, вроде меня.