Пролог

Костя сидел, как всегда, в баре. Его кишки полоскало дешевое пиво. По венам его медленно тёк алкоголь. Костя знал, что жизнь не имеет смысла... Его жизнь, а не вся жизнь в целом. По телику идут тошнотно политические дебаты, бармен пишет на доске тошнотно новые цены. Из мечети на соседней улице идут до тошноты просветлённые люди. За соседним столом кто-то обсуждает тошнотные семейные проблемы, а за барной стойкой, прямо рядом с Костей, его ровесники обсуждают до тошноты весёлые фильмы, игры, комиксы и мультики. Вот, заходит девушка, в наушниках которой играет тошнотная корейская попса. Костю всё тошнит. Он сам себя и всё, что вокруг. Косте всего двадцать пять лет, а его уже напрягает всё происходящее вокруг. Он пьет ещё и ещё. Ещё и ещё. Он пьет, пока не начнет блевать. Только рвота дает ему ощущение жизни и что хоть какие-то процессы в его организме происходят не зря. Костя знает, что вся культура, политика, экономика, религия, нравы и прочее дерьмо, что высрало человечество за всю свою жизнь — всё полный шлак. То, что должно было объединять людей, разосрало их только больше. Конфликты везде, даже в вопросе конфессии, хотя уж эти ребята всеми натужными силами делают вид, что у них все хорошо. Однако, пока христиане даруют мусульманам святостные улыбки, те в свою очередь считают их дурачками, которые не знают, что бог один и имя ему Аллах. Костя знает, что единственное, чему он может довериться — это собственное тело. Его он может пощупать. Тело может точно ответить ему на то воздействие, которое он окажет. Надавит на живот — будет больно. Порежет руку — потечет кровь. Тело не общество. Тело живет рефлексами, а не догмами и надстройками. Оттого общение с телом честнее. Среди всей этой политоты и бизнес-пафоса, молитв и сур, брендов и марок, футбольных споров и песенок сомнительного содержания только одно остается всегда верным и честным каждому из нас — собственное тело. Костя уже плетется в свою съемную однушку. Он знает, что сучка-арендаторша от недоеба может ворваться в любой момент к нему в квартиру. Даже когда он срет или когда он дрочит, или когда он срет и дрочит. Мы не в праве осуждать Костю за его нужды. Он знает, что эта арендаторша хочет чувствовать контроль над ним. Костя знает, что за этим жирнющим телом с противными усиками на верхней губе прячется недоебанная молодуха, которая мнит себя Ириной Шейк из фильма Геркулес. Но от одной мысли об очередном культурном явлении Костю снова тошнит. Пиво вперемешку с желудочным соком выплескивается не самой живописной кляксой прямо на асфальт у его подъезда. Но ему уже плевать. С каждой ступенькой в подъезде в голове Косте рождаются сотни трактатов о плоти. Он шлет нахуй все, что придумано человеком. Он оставляет себе только плоть. С каждой ступенькой он отрекается от всего культурного контекста этого мира. Он представляет макаронного монстра, у которого вместо спагетти — кишки, вместо фрикаделек — почки, над глазами его как корона возвышается мозг, покрытый булькающей эмульсией. И с каждой ступенькой, приближающей его к входной двери в съемное гнездышко, Костя все больше понимает, что это божество — не плод его воображения. Ему лениво снимать обувь, он снимает ее на ходу. Он выплескивает из своего желудка весь свой внутренний мир. Он выплескивает его куда больше, чем в нем было. Рвота медленно заполняет всю его квартиру до самого потолка. Костя задыхается. В глазах темнеет… Кто-то схватил за ногу. Сейчас Костю кто-то вытащит. Зачем? Зачем кому-то в тоннах рвоты понадобился человек, который прожил только четверть века? Костя чувствует тепло руки. Или щупальцы. А может это кишки сейчас его пытаются достать. Тепло становится все сильнее и сильнее. То, что держит его, жжет ему кожу. Жжет так сильно, что начинает ее разъедать. Но как только нечто держащее начинает касаться мяса, жжение проходит. Кто-то тянет Костю. Не просто из горы этой рвоты, а из его собственной кожи. На удивление это существо, или кем бы оно там ни было, справляется со своей задачей неплохо. Кожа Кости слезает с мышц вместе с одеждой. Костя чувствует, что его нога уже вырвалась из горы блевотни. Теперь ощущения еще ярче. Он чувствует, что его ногу держит что-то мясистое и мягкое. Первое, что ему приходит на ум — тонкая кишка. Но, если это так, чем же она набита, что так объемно ощущается? Кожа слезает, и Костя вылезает. Он оказывается среди замков из трупов, котлов из костей и чаш из черепных коробочек. Костя висит вниз головой над равнинами из плоти и крови. Он видит, что за ногу его действительно держат кишки. А кишки эти приделаны к тому самому божеству, что он представлял. — Здравствуй, Константин. Прости, что снял с тебя кожу, но у нас тут так принято. Любой другой на месте Кости заорал бы от испуга и боли, но Костя заорал от радости и изрек только: — Я попал туда, где нет ни одного культурного явления? — Да, мой мальчик, ты попал в мир плотского идола, плотского божества, или же Нутра. — Нутра? — Да, нутро. Все то, что у тебя внутри, под кожей. Все то, что лишено предрассудков, политики и прочего дерьма, что люди насрали друг другу в головы. Я хочу познакомить тебя с реальностью. С Плотским Царством. С местом, где ничего так не важно, как твое собственное мясо.