Эпилог

Минуло почти пять лет. Объединённая держава, которой пророчили развал, выстояла. Новая столица была уже почти достроена, и в скором времени туда ожидался переезд всей императорской семьи. Оливера Уотерса на его родине сместили и тень этой угрозы на время развеялась — отдельная, долгая история, в которой были и интриги, и разоблачения, и пара моментов, поседеть от которых успел почти весь Императорский Совет, а в особенности, Лерой, на чьи плечи легла основная доля по решению этой задачи. Две страны медленно, не без проблем и трений, конечно, но необратимо срастались в одну. Анастасия с Олегом давно поженились (после её развода, разумеется, и после долгой «дружеской поддержки», над которой Пол не уставал подшучивать), и у них даже появился маленький сын. Лерой получил повышение и вместе с той же Анастасией возглавлял Императорский Совет, до сих пор иногда, впрочем, вздрагивая при упоминании слова «лилии». А Жаклин, к своему великому удовольствию, превратилась из королевы-матери в бабушку — роль, которую она играла с куда большим вдохновением. Потому что детей было трое. Станислава подарила Полу первенца через год после свадьбы. Точнее, даже не первенца, а двух детей сразу, двойняшек. Они родились с разницей в семь минут и были совершенно не похожи друг на друга. Старший, Александр, будущий император Российско-Канадской Империи, оказался серьёзным и наблюдательным, а Анастасия, всегда шутя, называла его «Мой Император» и наигранно прислуживала. Он унаследовал зелёные глаза матери и её же привычку смотреть на мир чуть исподлобья, словно оценивая, с лёгким недоверием ко всему происходящему — качества, которые определённо помогут ему в его правлении. Младший же, Себастьян, был точной копией своего отца в детстве, как внешне (по словам Жаклин, естественно), так и по характеру: сорвиголова, обаятельный плут, способный заболтать любую няньку. И отлично подходил для своего титула принца Альбертского, как утверждал сам Пол.  А потом, через два года, в императорской семье случилось ещё одно пополнение в виде девочки, Мирославы, с голубыми глазами Пола, лицом Станиславы, и характером, в котором уже в два года безошибочно угадывалась гремучая смесь обоих родителей: она умела одновременно растопить сердце одной улыбкой и устроить государственный переворот в детской. Станислава была рада, что цесаревна, которой отойдёт российский престол, была такой своенравной. И что России снова доставалась женщина-правительница. Но лучше всех у Мирославы пока что получалось управлять своим отцом, который выполнял почти любую её прихоть, хотя Станислава многократно говорила ему не баловать её. Впрочем, их отношения всё равно умиляли её.  Казалось, все титулы розданы, долг перед империей выполнен и даже с большим удовольствием, пора бы расслабиться. Но одним тёплым весенним днём, на шестом году их брака, Станислава Блэквелл-Филин стояла перед зеркалом в своих покоях, держа в руке бумагу от придворного врача, и пыталась решить, какое из противоречивых чувств в ней сейчас перевешивает. Она смотрела на своё отражение, машинально проводя ладонью по всё ещё плоскому животу, и в голове крутился вопрос: как так вышло? Они же вроде были осторожны, ну или совсем. Станислава, если честно, уже не верила, что сможет так легко забеременеть в свои сорок, ещё и незапланированно, поэтому они с Полом часто пренебрегали контрацепцией, но, как оказалось, фертильности в этой семье можно было позавидовать. В то же время её одолевала лёгкая паника, потому что, куда им четвёртый, и, конечно, запоздалое, но совершенно отчётливое удовлетворение от того, как всё складывается. Она поймала себя на мысли, что, несмотря на весь ужас предстоящих бессонных ночей, в глубине души ей даже приятно. Приятно осознавать, что они с Полом до сих пор способны на такое, приятно думать, что во дворце появится ещё одна живая душа. Но признаваться в этом вслух она не собиралась. Слишком удобная позиция — быть недовольной, чтобы потом наслаждаться тем, как Пол станет её умасливать. Она нашла своего супруга в той самой библиотеке, где у них когда-то началось понимание невыносимого притяжения друг к другу. Он по-прежнему любил уходить сюда с виски и стопкой документов. А пару раз библиотека становилась их ареной для игры: они решили повторить незавершённую сцену из первых недель знакомства и откровенных снов Пола, о которых он ей рассказывал, конечно, доводя дело до конца.  Годы совсем не испортили его. Да, на его лице появилось больше морщинок, особенно — в уголках глаз, но он совершенно не утратил свой шарм, и в сорок семь казался не менее привлекателен, чем в сорок два. Может, даже более. Ей было сложно сказать в последнее время, потому что она слишком его любила, чтобы допустить, что время хоть как-то вредит ему.  Он поднял голову, увидел её лицо и сразу отложил бумаги, поняв, что дело срочное.  — Что случилось? Станислава не ответила, а только положила перед ним заключение врача с видом прокурора, предъявляющего неоспоримую улику. Пол прочитал. Раз. Другой. И медленно расплылся в наглой и невыносимой улыбке, которую она когда-то ненавидела больше всего на свете и без которой теперь не могла представить своей жизни. — Четвёртый, — сказал он. — Четвёртый, — мрачно подтвердила Станислава, складывая руки на груди. — И я хочу, чтобы ты знал: это полностью твоя вина. — Моя? — Целиком и полностью! — она прищурилась. — Пол, тебе уже немало лет. Прошло пять лет с нашей свадьбы. Пять! У нас трое детей, которые разносят дворец по камешку. Объясни мне, во имя всего святого, когда ты наконец успокоишься? Большинство мужчин твоего возраста к этому моменту предпочитают больше уходить в какие-то дела и иногда находить себе хобби вроде, не знаю, собирательства, коллекционирования ненужных вещей. А ты… — она махнула рукой на бумагу, — а ты ведёшь себя как мальчишка, который пытается доказать всему двору, что он самый сильный! И эта сила направлена исключительно на пополнение династии. Пол откинулся в кресле, ничуть не смутившись. — Во-первых, — сказал он, загибая палец, — я тебя предупреждал. Я говорил, что у нас будет много детей. Помнишь? Да, ты мне не верила и такие же глаза делала. Я тогда сказал, что нам не понадобится назначать наследников из побочных ветвей, — он улыбнулся ещё шире. — Я был прав. Не понадобилось. — Это было нагло даже тогда. — Это была дальновидность, — он поднялся с кресла и остановился перед ней. — А во-вторых — и это куда важнее, — вина тут вовсе не моя, — канадец окинул её медленным, оценивающим взглядом, от которого у неё до сих пор, после пяти лет брака и троих детей, перехватывало дыхание и подкашивались ноги. — Это ты во всём виновата, Станислава. Потому что у тебя, в нарушение всех законов природы и всякой справедливости, есть одна возмутительная особенность: с годами ты становишься только красивее. Это просто неприлично. Что мне, по-твоему, делать? Я всего лишь человек, всего лишь мужчина. — Ты — глава почти всего северного полушария. — Это не делает меня менее восприимчивым к собственной жене. Скорее наоборот, — он наклонился ближе. — К тому же, роль матери так красит тебя. Я словно влюбляюсь заново. Так что, если кто и виноват в четвёртом наследнике, так это женщина, которая в сорок выглядит лучше, чем в тридцать пять, и которая до сих пор, проходя мимо меня по коридору, смотрит вот этим своим взглядом. — Каким ещё взглядом? — Тем самым. Которым ты осмотрела меня с ног до головы на первых переговорах. Будто прикидываешь, чего я стою. Честно, я был покорён уже тогда, просто не сразу это не понял.  — На самом деле, тогда я прикидывала, как от тебя избавиться. — О да, я представляю, — Пол рассмеялся. — А теперь? — А теперь, — она прищурилась, — теперь я прикидываю, не сослать ли тебя в Оттаву на пару месяцев после рождения этого ребёнка. Чисто в государственных интересах. Чтобы проверить, как там канадские дела. — В Оттаву, — повторил он, усмехнувшись. — За что такая немилость? — Называешь немилостью отправку на родину? — Скорее — нахождение вдали от тебя.  — Вот именно поэтому! Потому что это невозможно, Пол! — она ткнула его пальцем в грудь. — Невозможно жить с человеком, который пять лет не может успокоиться. Это вечное… это постоянное… — она запнулась, подбирая цензурное слово. — Это твоё вечное желание, сладострастие, вожделение. То, как ты на меня иногда смотришь на совещаниях. То, как ты ко мне прикасаешься, как обнимаешь во сне, как целуешь. И почему это на меня так действует? Весь твой шарм. Это так глупо, в моём-то возрасте.  — Потому что ты меня любишь.  Станислава издала лёгкий смешок, словно он был прав, но ей это не нравилось.  — У меня, у нас огромная держава, я не могу постоянно… — она махнула рукой. — В Оттаву. На пару месяцев. Поразмыслить над своим поведением. — Да-да, конечно. Знаешь, что будет на самом деле? — Пол игриво на неё посмотрел. — Я улечу в Оттаву, а через неделю там окажешься и ты под каким-нибудь надуманным предлогом. «Ой, что это? Нужно срочно проинспектировать работу пограничной службы». И мы оба прекрасно это знаем. — Какая самоуверенность. — Я просто давно живу с тобой. К тому же, держава у нас общая. — Тогда, может, ты наконец займёшься государственными делами?  — Так я и занимаюсь. И, я так понимаю, тебе такие занятия тоже не то, чтобы неприятны, — он коварно ухмыльнулся, а в его в взгляде промелькнула опасная искра.  Станислава открыла рот, чтобы ответить очередной колкостью, но промолчала. Обычно она держала оборону до последнего, но он просто, и правда, слишком хорошо её знал. А их вечные пикировки продолжали действовать на обоих ровно так же, как и в самом начале: как искра, как вызов, как тот самый афродизиак, от которого у неё теплели щёки, а у него темнели глаза. — Знаешь, что… — сказала она, делая шаг к нему, и в её голосе появилась игривость, отчего она стала водить пальцем по его рубашке. — Раз уж ты всё равно виноват, и раз уж моя привлекательность для тебя — это отягчающее обстоятельство… — Определённо, — подтвердил он, обнимая её за талию. — …то я даже не знаю, какой смысл откладывать твою ссылку, а то так и будешь совершать свои непристойные преступления. Может, отправить тебя прямо сейчас? Но только надо бы попрощаться… Он не дал ей договорить, притянув к себе и поцеловав. Это был нежный, любящий поцелуй, который часто у них перерастал в страсть, и эту библиотеку они уже использовали пару раз под свои нужды, но тут послышались приближающиеся голоса: — Мама! Папа! Двери распахнулись, и внутрь ворвался вихрь из трёх торнадо, готовых смести всё на своё пути.  Двойняшки, влетевшие первыми, спорили о том, кто именно выиграл в их забеге сюда; следом, путаясь в собственных ножках, но пытаясь догнать братьев с непоколебимой решимостью на лице, бежала их младшая сестра, которая, увидев, что родители обнимаются, немедленно потребовала, чтобы её тоже взяли на руки, потому что это нечестно. У Александра, запыхавшегося и красного, в волосах запутался сухой листок, а у Себастьяна была расстёгнута рубашка, словно он только что участвовал в марафоне (хотя формально так и было). Няня, поняв, что дети нашли родителей, осталась в коридоре, чтобы не мешать им.  Пол и Станислава отстранились друг от друга, но не разжали рук до конца, и переглянулись. И в этом взгляде, через головы троих детей, взявших их почти в окружение, былая нескрываемая радость, которую они ещё несколько лет назад, казалось, никогда уже не смогут себе позволить. Пол наклонился и подхватил дочку на руки. Девочка немедленно успокоилась и победно посмотрела на братьев сверху вниз, которые продолжали выяснять, кто добежал первым и выиграл в их гонке. Мирослава ухватила отца за нос и требовательно потянула, что-то лопоча на своём детском языке, в котором, как подозревала Станислава, уже проскальзывали командные нотки, и Пол активно отвечал ей, ведя незамысловатый диалог. Она не переставала поражаться его навыкам общения с детьми.  Станислава же присела, чтобы сравняться с близнецами, и развела их спорящие головы в стороны своими ладонями. — Так, хватит. Вы добежали одновременно, — сказала она с непререкаемым авторитетом императрицы, выносящей государственное решение. — Ничья.  — Но почему? — возмутились мальчики в унисон.  — Потому что мама так сказала. И если вы сейчас не помиритесь, я расскажу бабушке Жаклин, кто на самом деле разбил её любимую вазу.  Александр и Себастьян мгновенно притихли и переглянулись с видом заговорщиков, которых раскрыли. В их взглядах промелькнула паника, и они тут же, словно по команде, взялись за руки, демонстрируя показательное единство. Станислава подавила улыбку. И вот именно тогда, глядя на эту картину: на мужа с дочкой на руках, на двух притихших мальчишек, на хаос, который они втроём учинили в чинной библиотеке, Станислава Филин поняла, что ей всё-таки удалось построить настоящую, счастливую семью, которую она всегда тайно мечтала иметь. Она никогда не признавалась в этом даже себе, храня свою, как ей казалось, неосуществимую мечту, в глубине души, куда никто не мог залезть. Большие семьи пугали и восхищали её одновременно, а вторая беременность и вовсе далась ей нелегко, потому что она отчётливо помнила, что её мать не пережила эту вторую беременность и… Пол оставался её самой надёжной опорой, который не дал ей утонуть в этой панике, и это сблизило их ещё больше.  Пол поймал её задумчивый взгляд и, кажется, прочитал на её лице эту отчётливую мысль, которая и у него проносилась достаточно часто в голове в последнее время. Что он, лишившейся семьи как таковой, в том числе, казалось, и по своей вине, создал новую. В которой был счастлив просыпаться каждый день. Станислава стала его светом во тьме, хотя он долго сопротивлялся поиску этого самого света как такового. Но смог преодолеть себя.  — О чём задумалась? — спросил он тихо, под аккомпанемент возобновившегося спора братьев о том, считается ли ничья поражением. Станислава поднялась, подошла к нему, погладила щёку дочери, которая тут же вцепилась в её волосы с явным намерением их оторвать, и улыбнулась. — Да так, — сказала она, ловко перехватывая ручонку Мирославы, спасая свои локоны от неминуемой гибели, и посмотрела на него. — Что ты по-прежнему во всём виноват. — Целиком и полностью, — согласился Пол. — И что надо выбрать титул для нового ребёнка.  — Мой свободен, кстати. Принц Квебекский.  — Как интересно-о… А почему мы раздаём канадские титулы?  — Потому что предыдущий ребёнок получил российский.  — А второй — канадский.  — Второй шёл в комплекте с первым. А у первого титул особенный. И это было установлено по документам. Могу даже конкретную строчку показать. — Какие аргументы пошли, — она театрально приложила руку ко рту, играя удивление и возмущение. — Рожать мне, значит — я выбираю.  — Если тебе так принципиально равенство, я могу и пятого для тебя сделать.  — Ну уж нет, я на такое больше не поведусь, — протянула она и погрозила ему указательным пальцем. — Не подходи ко мне больше.  — Стася, — он смеялся, пока она наигранно от него отходила, улыбаясь ему каждый раз, когда оборачивалась, чтобы подсмотреть реакцию.  За окнами библиотеки огромная северная страна, раскинувшаяся на двадцать часовых поясов и над которой теперь никогда не заходило солнце, наслаждалась тёплым весенним днём и с надеждой смотрела в своё будущее.