Глава 1. Лицо франшизы

Арлингтон, Вирджиния. Среда, 6:47 утра. Ледяная вода обожгла горло. Майкл Бэй стоял под контрастным душем уже три минуты. Сначала пар — почти кипяток, чтобы мышцы раскрылись. Потом этот арктический шок, от которого перехватывало дыхание и каждый позвонок вставал на место. Тренеры называли это «режимом воскрешения». Сам Майкл называл это единственным временем дня, когда его мозг замолкал. Он выключил воду. Пар медленно оседал на зеркале, превращая отражение в размытый силуэт. Два метра ростом. Сто два килограмма чистой функциональной массы. Плечи — как вешалка для всей защиты «Вашингтон Кэпиталз». Он машинально провел ладонью по груди — кожа была гладкой, без единой царапины. Иронично. За вчерашнюю игру он получил два силовых от защитников «Питтсбурга», и теперь под правым ребром распускался фиолетовый цветок гематомы. Но снаружи — ни следа. Таким ты нравишься им, — подумал Майкл. — Идеальная обёртка. Он натянул фирменную толстовку «Кэпиталз» с капюшоном, спортивные штаны и вышел из ванной. Квартира встретила его тишиной. Трёхкомнатная на двадцать седьмом этаже с видом на Потомак — слишком большая для одного. Агент советовал купить дом в Маклине, как все звёзды. Но дома — это вечеринки, это соседи, это «случайные» репортёры с телеобъективами. А здесь, на высоте, никто не увидит, как он в три ночи листает фото парней в инстаграме, а потом ненавидит себя за это до рассвета. Кухня. Ровно шесть утра пятьдесят две минуты. Он загрузил в шейкер: овсяные хлопья, протеин, ложку мёда, миндальное молоко. Пока блендер жевал свою добычу, Майкл уставился в телефон. Тридцать два пропущенных уведомления. Instagram: «Ты бог, Бэй!», «Повтори тот проход в третьем периоде», «Когда уже Кубок?», «♥♥♥». Twitter: аналитики спорят, был ли его финт левым плечом нарушением или искусством. Капитан команды скинул ссылку на утреннюю колонку The Washington Post: «Бэй — новый лицо франшизы. Но сможет ли он справиться с давлением?» Майкл отхлебнул смузи. Вкуса не было. Никогда не было. «Лицо франшизы». Они написали это впервые три месяца назад, когда он оформил хет-трик в матче против «Бостона». С тех пор это словосочетание преследовало его как клеймо. Лицо. Не человек. Не Майкл. Лицо. Улыбающееся. Фотогеничное. С правильной причёской и нужными словами на интервью. Звонок от мамы. — Привет, мой хороший, — голос Арианы Бэй всегда звучал так, будто она только что выключила пылесос. — Ты ел? — Мам, мне не пять лет. — Спортсменам надо есть каждые три часа, я врач, я знаю. И кстати, твой уровень кортизола в прошлую пятницу был завышен. Я посмотрела твои анализы, ты мне их скинул или забыл? Конечно, забыл. Майкл улыбнулся впервые за день. Настоящей улыбкой. — Скину. Обещаю. — Боб сказал, ты вчера не ответил на его разбор игры. Он злится. Боб. Отец. Майкл никогда не называл его «папа» при посторонних. Только «тренер Бэй» или «мой отец». Слово «папа» было слишком тёплым для человека, который с пяти лет вёл учёт его ошибок в тетрадке в клетку. — Я отвечу после тренировки. — Майкл, — голос матери стал тише. — Ты в порядке? Ты вчера ночью опять выходил на балкон. Я видела по геолокации твоих часов. Он замер. Чёртовы часы. Подарок от спонсоров. Следят за пульсом, сном и теперь ещё за его ночными прогулками на двадцать седьмом этаже. — Просто не спалось. Победа была грязной. — Это не из-за победы. Майкл... — она замолчала. Ариана всегда знала, когда нужно не додавить. — Ладно. Приходи в воскресенье на ужин. Я запекаю лосося. — Приду. Он сбросил вызов. На экране высветилось сообщение от отца. Короткое, без смайлов: «В 9:30 на льду. Разбор ошибок. Не опаздывай.» Майкл выпил смузи залпом. Потом вымыл шейкер, протёр столешницу, переложил ключи в правый карман рюкзака (левый — для телефона, правый — для ключей, так он делал всегда, потому что порядок убивал тревогу). И вышел. --- Capital One Arena. 9:28 утра. Запах. Вот что Майкл любил в хоккее по-настоящему. Не славу, не деньги, не овации. А этот запах: старый лёд, свежий пластик бортов, опилки и что-то металлическое от системы охлаждения. Раздевалка «Кэпиталз» пахла домом. Даже когда дом — это место, где ты должен доказывать свою ценность каждую смену. Он зашёл первым. Всегда первым. В раздевалке горел только аварийный свет, и шкафчик под номером 19 ждал его как верный пёс. Майкл разложил форму: нагрудник, гамаши, коньки — левый чуть правее правого, потому что лезвие на левом он точил на полградуса острее. Ритуал. Не суеверие, а способ сказать мозгу: «Мы на месте. Всё под контролем». Один за другим подтягивались ребята. Крис — шумный, с банкой энергетика и вечными шутками про жену. Томми — тихий, с книгой в руке (читал Талеба, как будто это поможет ему не промахиваться в буллитах). Капитан, Джефф, кивнул Майклу и бросил на лавку новую клюшку. — Бэй, примерь. Твой любимый изгиб, но на полдюйма длиннее. — Спасибо, кэп. — Не благодари. Забей сегодня две, и будем квиты. Майкл усмехнулся. Внутри — ничего. Пустая, холодная усмешка, которую он отрепетировал перед зеркалом в пятнадцать лет, когда отец сказал: «Улыбайся, даже если проигрываешь. Особенно когда проигрываешь». Тренировка началась. Лёд скользил под лезвиями, шайба щёлкала о клюшки, голоса тренеров резали воздух. Майкл откатал свою смену в звене с новичком — парнем из фарм-клуба, которого звали Салли. Салли постоянно оказывался не в том месте. Майкл трижды отдавал ему пас в пустую зону. На третьем разе он не сдержался: — Ты смотришь на мою клюшку или на ворота? У меня на крюке нет радара! Салли побледнел. Майкл сразу пожалел. Но вместо извинений он просто развернулся и уехал к синей линии. После тренировки отец поймал его у борта. Боб Бэй выглядел как копия Майкла через тридцать лет — те же скулы, тот же упрямый подбородок, только волосы седые и глаза выцвели от бесконечных перелётов. Он работал тренером по катанию, но сына тренировал жестче всех. — Ты разрываешь звено, — сказал Боб без приветствия. — Салли не идиот, он просто не успевает за твоей скоростью. Или ты замедляешься, или меняешь манеру отдачи. — Я не должен замедляться из-за того, кто не тянет уровень. — Ты не должен быть эгоистом, Майкл. Хоккей — команда. — Ты сам учил меня, что шайба должна быть у лучшего. Отец шагнул ближе. Они почти касались носами. Со стороны это выглядело как спор, но Майкл знал: это допрос. Боб искал в его глазах то, что он умел прятать с детства. — Вчера во втором периоде ты проспал выход один на один. Я посмотрел повтор. Ты смотрел на трибуны, а не на шайбу. На кого ты там смотрел? Майкл замер. На трибунах сидел тот парень. Брюнет. Стрижка под горшок. В свитере «Кэпиталз» с его, Майкла, номером. Они встретились взглядами на две секунды, и Майкл провалил смену. Но отец не мог знать. — На табло, — соврал Майкл. — Смотрел время. — Врёшь. — Тренер Бэй, у меня интервью через десять минут. Он оттолкнулся от борта и уехал, оставив отца на льду одного. Спиной он чувствовал его взгляд — тяжёлый, как мокрая шайба. --- Пресс-центр. 11:15. Ослепительный свет. Микрофоны торчат как иглы дикобраза. Журналистка в розовом блейзере улыбается так широко, что Майкл видит её пломбы. — Майкл, сегодня утром вышел рейтинг лучших молодых игроков НХЛ. Вы на первом месте, но сразу за вами — Михаил Романов из «Рейнджерс». Как вам такая конкуренция? Имя ударило под дых. Романов. Русский. Тот, кто на прошлой неделе врезался в него после свистка, а потом прошептал на ухо: «Ты слишком красивый для хоккея, Бэй. Тебе в модельный бизнес». И усмехнулся. У него была усмешка, от которой Майклу хотелось то ли ударить его, то ли... нет. Не додумывать. — Романов — хороший игрок, — сказал Майкл в микрофон. Голос ровный, как столешница. — Но мы играем в разные хоккеи. Я предпочитаю добиваться результата, а не болтать на льду. Журналистка записала. Другая, с диктофоном, подала голос: — То есть вы считаете его поведение непрофессиональным? — Я считаю, что хоккей — это игра для мужчин. А не для клоунов. Вот оно. Сказано. Фраза, которая разлетится по всем спортивным каналам. Майкл знал, что Романов прочитает. И представил, как тот усмехнётся — своей грязной, тёплой усмешкой — и, возможно, напишет что-то в ответ. От этой мысли внутри что-то ёкнуло. Он задавил это чувство так же, как давил усталость, боль и любые другие «неположенные» эмоции. --- Дом. 22:47. Майкл сидел на балконе. Ноги свесил между прутьями ограждения — двадцать седьмой этаж, ветер трепал волосы. Внизу горел Вашингтон, как рождественская ёлка. Тысячи огней. Тысячи жизней, в которых он не участвовал. В руке — телефон. На экране — профиль Михаила Романова в инстаграме. Тот выложил сторис: раздевалка «Рейнджерс», он смеётся, держит банку с «Короной», рядом какой-то парень (друг? любовник?). Майкл приблизил. Лицо Романова — широкие скулы, шрам над бровью, глаза, которые на льду сужаются в щёлки, а в жизни, кажется, умеют быть почти добрыми. Он пролистал дальше. Фото с сестрой — Маргаритой, она младше, похожа на отца. Фото с мамой: «Мамуля, скучаю». И ни одного намёка на девушку. Ни одного. «Ты не должен на это смотреть», — сказал себе Майкл. — «Он твой враг. Он тебя провоцирует. Он русский, в конце концов». Но палец сам нажал на кнопку «подписаться». А потом — отмена. Потом снова «подписаться». И снова отмена. Как заклинание. В спальне он лёг на кровать и уставился в потолок. Тело гудело после тренировки. Под правым ребром гематома пульсировала в такт сердцу. Майкл закрыл глаза — и увидел лицо Романова. Не на льду, без шлема. С мокрыми после душа волосами. С каплей воды на губе. — Нет, — прошептал он в пустоту. — Нет, нет, нет. Он перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку. Запах кондиционера. Тишина. И огромный, как вся вселенная, стыд. Через час он всё-таки уснул. И во сне снова оказался на льду. Но на этот раз не было шайбы, не было судей. Был только Романов, который подъехал к нему вплотную, снял шлем и сказал: «Я знаю, что ты прячешь. И мне это нравится». Майкл проснулся в три утра с мокрой спиной и сжатыми кулаками. Встал, прошёл на кухню, выпил стакан воды. Посмотрел в окно. Вашингтон спал. Он достал телефон. Написал матери: «В воскресенье приду. Можно с ночёвкой?» Ариана ответила через минуту: «Всегда можно. Ты мой сын». Майкл поставил телефон на зарядку, лёг обратно и долго смотрел на светящийся потолок. Завтра снова лёд. Завтра снова улыбки. Завтра он снова будет лицом, а не человеком. Но сегодня — сегодня он позволил себе три минуты ненавидеть всё это. И одну секунду — представить, как был о бы, если бы он мог просто взять и поцеловать Михаила Романова в центре площадки. Перед всеми. Эта секунда была единственным теплом в этой ледяной ночи.