Глава 2. Русский экспресс

Нью-Йорк, Манхэттен. Среда, 10:14 утра. Михаил Романов проснулся от того, что кто-то орал на русском. — Вставай, бисова душа! Ты проспал зарядку! Он приоткрыл один глаз. Над ним нависала Маргарита — сестра, младше на три года, но с характером старшего лейтенанта. Она держала в руке сковородку, и оттуда вкусно пахло яичницей с беконом. — Сколько времени? — прохрипел Михаил. — Десять пятнадцать. У тебя тренировка в час, но ты же любишь опаздывать, да? И отец звонил. Два раза. Михаил сел на кровати, и мир качнулся. Голова гудела. Вчера была вечеринка в честь победы над «Филадельфией» — три гола, две драки, и потом он притащил всю команду в этот съёмный пентхаус на Ист-Сайде. Кто-то разбил лампу. Кто-то оставил следы от коньков на паркете. А сам Михаил уснул в джинсах и футболке, даже не сняв цепочку с медвежьим клыком — подарок деда из Сибири. — Марго, сделай кофе. Крепкий. — Сам сделай. Я тебе не прислуга, — она поставила сковороду на тумбочку. — И прекрати называть меня Марго. Я Маргарита. — Слишком длинно. Она фыркнула, но через минуту кофе уже стоял перед ним. Чёрный, с корицей — как он любил. Михаил сделал большой глоток и наконец открыл глаза нормально. Маргарита сидела на диване в гостиной, поджав ноги. Ей было двадцать три, она училась на архитектора в Бостоне и прилетела на три дня — просто так, «проведать брата-неудачника». На ней была его толстовка «Рейнджерс» (он давно смирился, что вещи пропадают), и она листала телефон с кислой миной. — Ты вчера опять наговорил лишнего, — сказала она, не поднимая глаз. — Кому? — Журналистам. После матча. Сказал, что «Филадельфия» играет как бабушки в хоккей на пенсионном турнире». — Ну а что? Это правда. — Миша, тебя оштрафуют. — Пусть. У меня есть деньги. Она подняла на него глаза. В её взгляде была та смесь любви и отчаяния, которую Михаил видел только у неё и у мамы. Елена Романова, нянечка в детском саду в Ярославле, вечно уставшая, вечно пахнущая молоком и детским кремом, всегда говорила: «Сынок, ты как поезд. Если не остановишься, разобьёшься». А он не умел останавливаться. — Папа звонил в семь утра, — повторила Маргарита. — Я сказала, что ты спишь. Он сказал перезвонить. — Не перезвоню. — Миша. — Марго, я серьёзно. Если он хочет критиковать, пусть прилетит сюда и скажет в лицо. А по телефону — это для слабаков. Он встал, допил кофе и пошёл в душ. Под горячей водой он стоял долго — десять, пятнадцать минут. Смотрел, как стекает вода по шраму на левом плече (операция после перелома, два года назад). Закрывал глаза и слышал голос отца. Артур Романов. Строгий. Холодный. Человек, который сам не сделал карьеру в спорте (потянул спину в тридцать два) и теперь проживал её через сына. После каждого матча — звонок. После каждого звонка — разбор. И никогда, ни разу за три года в НХЛ, Михаил не услышал: «Я горжусь тобой». Только: «Ты мог лучше», «Ты проспал откат», «Бэй тебя переиграл бы в этом эпизоде». Бэй. Майкл Бэй. Михаил открыл глаза и выключил воду. Имя американца влетело в голову как шайба в пустые ворота. Он вытерся, натянул чистые джинсы и вышел к сестре. — Скажи честно, — спросила Маргарита, пока он намазывал авокадо на тост. — Ты его ненавидишь? — Кого? — Бэя. Все только о нём и говорят. «Бэй гениален», «Бэй — будущее лиги», «Бэй, Бэй, Бэй». А ты — просто плохой парень, который умеет драться. Михаил откусил тост. Прожевал. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у новичков в команде подкашивались колени. — Ненавижу, — сказал он. — Он слишком чистенький. Слишком правильный. Как пластмассовый. Такие бесят. — Или он тебе нравится? Михаил поперхнулся. Маргарита смотрела на него с прищуром — тем самым сестринским прищуром, который видит всё. — Ты с ума сошла? Он мужик. — Ну и что? — она пожала плечами. — Я про хоккей. Ты постоянно о нём говоришь. «Бэй там», «Бэй сяк». Даже во сне его имя называл. — Не называл. — Называл. Я слышала. Ты сказал: «Бэй, иди сюда». И что-то ещё, но я не разобрала. Михаил почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он быстро отвернулся к окну. Манхэттен внизу кипел — такси, люди, небоскрёбы. Где-то там, в Вашингтоне, сейчас тоже утро. И Майкл Бэй, наверное, уже выпил свой протеиновый коктейль, разложил форму по полочкам и готовится к интервью. Идеальный мальчик. С идеальной улыбкой. Интересно, какая у него улыбка, когда никто не видит? — Ладно, — бросил Михаил, натягивая кроссовки. — Я на тренировку. Вечером, если хочешь, пойдём в тот бар на Спринг-стрит. Там хорошие бургеры. — Ты просто хочешь напиться. — И это тоже. --- Madison Square Garden, раздевалка «Рейнджерс». 12:47. Он опоздал на семнадцать минут. Тренер Торчетти — старый хрыч с лицом бульдога — посмотрел на него так, будто собирался прикопать прямо под трибунами. — Романов, твои часы сломались? — Нет, кэп. Просто я ценю сон больше, чем утреннюю раскатку. Команда заржала. Торчетти не заржал. — Пять лишних кругов после тренировки. И перестань быть клоуном. — Я не клоун, кэп. Клоуны смешные. Я — русский медведь. Это страшно. Он ухмыльнулся и пошёл к своему шкафчику. Команда «Рейнджерс» была его вторым домом — шумным, грязным, иногда токсичным, но своим. Здесь его называли «Русский экспресс» за скорость и «Саня» (никто не мог выговорить «Михаил» правильно, и он не исправлял). Здесь он организовывал вечеринки, платил за ужины после выездов и никогда не оставлял новичков одних в незнакомом городе. Здесь его любили. Но за пределами этой раздевалки — ненавидели. Фанаты других команд писали в твиттере: «Романов — мусор», «Плохой парень, который не умеет проигрывать», «Депортировать его обратно в Россию». Ему было плевать. Почти всегда плевать. Тренировка прошла как в тумане. Михаил откатал свою смену, забил пару шайб в пустые ворота, поругался с защитником, который задел его клюшкой случайно, и под конец получил щелчком по щиколотке — специально, от ветерана, который не любил новеньких. — Больно, сука? — спросил ветеран. — Не больнее, чем смотреть на твою лысину, — ответил Михаил и уехал. После тренировки — пять кругов. Он наматывал их в одиночестве, пока команда уже ушла в раздевалку. Лёд был пустым, гулким. Только его коньки резали тишину. На последнем круге он остановился у борта, снял шлем и провёл рукой по мокрым волосам. В зеркале за стеклом тренерской он увидел своё отражение. Шрам над бровью. Глаза, обведённые тенью от недосыпа. И пустоту. Такую же, как у Бэя, наверное. Только Бэй её прятал под улыбкой, а он — под усмешкой. Телефон завибрировал в кармане штанов (он всегда брал его на лёд, вопреки правилам). Сообщение от отца: «Смотрел повтор вчерашнего матча. Три ошибки в зоне защиты. Ты играешь как юниор. И твоя усмешка после гола — это позор. Ты не звезда, Миша. Ты позёр. Пересмотри игру Бэя. У него хотя бы голова работает.» Михаил сжал телефон так, что треснуло стекло защитной плёнки. В груди поднялась знакомая волна — смесь ярости и боли. Он хотел швырнуть телефон в борт. Хотел заорать. Хотел улететь в Ярославль и ткнуть отца носом в его неудавшуюся карьеру. Но он не сделал ничего. Просто убрал телефон в карман и поехал в раздевалку. --- Вечер. Бар «The Blind Pig» на Спринг-стрит. 21:30. Маргарита жевала бургер и смотрела на брата с сочувствием. — Ты молчишь уже полчаса. Это новый рекорд. — Думаю. — О чём? — Об отце. — Миша, перестань. Он всегда будет тебя критиковать. Это его способ любить. — У него больной способ. Маргарита вздохнула. Взяла его руку поверх стола. Ладонь у неё была маленькой и тёплой — совсем как у мамы. — Помнишь, когда ты только уехал в Америку, он три месяца не звонил? А потом позвонил и сказал: «Ты справишься». Это было много. — Мало, — отрезал Михаил. — Этого было мало. Он отодвинул тарелку и заказал виски. Двойной. Пока бармен наливал, Михаил уставился в экран телефона. Инстаграм. Фото Бэя с утренней тренировки — тот улыбается, держит клюшку как скипетр. Подпись: «Ещё один день на льду. #работаем». Кто-то написал в комментариях: «Ты лучший, Майкл! Женат?». Кто-то другой: «Почему ты никогда не выкладываешь фото с девушкой?». Михаил усмехнулся. Даже в этом они были похожи. Оба прятали. Только Бэй прятал в стеклянную витрину, а Михаил — в дымовую завесу из шуток и скандалов. — Марго, — сказал он. — А ты когда-нибудь влюблялась в того, кого нельзя? Сестра поперхнулась колой. — Что? — Просто спросил. Она долго смотрела на него. Потом тихо сказала: — Ты про Бэя? — Я про абстракцию. — Миша, если ты сейчас скажешь, что тебе нравится твой главный соперник, я... — Ничего я не скажу. Потому что ничего нет. Он допил виски залпом. Встал. Бросил на стол сто долларов — за себя и за неё. — Поехали домой. Завтра у меня выезд в Вашингтон. Маргарита побледнела: — Ты играешь против «Кэпиталз»? — В субботу. — И против Бэя? — А кого ещё? — Михаил усмехнулся — той самой грязной, тёплой усмешкой. — Я ему сегодня ночью напишу что-нибудь. Чтобы проснулся уже. — Ты безумный. — Это ты мне только сейчас говоришь? --- Ночь. Пентхаус Михаила. 01:24. Он не спал. Сидел на балконе — так же, как Бэй в Вашингтоне, только вместо Потомака был Гудзон. В руке — телефон. На экране — диалог с Майклом Бэем. Они никогда не переписывались. Но контакт был — Михаил нашёл его через общего знакомого ещё год назад. И иногда, по пьяни, писал что-то вроде «Ты сегодня был медленным, американец» — и сразу удалял. Бэй никогда не отвечал. Сейчас пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? «Ты мне снился»? «Я хочу разбить твоё идеальное лицо»? «Мне нравится, как ты падаешь, когда я вхожу в корпус»? Он написал: «В субботу не плачь, Бэй. Я буду нежным». Отправил. И сразу пожалел. Но удалять не стал. Через минуту пришёл ответ. Первый за год. «Ты всегда такой смешной перед матчами, Романов. У тебя комплекс неполноценности?» Михаил засмеялся. Внутри что-то перевернулось — горячее, как тот самый виски. «У меня комплекс полноценности. Я знаю, что я лучший. А ты просто красивый мальчик». Три точки. Бэй печатает. Потом три точки исчезают. Потом снова появляются. «Увидимся на льду. Не опаздай». Михаил убрал телефон. Посмотрел на звёзды — их почти не было видно из-за огней Нью-Йорка. Где-то там, за горизонтом, спал Майкл Бэй. Идеальный. Недосягаемый. Такой же одинокий, как он сам. — Дурак, — сказал Михаил сам себе. — Влюбился в мужика, который тебя ненавидит. Ветер с Гудзона трепал его волосы. Он не пошёл в спальню. Остался на балконе до рассвета. Думал. Вспоминал. Боялся. А в Вашингтоне, за двести миль от него, Майкл Бэй тоже не спал — и смотрел на тот же звёздный клочок неба. Их первая ночь на одной волне.