Часть 1

Утро началось с того, что кто-то настойчиво ломился в дверь. Алёна, лёжа на кухонном полу в обнимку с монтировкой, открыла один глаз. Потом второй. Потом закрыла оба и попыталась притвориться мёртвой. Не помогло — ломиться продолжали. — Сосед, что ли, — пробормотала она, садясь и потирая затёкшую шею. — Валера, ты? Если ты опять за солью — у меня её нет. Как и гречки. Как и желания жить, но это не новость. В ответ — глухой удар. Потом ещё один. И характерное «уууу», которое не спутаешь ни с чем. Алёна вздохнула, поднялась, выглянула в коридор. Дверь ходила ходуном. В глазке темнело что-то подозрительно мертвецкое и, судя по звукам, настойчивое. — Ну конечно, — сказала она вслух. — Зомби-апокалипсис, третий день. Все двери в подъезде — как новенькие, никто не ломится. А ко мне — пожалуйста. Я, блядь, магнит для неприятностей с функцией «бесплатная доставка». Она прошла на кухню, открыла ящик стола, достала пачку сигарет. Последняя. Закурила, глядя в окно. За окном картина маслом: перевёрнутая «Газель», дымящийся ларек «Шаурма 24/7» и три зомби, методично пытающиеся сожрать дорожный знак «Пешеходный переход». — Еб твою мать, — сказала Алёна, затягиваясь. — Ну и денёк. Мысль побежала дальше, раскручиваясь, как плохой сценарий: сначала сосед сдох. Она сама видела из окна, как его, уже синеватого, волокли куда-то санитары в костюмах химзащиты. На следующий день зомби съели этих санитаров. А теперь бывший сосед, освежёванный и голодный, стоит у её двери и явно рассчитывает на продолжение банкета. — Сначала сосед сдох, потом его съели, теперь он пытается сожрать нас, — проговорила она, загибая пальцы. — Дожили. Прямо сюжет для вечернего шоу. «Сегодня в программе: ваш бывший друг — ваш будущий ужин». Аплодисменты. С кухонного стола на неё смотрел утюг. Розовый, в цветочек, купленный три года назад на распродаже. Шнур был аккуратно смотан. Алёна уставилась на него, и где-то в глубине души зашевелилось смутное беспокойство, куда более сильное, чем страх перед зомби. — Я его выключила? — спросила она утюг. Утюг молчал. — Нет, серьёзно. Я же выключила? Или нет? Бля-я-я... Она потерла лоб. Зомби-апокалипсис — это, конечно, неприятно. Но осознание, что где-то в той, прошлой квартире, возможно, до сих пор работает утюг, прожигая дыру в гладильной доске, вызывало почти экзистенциальный ужас. — Алёна, твою мать, открой! — раздалось из коридора. Она затушила сигарету о подоконник. Спрятала окурок в банку из-под кофе — на чёрный день. Взяла монтировку, потрогала рукой. Холодная. Тяжёлая. Честная. В коридоре обнаружился Паша. Точнее, парень, которого она знала как Пашу. Судя по потёртой футболке с надписью «Я — боец», он был либо профессиональным спортсменом, либо, что вероятнее, профессиональным паникёром. Сейчас он стоял, прижавшись спиной к стене, и дрожал. — Ты как сюда попал? — спросила она. — Через балкон? — Через балкон! — подтвердил он, нервно кивая. — У тебя соседский балкон в десяти сантиметрах! Я перелез, думал, у тебя безопасно! А у тебя... — А у меня сосед-зомби ломится в дверь, да, — кивнула Алёна. — Добро пожаловать. Чай, кофе, потанцуем? — У тебя есть оружие? — икнул Паша. — Я про настоящий бой. Патроны, ружьё, хотя бы травмат? Ты же говорила, что готовилась! — Готовилась, — согласилась Алёна, взвешивая монтировку в руке. — Готовилась к налоговой проверке. А к зомби как-то не сложилось. Патронов — ноль. Зато есть монтировка и банка солёных огурцов. Огурцы ещё моя бабушка закрывала, могу ими кидаться. Пробивная сила — как у кирпича. Дверь затрещала. Паша побледнел и сполз по стене. — Нам пиздец, — сказал он, обхватывая голову руками. — Да ладно, — вздохнула Алёна. — Я как-то забыла выключить утюг. Вот это было по-настоящему страшно. — ...что? — Утюг, говорю, забыла выключить. Розовый такой, в цветочек. Представляешь, он сейчас, может быть, всё ещё работает. Жарит гладильную доску. И никто не остановит это безумие. Паша поднял на неё глаза. В них читалось: «Мы сейчас умрём, а ты про утюг?» — Слушай, боец, — сказала Алёна, присаживаясь рядом, — я понимаю, что дверь сейчас выломают и нас сожрут. Но давай честно: что страшнее — быть съеденным заживо или осознавать, что твой утюг остался включённым навсегда, как памятник человеческой рассеянности? Я считаю, второе страшнее. Потому что сожрут — и всё. А утюг будет работать вечно. — Ты вообще нормальная? — прошептал Паша. — Вряд ли, — честно ответила она. — Но именно благодаря этому я ещё не сошла с ума. Парадокс. Раздался хруст. Дверная коробка начала поддаваться. Алёна поднялась. Отряхнула джинсы. Посмотрела на монтировку, потом на Пашу, потом снова на монтировку. — Ладно. План такой. Когда они выломают дверь, я бью первого монтировкой. Ты в это время быстро, очень быстро придумываешь, почему твоя футболка врёт. Договорились? — Что?! — «Я — боец», — процитировала она. — Давай, боец. Время оправдать надпись. Дверь выломалась. В проёме показался сосед Валера. Точнее, то, что от него осталось: синеватое, с выпученными глазами и явными намерениями позавтракать. За ним виднелись ещё двое — помельче, но не менее целеустремлённые. — Валера, — сказала Алёна, поднимая монтировку, — ты всегда был козлом. Но сейчас ты превзошёл себя. Зомби зарычал. Паша закричал. Алёна замахнулась. И тут за спинами мертвецов возникли они. Высокие. Бледные. В чёрных плащах. Стоят в ряд, как хор из школьного театра, только вместо костюмов — выражение лица «я мрачный и опасный». Четверо. Алёна опустила монтировку. — А вот и подкрепление подъехало, — сказала она. — Или прилетело. Как вы, вампиры, передвигаетесь вообще? У вас там плащи или крылья?