Пролог. До того, как погас свет

Ли Минхо не всегда был тишиной, поселившейся в пустой квартире. Когда-то его мир звенел — смехом, музыкой в наушниках на полную громкость и голосами людей, которых он любил.

Всё началось задолго до университета. Всё началось с Со Чанбина.

***

Двор многоэтажки, где прошло детство Минхо, пах летней пылью и нагретым асфальтом. Именно там, в песочнице возле старой яблони, пятилетний Минхо впервые увидел Чанбина. Чанбин сидел на корточках и сосредоточенно лепил куличи. Вид у него был на редкость серьезный — брови сведены к переносице, маленькие пухлые руки перепачканы песком. Минхо, активный и шумный мальчишка, подбежал и сразу же наступил на идеально ровное песочное «пирожное». — Эй! — возмутился Чанбин, поднимая глаза. Минхо замер, ожидая драки или слез. Но Чанбин просто тяжело вздохнул, совсем как взрослый, взял ведерко и молча начал заново. — Давай помогу? — беззаботно предложил Минхо, присаживаясь рядом. — Только не ломай больше, — буркнул Чанбин, и это была первая фраза их дружбы. С того дня они стали неразлучны. Чанбин был старше на год и всегда казался младшему Минхо немного инопланетянином — он любил тишину, книги и порядок, в то время как Минхо носился по двору, обдирая коленки. Но, возможно, именно поэтому они так хорошо дополняли друг друга. В начальной школе Минхо подрался с мальчишкой, который обозвал Чанбина «жирным». Разбил нос и себе, и обидчику. Чанбин потом тащил его домой и всю дорогу ворчал: «Ты идиот, у тебя кровь идет, зачем ты полез?» — но руку друга не отпускал. В средней школе Чанбин уже всерьез заговорил о полицейской академии. Отец его был военным, погиб, когда Чанбин был совсем маленьким, и мальчик решил, что станет тем, кто защищает людей. Минхо тогда только хмыкнул: «Ты? Серьезный, вечно всем недовольный и бурчащий?» — но внутри знал — Чанбин справится со всем, за что берется. Когда пришло время выбирать университет, Чанбин ушел в полицейскую академию, а Минхо — на факультет кино и телевидения. Они больше не виделись каждый день, но дружба не ослабла: сообщения, звонки, совместные ужины, когда Чанбин вырывался из казармы. Чанбин всё так же вздыхал на выходки Минхо и всё так же был рядом, когда тот нуждался.

***

Средняя школа — это время, когда Минхо был уже тем самым парнем. Тем, кто всех веселит на переменах, кто легко знакомится, кто учится без надрыва, но получает хорошие оценки. У него было много приятелей, но всё ещё не хватало того, кто понимал бы его с полуслова. Ким Сынмин появился на втором году средней школы. Он перевелся из другой школы, небольшого роста, с острым взглядом и совершенно невозмутимым лицом. Учитель посадил его за парту к Минхо, потому что место было свободно. — Привет! Я Ли Минхо! Хочешь, покажу школу на перемене? — привычно заулыбался новому соседу Минхо. Сынмин окинул его оценивающим взглядом, словно подсчитывал что-то в уме, и спокойно ответил: — Я сам разберусь. Но спасибо. Минхо аж растерялся. Обычно на его дружелюбие отвечали взаимностью, а тут такой холод. Он пожал плечами и отвернулся, решив, что с новеньким каши не сваришь. Но судьба распорядилась иначе. Через неделю учитель дал им совместный проект по истории. Минхо мысленно застонал. Сынмин же просто уточнил: — Ты нормально работаешь или мне всё делать одному? — Я отлично работаю! — возмутился Минхо, и это было чистой правдой. Учился он хорошо. Они встретились в библиотеке после уроков. Ожидая скучную работу, Минхо ошибся. Сынмин оказался вовсе не тихоней, а злым на язык, остроумным и на удивление смешным парнем. — Почему эта битва произошла? — зачитывал Минхо учебник. — «Из-за многолетнего недопонимания и политической напряженности». Скука смертная. — То есть, как у тебя с математичкой, — не поднимая глаз от книги, прокомментировал Сынмин. Минхо поперхнулся водой. — Что?! — У вас многолетнее недопонимание. Она думает, ты учишь. Ты думаешь, что и так сойдёт. На это возразить было нечего. Минхо рассмеялся в голос, и библиотекарь на них шикнула. С того дня проект стал не обязанностью, а поводом зависать вместе. Сынмин оказался младше на пару месяцев, но мудрее и спокойнее всех, кого знал Минхо. Он мог вставить едкий комментарий так, что все вокруг падали от смеха, и остаться при этом с совершенно каменным лицом. Минхо был душой компании, громким и ярким, а Сынмин — мозгом: наблюдательным, чуть отстранённым, но невероятно преданным, когда он признавал человека «своим». Они поступили в один университет и на один факультет. За одной партой в школе, за одной партой в вузе. Всё закономерно.

***

Первый курс университета — время новых встреч. Факультет кино и телевидения, куда поступили Минхо и Сынмин, находился в одном корпусе с актерским факультетом. Коридоры вечно гудели от шумных репетиций, громких этюдов и студентов, размахивающих руками, проговаривая роли. Минхо нравилась эта атмосфера. Он пришел сюда не столько ради актерства, сколько ради режиссуры и сценариев. Ему нравилось придумывать истории, а не играть их. Хван Хёнджин появился в их университетской жизни внезапно и шумно, как и всё, что он делал. Первая встреча случилась в столовой. Очередь была длинной, Минхо с Сынмином устало ждали свой рамён, когда рядом материализовался высокий парень с идеальной кожей и волосами, собранными в маленький хвостик. Он выглядел так, словно сошел с обложки журнала. Красивый до неприличия. — О, вы с кинофакультета? Я тоже здесь учусь! Актерский! — затараторил незнакомец, сверкая улыбкой. — Я — Хван Хёнджин! Можно с вами встать, а то я потерялся вообще, тут такая толпа! Минхо и Сынмин переглянулись. — Мы не местные ориентиры, — сухо заметил Сынмин. Хёнджин на секунду замер, нахмурив свои идеальные брови, словно пытаясь понять, это шутка или нет, а потом просто пожал плечами: — Ладно, я всё равно с вами постою. Вы прикольные. Так Хёнджин буквально вклинился в их дуэт и остался там навсегда. Поначалу он раздражал. Особенно Сынмина. Хёнджин был слишком громким, слишком непосредственным, мог задавать странные вопросы и долго зависать над элементарными вещами. Но при этом он был искренним, добрым и по-детски восторженным. — Он что, реально тупит? — как-то спросил Сынмин, после того как Хёнджин минут десять не мог понять, как пользоваться университетским принтером. — Мне кажется, он просто живёт в своём мире красоты, — задумчиво ответил Минхо. Но время показало другое: Хёнджин был умен. На экзаменах он всегда отвечал блестяще, на репетициях схватывал всё на лету, просто в быту его мозг словно отключался, и это создавало комичный контраст с его модельной внешностью. Хёнджин был старше Минхо на месяц и жутко этим гордился. Он постоянно вставлял в разговоре: «Как старший, я советую тебе...» и тут же получал подзатыльник от Минхо. Сынмин за этим наблюдал с выражением «я же говорил, что они идиоты». Так сложилась их тройка. А вскоре стала четверкой.

***

Ан Иссоль появилась в его жизни дождливым октябрьским днем, когда Минхо, как обычно, спешил в столовую между парами. В тот день всё шло наперекосяк: он проспал будильник, опоздал на первую пару, забыл дома зонт и промок до нитки. Единственной мыслью было — добыть горячую еду. В столовой было шумно, многолюдно, душно от влажной одежды и пряных запахов еды. Минхо схватил поднос, набрал еды и уже разворачивался к выходу в зал, как вдруг кто-то буквально влетел в него плечом. Грохот упавшего подноса. Брызги супа. Пятна от рагу на его джинсах и чьей-то белой блузке. — Ой! Простите! — раздался звонкий, испуганный голос. Минхо поднял глаза. Перед ним стояла девушка. Невысокая, с длинными каштановыми волосами, слегка вьющимися от влажности, и большими, чуть испуганными карими глазами. Она смотрела то на пятна на его одежде, то на свою испорченную блузку, и на её лице читалась смесь ужаса и извинения. — Я такая неуклюжая, простите, я сейчас... — Это я виноват, — перебил её Минхо, чувствуя, как уши заливаются краской. — Я не смотрел по сторонам. Твоя блузка... — Да ничего страшного! — она улыбнулась, и улыбка у неё была такой открытой, светлой, что у Минхо что-то перевернулось внутри. — Это всего лишь белая тряпочка. А ты... у вас... извините... у тебя джинсы. — Джинсы всегда можно постирать, — улыбнулся в ответ Минхо и, набравшись смелости, протянул руку. — Я Ли Минхо. — Ан Иссоль, — её ладошка легла в его, маленькая и тёплая. Они вместе убрали то, что осталось от еды. Иссоль смеялась над собственной неловкостью, и смех у неё был заразительный — чистый, звонкий. Когда выяснилось, что она с актерского факультета, Минхо тут же вспомнил: — О, у меня друг на актерском. Хван Хёнджин, знаешь такого? Глаза Иссоль засияли. — Хёнджинни? Конечно! Мы с ним в одной группе! Так всё и началось. В ту же неделю он попросил Хёнджина помочь. Идея была проста: Минхо понравилась эта девушка, и ему нужен был повод увидеться с ней снова. Хёнджин согласился с такой радостью, будто это ему предстояло идти на свидание. Вся операция заключалась в том, что Хёнджин «случайно» пригласил на совместную прогулку и свою подругу Иссоль, и своего друга Минхо. А там — парк, шашлычные палатки, осенние листья под ногами. Минхо несмело взял её за руку, когда они переходили дорогу к реке. Иссоль не отдернула ладонь. С того дня они стали парой. Начинались лучшие месяцы в его жизни.

***

Первые два курса пролетели как одно счастливое мгновение. Минхо просыпался по утрам и первым делом проверял телефон. Там всегда висело сообщение от Иссоль: «Доброе утро, мой режиссёр!». Он улыбался экрану как дурак, а потом писал в ответ: «Доброе утро, моя актриса». Учеба давалась легко. Профессора хвалили его сценарии — эмоциональные, живые, с неожиданными поворотами. Минхо словно чувствовал ритм истории, знал, в какой момент зритель должен засмеяться, а в какой — затаить дыхание. Друзья были рядом. Чанбин выбирался к ним раз в пару недель, вечно уставший после тренировок, но неизменно довольный тем, что снова среди своих. В их компании он становился самым мягким, даже мог задремать на чьём-нибудь плече, пока остальные смотрели кино. Во сне его суровое лицо разглаживалось, и он становился похож на большого кота. Минхо всегда подшучивал, что Чанбин — «самый грозный мягкая плюшка». Сынмин оставался всё тем же: язвительным, спокойным, с неизменным выражением лица «я здесь самый умный, и это объективный факт». Он мог одной фразой заткнуть Хёнджина, когда тот начинал нести чушь, или заставить Чанбина поперхнуться чаем от смеха. Компания держалась на его невидимом стержне. Хёнджин цвел. На актерском его обожали. Он всё так же иногда «тормозил», забывая очевидные вещи, но когда выходил на сцену — преображался. Минхо снимал несколько его этюдов на телефон и думал, что однажды обязательно позовет Хёнджина в свой настоящий фильм. Были совместные посиделки в кофейнях. Ночные прогулки по кампусу, когда они все вместе смеялись над глупыми шутками и спорили, какой фильм лучший в истории кино. Шумные компании, куда Иссоль приводила своих подруг, а парни — одногруппников. Минхо был счастлив. Так, как бывает только в юности — без оглядки, без сомнений, веря, что так будет всегда. К концу второго курса он принял решение. Иссоль была именно той, с кем он хотел идти дальше. В мыслях он уже видел их будущее: маленькая квартира, совместные проекты, возможно, когда-нибудь — семья. Наивный двадцатилетний мальчишка. Он купил кольцо. Простое, серебряное, с маленьким прозрачным камнем — на дорогое у студента денег не было. Но оно было изящным, нежным. Под стать Иссоль. План созрел быстро: сделать предложение на Новый год. Самый волшебный праздник, когда все загадывают желания. Будет большая компания — все свои и подруги Иссоль. Он специально снимет домик за городом. Полночь, бой курантов, фейерверки, и он встанет перед ней на одно колено. Чанбин помог выбрать кольцо, хотя сам смущался и бубнил: «Я в этом ничего не понимаю, Минхо». Сынмин разработал план «прикрытия», чтобы Иссоль ничего не заподозрила. Хёнджин взял на себя роль массовика-затейника, чтобы отвлекать её весь вечер. — Я так рад за тебя, Минхо-я! — Хёнджин чуть не плакал от умиления, когда увидел кольцо. — Только попробуй проболтаться, — предупреждающе поднял палец Сынмин. — Я?! Когда я болтал? Я могила! Хван-могила-Хёнджин! В тот последний вечер, тридцать первого декабря, ровно в одиннадцать часов вечера, Минхо стоял перед зеркалом, поправлял воротник рубашки и репетировал слова. «Иссоль, ты сделала меня самым счастливым человеком... Выходи за меня...» Кольцо лежало в бархатной коробочке во внутреннем кармане пиджака. Оно приятно оттягивало ткань, напоминая, что это всё по-настоящему. Друзья ждали внизу. Иссоль куда-то отошла пару минут назад — Хёнджин, по плану, должен был проводить её в общую гостиную, где все собрались. Минхо выдохнул, улыбнулся своему отражению и направился к двери. Сейчас он улыбался, и сердце колотилось в груди от предвкушения праздника. Сейчас Минхо был самым счастливым человеком на земле.

***

Домик за городом, который Минхо снял на два дня, сиял огнями. На первом этаже гудела компания — человек пятнадцать, не меньше. Слышался смех, звон бокалов, кто-то неумело играл на гитаре, и Хёнджин громче всех подпевал, путая слова. Минхо спускался по лестнице со второго этажа, и каждая ступенька отдавалась стуком сердца в висках. Он проверил карман пиджака в пятый раз за вечер — коробочка на месте. Маленькая, бархатная, тёплая от его пальцев. В гостиной его встретил Сынмин. Прислонившись к дверному косяку, он потягивал газировку, и взглядом сканировал гостей, словно камера наблюдения. — Нервничаешь? — спросил он негромко, даже не поворачивая головы. — Есть немного, — признался Минхо, останавливаясь рядом. — Это нормально. Кольцо хоть красивое? — Насколько может быть красивым кольцо на стипендию, — хмыкнул Минхо. — Тогда всё отлично, — Сынмин наконец повернулся и легонько толкнул его плечом. — Она согласится. Куда она денется. — Спасибо, что помогаешь. Ты, Чанбин, этот клоун... — Минхо кивнул в сторону Хёнджина, который в этот момент изображал рок-звезду с воображаемой гитарой. — Обращайся. Я с тебя ещё должок за то, что ты заставил меня полчаса отвлекать её разговорами о философии. Она в философии ничего не понимает, и я поседел, пока мы это обсуждали, — на лице Сынмина не дрогнул ни единый мускул, но в глазах мелькнула искра смеха. К ним подошел Чанбин. В отличие от обычного себя — расслабленного и домашнего — сейчас он выглядел напряженным. Слишком прямая спина, руки в карманах брюк, взгляд бегает. — Всё по плану, — отрапортовал он тихо, словно на задании. — Гости в сборе, шампанское наготове, Хёнджин её развлекал весь вечер. Она сейчас... — он замялся. — С двадцать минут назад сказала, что ей нужно позвонить родителям и поздравить их. Вроде поднялась наверх. — Наверх? — Минхо нахмурился. — Я только что со второго этажа. Там никого не было. В гостиной повисла секундная пауза. Чанбин переглянулся с Сынмином. — Может, вы разминулись, — пожал плечами Чанбин. — Там три спальни наверху. — Угу, — Минхо почему-то почувствовал неприятный холодок в груди. Но встряхнул головой, отгоняя глупые мысли. — Ладно. Скоро полночь. Давайте соберем всех в гостиной. Я хочу, чтобы все были рядом, когда... Он не договорил. Хёнджин, заметив их троицу, бросил своё выступление, подбежал и повис на плечах у Минхо. — Ну что?! Готов?! Я сейчас расплачусь, честное слово! — его глаза действительно подозрительно блестели. — Иссоль там наверху, да? Позвать её? — Да, пожалуйста, — Минхо улыбнулся, хотя странное чувство никуда не ушло. Оно засело где-то под ребрами — маленькое, колючее. — Приведи её. И остальных тоже зовите, уже почти двенадцать. Гости начали стягиваться в гостиную. Кто-то включил телевизор — передавали новогоднее обращение, которое, впрочем, никто не слушал. Все болтали, смеялись, открывали шампанское. До полуночи оставалось пять минут. Хёнджин взлетел на второй этаж. Минхо, не в силах стоять на месте, пошел за ним. Просто чтобы быть рядом, чтобы увидеть её лицо за секунду до... Он поднялся на несколько ступенек и услышал голос Хёнджина: — Иссоль? Ты где? Минхо сейчас будет... Ой. О господи. Что-то в этом «ой» заставило Минхо преодолеть оставшиеся ступеньки одним рывком. Хёнджин застыл на пороге дальней спальни. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы видеть происходящее внутри. Лицо парня побелело, словно он увидел привидение. — Что там? — спросил Минхо, подходя ближе, хотя уже понял. По спине пробежал холод, тот самый, что ощущается кожей ещё до того, как мозг успеет осознать катастрофу. Хёнджин попытался загородить проход. — Минхо, давай... давай спустимся вниз, там... Минхо просто отодвинул его в сторону. Мягко, почти механически. Дверь открылась полностью. В комнате был полумрак — горел только ночник на прикроватной тумбочке. Его света хватало, чтобы увидеть всё. Иссоль. Его Иссоль. В том самом платье, которое они вместе выбирали для этой ночи — тёмно-синем, с блестящей нитью, она говорила, что это цвет новогоднего неба. Её волосы растрепаны. Губы припухшие. И мужчина. Какой-то парень — Минхо смутно узнал его, кажется, один из одногруппников по актерскому факультету, она представляла его пару раз как «друга». Они не услышали шагов. Не услышали голоса. Они всё ещё были заняты тем, что происходило на этой скомканной кровати. Мир схлопнулся. Не было ни звука, ни движения. Воздух стал плотным и горячим, как перед грозой. Где-то внизу громко отсчитывали последние секунды до полуночи: «Десять! Девять! Восемь!» Иссоль подняла голову — и встретилась взглядом с Минхо. У неё было странное лицо. Сначала — ужас. Потом — стыд. А потом что-то ещё, что Минхо не успел и не захотел разглядеть. — Минхо... — выдохнула она. — Это не то, что ты... — Семь! Шесть! Пять! Сзади подоспели Чанбин с Сынмином. Кажется, кто-то ещё — гости начали подниматься по лестнице, привлечённые шумом, любопытством, нехорошим предчувствием. Сынмин заглянул в комнату и замер. Его обычно невозмутимое лицо исказилось — всего на секунду, но Минхо это заметил. Чанбин выругался сквозь зубы. — Четыре! Три! Два! Минхо молчал. Смотрел на неё. На них. На её плечо, где сползла бретелька синего платья. На его рубашку, расстегнутую наполовину. На кольцо в кармане, которое больше никогда не увидит свет. — Один! С Новым годом! Залпы фейерверков за окном взорвали ночь. Разноцветные огни брызнули в тёмное небо, отражаясь в стёклах незашторенного окна спальни. Внизу кто-то радостно закричал, засвистел, захлопал пробками шампанского. В комнате было тихо. Минхо медленно сунул руку в карман. Нащупал коробочку. Вытащил. Иссоль всё ещё смотрела на него. В её глазах стояли слезы. — Минхо, пожалуйста... Он разжал пальцы. Бархатная коробочка упала на пол с глухим стуком. Крышка открылась, и кольцо — простое, серебряное, выбранное с такой любовью — покатилось по деревянному полу и замерло у ножки кровати. — С Новым годом, — сказал Минхо ровным, совершенно пустым голосом. Без злости. Без истерики. Без всего. Развернулся и пошел к лестнице. — Минхо, стой! Минхо! — крик Хёнджина за спиной. Кто-то схватил его за плечо — Чанбин. Минхо даже не обернулся, просто стряхнул руку и продолжил спускаться. Одна ступенька. Другая. Третья. Гости в гостиной ещё ничего не поняли. Они оборачивались к нему с улыбками, протягивали бокалы, поздравляли с Новым годом. Он прошел сквозь них, как сквозь туман. На вешалке у входной двери висело его пальто. Он надел его, вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь. Фейерверки всё ещё гремели. Морозный воздух обжёг лёгкие. С неба падал мелкий снег — как будто ничего не случилось, как будто мир не перевернулся только что. Минхо сел на деревянные ступеньки крыльца. Достал телефон. Механически открыл галерею — там были их совместные фото. Он смотрел на экран, не чувствуя ровным счетом ничего. Абсолютно ничего. Сзади хлопнула дверь. Рядом на ступеньки опустились трое: Сынмин слева, Чанбин справа, Хёнджин сзади, положив руки ему на плечи. Они молчали. Никто не произносил глупых утешений, не пытался сказать «всё будет хорошо». Они просто были рядом. Так они просидели до самого рассвета первого января. Минхо не плакал. Он просто замолчал. И этот молчаливый, пустой Минхо останется с ним на следующие полтора года.