Глава 1

***

Первые три дня Минхо не выходил из квартиры. Он вернулся в город первого января, ближе к обеду. Чанбин вел машину, Сынмин сидел на пассажирском, Хёнджин — сзади, рядом с Минхо. Всю дорогу молчали. Радио было выключено. Только шум шин по мокрому от растаявшего снега асфальту и редкие всхлипы Хёнджина, который пытался делать вид, что просто смотрит в окно и шмыгает носом от холода. Минхо смотрел прямо перед собой. Не на дорогу — сквозь неё. Где-то там, за лобовым стеклом, ещё недавно существовала другая жизнь. В ней Иссоль брала его под руку и говорила, что они обязательно поженятся до тридцати. В ней друзья были просто друзьями, а не людьми с глазами, полными жалости. В ней кольцо лежало не на полу чужой спальни, а на её пальце. Машина остановилась у его дома. — Я побуду с тобой, — сказал Чанбин. Это был не вопрос. — Не надо. — Минхо... — Я хочу побыть один. Правда. Всё нормально. Никто ему не поверил. Но Сынмин едва заметно качнул головой — мол, не давите. Если он сейчас захлопнется окончательно, будет хуже. Хёнджин порывался обнять его на прощание, замер в нерешительности и просто сжал его локоть. — Я напишу тебе. Можно? Минхо кивнул. Не потому, что хотел, а потому что не было сил спорить. Дверь квартиры закрылась за ним с мягким щелчком. Он снял пальто, бросил на стул и прошел в комнату. Лег на кровать, не раздеваясь. Уставился в потолок. В голове было пусто. Ни мыслей, ни эмоций. Вообще. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Он знал, что там десятки сообщений: от Иссоль, от её подруг, от одногруппников, которые были на вечеринке и теперь судорожно пытались понять, что произошло. Ему было всё равно. Три дня прошли как в тумане. Он почти не ел. Почти не спал — просто лежал, проваливаясь в какое-то серое полузабытьё. На третий день в дверь позвонили и не прекращали, пока он не открыл. Чанбин. С пакетом еды. — Я понимаю, что ты хочешь один. Не разговаривай со мной. Просто поешь. Он прошел на кухню, выложил контейнеры в холодильник и ушел, не сказав больше ни слова. Именно это — то, что Чанбин не требовал откровений, не лез с вопросами — было сейчас единственным, что Минхо мог вынести. Потом начались звонки. Иссоль звонила каждый день. Иногда по пять раз. Минхо не отвечал. Голосовые сообщения не слушал — удалял сразу. Она караулила у подъезда — соседка сказала, что какая-то девушка стоит на морозе часами. Один раз она попыталась прорваться в квартиру, когда Чанбин выходил. Минхо услышал её голос в прихожей: — ...мне только поговорить, я должна объяснить, там всё было не... — Уходи, — голос Чанбина, непривычно твёрдый и холодный. — Я серьезно. Уходи сейчас. Дверь захлопнулась. Больше она не приходила. Через две недели после Нового года Сынмин, встретив её в коридоре университета (началась зимняя сессия, которую никто не отменял), сказал ей при свидетелях: — Если у тебя осталась хоть капля порядочности, ты исчезнешь. Не напишешь, не позвонишь, не будешь искать встреч. Просто исчезнешь из его жизни. Навсегда. И она исчезла. Минхо узнал об этом разговоре случайно, через месяц, от Хёнджина, который не умел хранить секреты. Ничего не ответил. Но где-то очень глубоко, под толщей серого льда, почувствовал тень облегчения.

***

Февраль. Тишина Февраль прошел под знаком сессии. Минхо сдавал экзамены на автомате. Как ни странно, на «отлично». Профессора хвалили его, не замечая, что перед ними сидит совсем другой человек. Он отвечал правильно, логично, по существу — и ни разу не улыбнулся. Друзья по очереди вытаскивали его из квартиры. Приходили без приглашения, садились на кухне, включали чайник. Разговаривали между собой, не требуя его участия. Приносили фильмы и включали их, даже если Минхо сидел, уткнувшись в телефон. Они создавали шум жизни вокруг него, словно боялись, что в полной тишине он просто перестанет существовать. Он понимал, что они делают. И ненавидел себя за то, что не может ответить тем же. За то, что не чувствует благодарности — только глухое раздражение и желание, чтобы все ушли. За то, что Хёнджин, пытаясь его рассмешить, вызывает только усталость. За то, что забота Чанбина ощущается как давление. За то, что даже молчаливое присутствие Сынмина, которое раньше успокаивало, теперь кажется наблюдением. Спасибо, что вы есть. Простите, что меня больше нет. Он хотел сказать им это. Но слова застревали в горле. В середине февраля, в три часа ночи, Минхо не спал. Сидел на кухне при тусклом свете вытяжки и пил холодный чай. Спать ему не хотелось — уже которую ночь подряд. Сон стал врагом, потому что во сне приходили воспоминания. Их первая поездка к морю. То, как она впервые сказала «люблю». Её голова на его плече в кинотеатре. Запах её волос — ваниль и что-то цветочное. Её смех. Её руки, рисующие что-то пальцем на его ладони. Он просыпался от этих снов с таким чувством, будто его выпотрошили. В ту ночь в дверь тихо поскреблись. Минхо сначала не понял. Звук был тихий, на грани слышимости. Снова. Скрежет когтей по дереву. Он подошел к входной двери, посмотрел в глазок. Никого. Но звук повторился — и шел он не оттуда. Балкон. Кто-то скребся в балконную дверь. Минхо отодвинул штору. На холодном бетонном полу балкона сидел белый кот. Пушистый, с круглыми янтарными глазами и розовым ошейником, на котором болтался маленький бантик. Он посмотрел на Минхо и требовательно мяукнул — не жалобно, а так, словно говорил: «Ну открывай давай, хозяин, тут вообще-то февраль». Минхо замер. Животные. Он всегда хотел кота. Всегда. Но Иссоль... Он оборвал мысль и открыл дверь. Кот прошел внутрь с таким видом, будто делал это сотню раз. Деловито обошел кухню, запрыгнул на стул, свернулся клубком и замурчал. Громко, как маленький моторчик. — Ты чей вообще? — хрипло спросил Минхо. Голос звучал чужим — он уже несколько дней почти не разговаривал вслух. Кот приоткрыл один глаз и снова закрыл. Мол, что за глупые вопросы. Минхо стоял и смотрел на него. Белый комок шерсти на его кухонном стуле. Чужой кот с розовым бантиком. Живой. Теплый. Настоящий. Что-то дрогнуло. Где-то очень глубоко, под толщей льда — тонкая, едва заметная трещина. Он налил коту молока в блюдце и сел напротив. Кот лениво слез со стула, подошел к блюдцу, понюхал, сделал пару глотков. Потом запрыгнул обратно на стул и уставился на Минхо. — Что? — спросил Минхо. Кот прищурился. — Тоже будешь на меня так смотреть? Как они? Кот зевнул. — Ладно. Ты хотя бы молчишь. Он просидел с котом до рассвета. Когда за окном начало сереть, кот встал, потянулся, подошел к балконной двери и оглянулся на Минхо. Тот открыл дверь. Кот перелез через перила, спустился по пожарной лестнице и исчез. Минхо вернулся в пустую кухню. Блюдце с недопитым молоком стояло на полу. Он поднял его, помыл и убрал в шкаф. Спать не ложился. На следующую ночь кот пришел снова. И через ночь. И ещё. Это стало ритуалом. Единственным, что держало его на плаву, когда всё остальное потеряло смысл.

Март. Начало конца Третий курс начался в начале марта. Минхо пришел в университет с опозданием на двадцать минут — не потому, что проспал, а потому, что стоял перед входом и не мог заставить себя зайти. Тот же корпус. Те же коридоры. Их столько всего связывало. Вот здесь, у этого окна, он впервые взял её за руку. Вот тут, на этой лестнице, она плакала после сложного экзамена, а он утешал. Вот аудитория 307 — они сидели там вместе, передавали друг другу записки, как школьники. Сейчас здесь было пусто. Физически — нет, вокруг ходили студенты, шумели, смеялись. Но для него всё стало плоским и серым, как декорации. — О, Минхо-я! Хёнджин выскочил откуда-то из-за поворота с сияющей улыбкой. Увидел его лицо и тут же сбавил обороты. Улыбка стала осторожной, почти виноватой. — Привет, — сказал Минхо ровно. — Ты... как ты? — Нормально. Пойдем, опоздаем. Они пошли рядом по коридору. Навстречу попадались знакомые лица, кто-то здоровался, кто-то отводил глаза. Новость о том, что случилось на Новый год, разлетелась быстро. Слишком много свидетелей. Слишком громкий скандал. Минхо чувствовал эти взгляды кожей. Жалость. Любопытство. Неловкость. «Смотри, это тот парень, которому изменили прямо перед предложением». Он смотрел прямо перед собой. На лекции Сынмин занял место рядом с ним. Ничего не говорил, даже не смотрел в его сторону — просто открыл ноутбук и начал печатать. Но плечом они почти соприкасались, и Минхо понимал: он специально сел так близко. Профессор что-то вещал о теории сценария. О трехактной структуре, о развитии персонажа, о точке невозврата. Минхо смотрел в окно. За стеклом было мартовское небо — бледно-голубое, с редкими облаками. Скоро весна. Всё оживет. Он ничего не чувствовал. На перемене в столовой Чанбин, который специально приехал с другого конца города (у него тоже начался семестр, но он сказал, что первая пара отменилась — Минхо не поверил, но не стал спорить), сидел напротив и молча пил кофе. Хёнджин что-то рассказывал про нового препода по сценической речи — старый уволился, а новый, говорят, зверь. Сынмин вставлял колкости. Почти как раньше. Почти. Не хватало только, чтобы Минхо смеялся. — Минхо, слушай, — Хёнджин вдруг посерьезнел и подался вперед. — У нас на актерском вечеринка будет в пятницу, для первого-второго курсов в основном, но мне сказали, можно друзей привести. Пойдем? Развеешься? — Нет. — Но... — Я сказал, нет. Это прозвучало жестче, чем он хотел. Хёнджин отшатнулся, опустил глаза, закусил губу. За столом повисла тишина. Чанбин кашлянул. Сынмин закрыл ноутбук и встал. — Пойдем, Хёнджин, на пару опоздаем. — У нас ещё двадцать минут... — Значит, успеем купить кофе. По пути. Он буквально вытащил Хёнджина из-за стола и увёл. Минхо остался с Чанбином вдвоем. — Ты не должен был так с ним, — тихо сказал Чанбин, глядя в чашку. Минхо молчал. Внутри было пусто. Ни чувства вины. Ни сожаления. Ничего. — Он ведь просто хочет помочь. — Я знаю. — Тогда почему?.. — Потому что мне не нужна помощь, Чанбин. Мне вообще ничего не нужно. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Все. Чанбин поднял глаза. Посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, который всегда был тяжелее слов. Таким взглядом он смотрел в детстве, когда Минхо врал, что не ударился и не больно. Таким взглядом он смотрел, когда Минхо говорил, что справится сам. — Я не оставлю тебя в покое, — сказал Чанбин спокойно. — Никто из нас не оставит. Ты можешь рычать, огрызаться, говорить гадости. Делай что хочешь. Я не уйду. Он встал, взял свою чашку и пошел к выходу из столовой. У двери обернулся и добавил: — Но с Хёнджином извинись. Ему труднее всех. Он до сих пор считает, что это он во всём виноват. Потому что именно он вас познакомил. Минхо остался один. В тот вечер кот не пришёл. Минхо сидел на кухне до четырех утра, прислушиваясь к каждому шороху за балконной дверью. Тишина. Только ветер и редкие капли начинающегося дождя. Он уснул прямо за столом, положив голову на скрещенные руки. Во сне снова была Иссоль. Она стояла у окна в синем платье и молча плакала. Он хотел подойти, но не мог двинуться с места. Хотел что-то сказать — слова не шли. Проснулся от звонка будильника. За окном было пасмурно. Ещё один день. Ещё одна лекция. Ещё один шаг по бесконечному коридору. Огонёк внутри него погас. Тот самый, который когда-то заставлял его смеяться в голос, придумывать истории до утра, обнимать друзей так, что у них трещали ребра. Тот, который зажигал искры в глазах Иссоль, когда она смотрела на него. Теперь там был только лёд.

***

Поздно вечером в пятницу, когда Хёнджин и остальные, наверное, были на той самой вечеринке, Минхо сидел в пустой квартире и переписывал старый сценарий. Он не знал зачем. Просто открыл файл, который не трогал с прошлого года, и начал править диалоги. Убирал реплики, которые писал для неё. Менял финал. Писал новую концовку — тёмную, без хэппи-энда. Где-то на середине он остановился, перечитал написанное и удалил всё. Файл остался пустым. Белый лист. Курсор мигал, словно отсчитывая секунды. За балконной дверью послышался знакомый шорох. Минхо встал и открыл дверь. Белый кот влетел в кухню, мокрый от дождя, и сразу начал отряхиваться, разбрызгивая капли по всему полу. — Ты опоздал, — сказал Минхо. — Я вообще-то ждал. Кот фыркнул и пошел к своему стулу. Минхо налил молока, сел напротив и достал телефон. Набрал сообщение Хёнджину. Короткое:

«Я идиот. Прости».

Ответ пришёл через десять секунд. «Ты не идиот. Ты мой любимый человек, даже когда ты колючий». И следом второе: «Я тебя обожаю. Завтра приду в гости. Попробуй только не открыть». Минхо убрал телефон в карман и посмотрел на кота. Тот, покончив с молоком, вылизывал лапу. — У меня, кажется, всё ещё есть друзья, — сказал Минхо тихо. Кот зевнул. — Не знаю, заслуживаю ли я их. Кот перестал вылизываться и посмотрел прямо на него — долгим, странно осмысленным взглядом янтарных глаз. А потом вдруг встал, подошел и ткнулся лбом в его ладонь. Минхо замер. Осторожно, почти не дыша, погладил белую шерсть. Кот замурчал. Дождь за окном всё шёл. Часы показывали половину второго ночи. Завтра была суббота — можно никуда не идти, ни с кем не разговаривать, просто сидеть и молчать в четырёх стенах. Но, возможно, завтра он откроет дверь Хёнджину. Возможно, даже ответит на звонок Чанбина. Возможно. Это было почти незаметно, но лёд внутри него дал первую трещину. До полного таяния оставалась ещё целая вечность. Но процесс пошёл.

***

Вот следующая глава, охватывающая период с марта до середины июля — конец первого семестра третьего курса.

***

Весна в том году выдалась ранней и на удивление тёплой. Уже в конце марта снег сошёл окончательно, обнажив серый асфальт и пожухлую прошлогоднюю траву. На деревьях набухали почки. Студенты выползали на улицу, оккупировали скамейки во дворе кампуса, расчехляли гитары и начинали строить планы на лето. Минхо смотрел на всё это из окна библиотеки. Он выработал новый режим. Подъём в шесть утра — даже если лёг в три. Холодный душ. Чёрный кофе без сахара. Маршрут до университета пешком, а не на автобусе — чтобы занять время, чтобы устать физически хотя бы чуть-чуть. Пары. Библиотека. Снова пары. Вечером — либо работа над учебными проектами, либо бесцельное блуждание по улицам до тех пор, пока ноги не начинали гудеть. Домой возвращался поздно, без сил, и это было хорошо: меньше времени на мысли. Он стал лучшим студентом на курсе. Иронично: раньше, когда он был счастлив, учёба шла легко, но без фанатизма. Сейчас он вгрызался в каждый предмет с холодной, почти механической одержимостью. Профессора не могли нарадоваться. «Вот что значит — взрослеет парень, взялся за ум», — говорил декан на кафедре. Сынмин, услышав это, только хмыкнул и ничего не сказал. Он-то понимал: это не взросление. Это анестезия. Сценарии, которые Минхо писал теперь, изменились. Раньше в его историях всегда был свет — пусть слабый, пусть в самом конце, но он был. Теперь его тексты стали жёсткими, сухими, с горьким привкусом безнадёжности. Герои теряли всё и не находили. Любовь оборачивалась предательством. Финал был открытым, но с явным перекосом в темноту. Профессор по сценарному мастерству, пожилой мужчина с вечной трубкой в зубах, однажды задержал его после пары: — Минхо, можно вопрос? — Да, профессор. — У тебя что-то случилось? — Нет. Всё в порядке. — Врёшь. Но дело твоё, — профессор вынул трубку, постучал ею о край пепельницы. — Я не про жизнь спрашиваю, я про тексты. Они у тебя стали... сильнее. Честнее. Но в них больше нет надежды. Совсем нет. Ты это нарочно? Минхо помолчал. За окном кабинета раскачивались ветки цветущей сакуры. — Я не знаю, как писать надежду, если я в неё не верю, — сказал он наконец. — Это будет фальшиво. Профессор долго смотрел на него, потом кивнул каким-то своим мыслям и отпустил. В тот вечер Минхо задержался в библиотеке до закрытия. Охраннику пришлось его выгонять. Друзей он теперь подпускал ближе, чем в январе. Но «ближе» — громко сказано. Скорее, перестал выставлять за дверь. Чанбин приезжал два раза в неделю, иногда с ночёвкой. Он всё так же делал это молча: привозил еду, раскладывал по контейнерам, варил суп, который Минхо потом ел три дня. Однажды он просто остался спать на диване в гостиной, даже не спросив разрешения. Утром Минхо обнаружил его там — здорового парня, скрючившегося на узком диване, укрытого пледом, который был ему короток. Чанбин тихо посапывал, и на лице его не было обычной суровости — только усталость. — Ты что здесь делаешь? — спросил Минхо, хотя ответ был очевиден. — Сплю, — пробормотал Чанбин, не открывая глаз. — Ещё пять минут. — У тебя общежитие есть. — Там без тебя скучно. Минхо ничего не ответил. Поставил чайник, сделал две кружки кофе. Одну оставил на столике перед диваном. Чанбин, не глядя, нашарил её рукой и пробормотал «спасибо». В другой раз он бы засмеялся и сказал что-то вроде: «Ты как медведь в спячке, только с кофе». Теперь просто молча пил свой кофе и смотрел в стену. Сынмин заходил реже, но каждый его визит был... продуктивным. Он словно взял на себя роль личного секретаря Минхо: отслеживал дедлайны, напоминал о встречах с научным руководителем, подкидывал материалы для исследований. Никаких сантиментов. Только дело. — Ты пропустил запись на спецкурс по монтажу, — сообщил он как-то, усаживаясь напротив в столовой и раскрывая ноутбук. — Я записал тебя сам. Не благодари. — Я и не собирался. — Знаю. Поэтому и сделал это сам. Сынмин никогда не спрашивал, как у него дела. Не пытался обнять или сказать что-то ободряющее. Он просто был — надёжный, как каменная стена, и такой же эмоционально непроницаемый. Минхо это ценил больше всего. Хёнджин... Хёнджин старался. Пожалуй, слишком старался. Он приходил с дурацкими подарками — то смешные носки с котами, то рамэн ограниченной серии, то USB-флешку в виде динозаврика. Он болтал без умолку, заполняя тишину, рассказывал про актёрские будни, про новых первокурсников, про свои победы и провалы на репетициях. Минхо слушал вполуха, иногда кивал. Однажды Хёнджин притащил с собой проектор. — Будем смотреть кино! Я принес «Олдбоя», знаю, ты любишь Пак Чхан-ука! — объявил он с порога, размахивая диском. — У меня завтра дедлайн. — Плевать! Кино — это тоже учёба. Визуальный материал, монтаж, раскадровка! Всё по делу! Минхо хотел отказаться, но Хёнджин уже настраивал проектор на голой стене. В итоге они просидели до полуночи. Хёнджин комментировал каждую сцену — громко, эмоционально, иногда невпопад. Минхо молча жевал попкорн, который Хёнджин принёс с собой, и ловил себя на странном ощущении: где-то на периферии сознания, очень далеко, почти как воспоминание о чём-то забытом, было... тепло. Едва уловимое, как солнечный зайчик в пасмурный день. Когда фильм кончился и Хёнджин ушёл, Минхо сел за стол и открыл ноутбук. До четырёх утра он работал над монтажом учебного этюда. Спать не хотелось. Тепло исчезло так же быстро, как появилось.

***

Кот продолжал приходить. Минхо так и не узнал, чей он. Соседний дом, окна напротив — он иногда видел там силуэт, женский, кажется. Хозяйка, наверное, не слишком переживала за своего питомца: балконная дверь почти всегда была приоткрыта. Кот пользовался этим без зазрения совести. Он стал для Минхо чем-то вроде тайного собеседника. Единственного, кому можно было сказать что угодно — и не получить в ответ ни жалости, ни советов, ни неловкого молчания. — Я сегодня получил высший балл за раскадровку, — говорил Минхо, сидя на кухонном полу напротив кота. — Профессор сказал, это уровень магистранта. А я ничего не почувствовал. Вообще. Кот щурился и мурчал. — Раньше я бы позвонил ей. Или написал. Или прибежал бы рассказать лично. — Минхо отхлебнул чай. Чай был холодный, он забыл его разогреть. — Теперь я сижу и разговариваю с чужим котом. Как тебе такое? Кот перевернулся на спину и требовательно подставил пушистый живот. — Ты хотя бы не делаешь вид, что тебе не всё равно, — пробормотал Минхо, почёсывая тёплую шерсть. — Ты просто хочешь молока. Честно. Иногда он думал: а что, если оставить кота себе? Не выпускать утром, запереть балкон, купить лоток и миску. В конце концов, если хозяйка не запирает дверь, значит, ей всё равно. Но каждый раз, когда за окном начинало сереть, кот вставал, потягивался и шёл к балконной двери. Минхо открывал ему. Кот уходил. «Я ему не хозяин, — думал Минхо. — Я просто остановка на пути. Ночная стоянка. Как и для всех остальных».

***

В мае по университету поползли слухи. Ан Иссоль перевелась в другой университет. В другой город. Говорили, что она долго не решалась, что родители настояли, что ей самой было невыносимо оставаться там, где всё напоминает о случившемся. Хёнджин сообщил эту новость осторожно, словно пробуя воду ногой, — а вдруг слишком холодно? — Минхо, я не знаю, важно ли тебе это, но... она уехала. Совсем. Минхо сидел за монтажным столом, не поднимая глаз от экрана. На мониторе застыл кадр: чёрно-белый план пустой улицы, который он монтировал для курсовой. — Хорошо, — сказал он ровно. — И всё? — Хёнджин явно ожидал другой реакции. Может, облегчения. Может, взрыва. Чего угодно, но не этого безразличия. — А что ещё? — Ну... ты как? Нормально? — Нормально. Это было не нормально. Это было никак. Он ждал, что с отъездом Иссоль станет легче. Что исчезнет этот постоянный страх столкнуться с ней в коридоре, увидеть знакомый силуэт в столовой, заметить мельком её волосы в толпе. Что город перестанет быть минным полем, где каждый угол может взорваться воспоминанием. Но легче не стало. Пустота не заполнилась. Страх ушёл, но на его месте не выросло ничего нового. Просто ещё один слой льда. В июне Минхо впервые за полгода согласился пойти с компанией в кафе. Это была идея Чанбина — у него выдался редкий свободный вечер, и он настоял. Не уговаривал, не давил, просто сказал: — Я хочу поесть нормальной еды. Не из контейнеров. Ты идёшь со мной. — Почему это? — Потому что одному в кафе сидеть — это жалко. А ты не хочешь, чтобы твой друг детства выглядел жалко, правда? Минхо фыркнул. Это было почти похоже на усмешку. В кафе собрались вчетвером. Хёнджин, как обычно, щебетал — рассказывал про прослушивание в студенческий спектакль, где ему дали главную роль. Сынмин вставлял колкости, но без яда, скорее по привычке. Чанбин заказал слишком много еды и потом сетовал, что они не доедят. Минхо сидел с краю, пил пиво и молчал. Но он был здесь. Не дома. Не один. С ними. В какой-то момент Хёнджин, разгорячённый рассказами, взмахнул рукой и опрокинул на стол бокал с колой. Тёмная жидкость разлилась по скатерти прямо перед Минхо. Все замерли. — Ой, прости-прости-прости! — Хёнджин схватил салфетки и начал судорожно промокать лужу. Минхо смотрел на растекающееся пятно. Вишнёвый сок. Нет, просто кола. Но цвет был похож. Внутри что-то сжалось. — Я сейчас, — сказал он, вставая. — В уборную. В туалете он опёрся на раковину и несколько минут просто смотрел на своё отражение. Из зеркала глядел чужой человек. Бледный. Осунувшийся. С тёмными кругами под глазами и тяжёлым, потухшим взглядом. Он не узнавал себя. Когда он вернулся за стол, скатерть уже заменили. Хёнджин выглядел несчастным и виноватым. — Минхо, я правда случайно... — Я знаю. Забудь. Он сел и как ни в чём не бывало взял палочками кусок мяса. Чанбин переглянулся с Сынмином. Никто ничего не сказал, но вечер был уже не тот.

***

Первый семестр катился к концу. Экзамены, дедлайны, защиты проектов. Минхо погрузился в учёбу с головой — на этот раз настолько глубоко, что друзья всерьёз начали беспокоиться. Он спал по три-четыре часа в сутки. Ел что попало и когда придётся, чаще всего забывая о еде вовсе. Кожа его приобрела нездоровый сероватый оттенок, а одежда повисла мешком: за полгода он потерял килограммов семь, если не больше. Сынмин однажды заметил, что у него дрожат руки, когда он печатает. Минхо отмахнулся: «Просто много кофе». Но это был не кофе. Это была гонка. Бесконечный бег от самого себя, от тишины пустой квартиры, от ночей, когда сны всё ещё приносили её лицо. Однажды вечером, за неделю до последнего экзамена, Чанбин пришёл без предупреждения. Просто открыл дверь своим ключом, он сделал дубликат ещё в феврале, и Минхо знал об этом, но слова не сказал, и обнаружил Минхо на полу в гостиной. Вокруг были разбросаны листы с раскадровками, ноутбук работал, подключённый к зарядке, а сам Минхо спал — прямо на ковре, подложив под голову свернутый свитер. Чанбин постоял над ним пару секунд. Потом вздохнул, стащил с дивана плед, укрыл его и сел рядом, привалившись спиной к дивану. — Ты себя угробишь, — сказал он тихо, зная, что Минхо не слышит. — И я не знаю, как тебя остановить. Минхо не слышал. Ему снился белый кот. Кот сидел на пустой сцене под лучом прожектора и смотрел на него янтарными глазами. «Вставай», — говорил кот голосом Сынмина. «Вставай, дурак, у тебя монтаж не закончен». Нет, это был не Сынмин. Это был его собственный голос.

***

Середина июля. Конец семестра Последний экзамен Минхо сдал блестяще. Комиссия аплодировала его короткометражке — мрачной, технически безупречной работе о человеке, который теряет память и не хочет её возвращать. Профессор-скептик, который редко кого хвалил, сказал: «Это сильно. Очень сильно. Но посмотрите на меня». Минхо посмотрел. «Я не знаю, что с вами случилось, Ли Минхо. Но не дайте этому себя сломать. Талантливые режиссёры нужны миру живыми». Он кивнул и вышел из аудитории. В коридоре ждали. Все трое. Хёнджин с букетом — откуда он вообще взял букет?! — Сынмин с двумя стаканами холодного кофе, Чанбин с неизменным спокойным выражением лица. — Ты как? — спросил Сынмин, протягивая кофе. — Сдал. — Мы не про это. Как ты? Минхо взял кофе, сделал глоток. Посмотрел на них. Хёнджин сиял улыбкой, но в глазах пряталась тревога. Сынмин был собран и напряжён. Чанбин просто ждал. — Я... в порядке, — сказал Минхо. — Спасибо, что ждали. Это было самое тёплое, что он сказал им за полгода. Возможно, этого было мало. Возможно, этого было недостаточно, чтобы они перестали беспокоиться. Но это было честно — настолько честно, насколько он вообще был способен сейчас. Вечером того же дня в университете устроили небольшой праздник в честь окончания семестра. Минхо не пошёл. Вернулся домой, сел на кухне, открыл ноутбук и начал писать. Пальцы бегали по клавиатуре. Строчки складывались в абзацы. Он писал о девушке, которая предала, и о парне, который разучился верить. О зиме, которая наступила внутри и никак не хотела уходить. О пустом балконе и белом коте, который приходит только по ночам. В три часа ночи на балконе послышался знакомый шорох. Минхо открыл дверь. Кот был мокрый — на улице шёл тёплый летний ливень. — Опять попал под дождь? — Минхо посторонился, пропуская его внутрь. — Твоя хозяйка вообще за тобой следит? Кот не ответил. Отряхнулся, забрызгав пол, и направился к своему стулу. Минхо сел напротив, положил голову на скрещенные руки и долго смотрел на него. Глаза у кота светились в темноте кухни двумя золотыми огоньками. — Знаешь, — сказал Минхо тихо, — я иногда думаю: вот бы мне стать таким, как ты. Приходить к кому-то, когда плохо, получать своё молоко и уходить, ни о чём не думая. Кот зевнул. — Но я не могу. Я вообще, кажется, разучился быть... кем-то. Понимаешь? Я смотрю на себя и не узнаю. Был парень — весёлый, живой, который верил во всё хорошее. А теперь... теперь я даже не знаю, зачем просыпаюсь по утрам. Просто потому, что так надо. Просто потому, что учёба требует. Просто потому, что остановиться — значит признаться себе, что... Он замолчал. Кот смотрел на него, не мигая. — ...что внутри ничего не осталось, — закончил Минхо почти шёпотом. Кот моргнул. Подошёл и положил лапу ему на колено. Минхо смотрел на эту маленькую пушистую лапу, и в горле вставал ком. Он не плакал с того самого дня. Ни разу. За полгода — ни единой слезинки. Как будто что-то заледенело внутри так глубоко, что даже слёзы не могли пробиться наружу. — Спасибо, — прошептал он и осторожно погладил мягкую шерсть. — Ты хороший. Жаль, что ты не мой. За окном шумел дождь. Летний, тёплый, совсем не похожий на тот зимний, что был в новогоднюю ночь. Но Минхо всё равно мёрз. Наутро семестр официально закончился. Начинались каникулы — долгожданные для всех, кроме Минхо. Впереди был пустой месяц, который нечем заполнить. Он стоял на балконе и смотрел на дом напротив. Где-то там живёт хозяйка кота. Окна её квартиры были закрыты, балконная дверь тоже — впервые за долгое время. Может, уехала куда-то на каникулы. Кот не придёт сегодня. И завтра, наверное, тоже. Минхо вернулся в квартиру. Она встретила его тишиной — той самой, которую он сам создал. Белые стены. Пустые полки. Никаких фотографий: он снял их все ещё в январе. Сценарий на рабочем столе ноутбука — тот самый, для дипломной работы. Он открыл его, полистал, закрыл. Когда-то он писал это для неё. Теперь не знал, зачем этот сценарий вообще нужен. Телефон завибрировал. Сообщение от Хёнджина: «Минхо-я! Мы с ребятами обсуждаем поездку на море! Всего на три дня! Поехали! Воздух, солнце, красота! Я тебя умоляю!» Минхо посмотрел на экран. Перечитал сообщение дважды. Потом написал в ответ: «Нет». Отложил телефон, сел за стол и открыл пустой документ. Курсор мигал на белом фоне, ожидая команды. Он начал печатать. Не потому, что хотел. Просто потому, что больше нечем было заняться. За окном светило июльское солнце. Город жил своей жизнью — шумной, яркой, летней. А внутри маленькой квартиры на четвёртом этаже было холодно, как в январе. И это, кажется, теперь навсегда. Вот следующая глава, охватывающая полгода с июля до февраля — конец второго семестра третьего курса. Хёнджин тогда всё-таки уехал на море. Вместе с Чанбином, которому чудом дали короткий отпуск, и Сынмином, согласившимся исключительно ради того, чтобы «присматривать за этими двумя, потому что один утонет от глупости, а второй — от попыток его спасти». Минхо остался в городе. Первые дни каникул он почти не выходил из квартиры. Спал до полудня, просыпался с головной болью, пил кофе и садился за ноутбук. Не писал — просто смотрел в пустой экран, иногда открывал старые проекты, перечитывал и удалял. На третий день он поймал себя на том, что пятый раз перечитывает один и тот же абзац из учебника по монтажу, не понимая ни слова. Нужно было что-то менять. Не потому, что хотелось, — просто без учёбы он начал разваливаться окончательно. Когда исчез внешний каркас из пар, дедлайнов и обязательств, осталась только пустота. Звенящая, густая, заполняющая каждую комнату, каждый угол. На четвёртый день он заставил себя выйти на пробежку. Утром, пока не жарко. Надел старые кроссовки, которые не доставал с первого курса, и вышел в серый рассветный город. Бежал, пока не заболели лёгкие. Потом ещё немного. Потом перешёл на шаг и побрёл обратно, мокрый от пота, с гудящими ногами и странным чувством облегчения. Физическая боль оказалась почти приятной — она была настоящей, конкретной, её можно было измерить в километрах и минутах. С того дня пробежки стали его новым ритуалом. Каждое утро, в шесть, независимо от погоды. Дождь? Тем лучше — меньше прохожих, меньше взглядов. Жара? Терпимо — можно снять футболку, и никто не увидит, как рёбра проступают сквозь кожу. Он бегал всё лето. Вернулся в университет в конце августа с новой привычкой и старым лицом — разве что чуть более загорелым. Друзья заметили перемену, но комментировать не стали. Только Сынмин однажды бросил: — Ты бегаешь, что ли? — Да. — Хорошо. Хоть что-то. И на этом тема закрылась.

***

Осенью Минхо стал почти похож на человека. Почти. Он набрал обратно часть потерянного веса — мышцы, а не жир, спасибо пробежкам. Перестал забывать поесть. Начал отвечать на сообщения в тот же день, а не через неделю. Даже улыбнулся пару раз — скупо, уголками губ, скорее рефлекс, чем искренний порыв. Хёнджин от этого чуть не расплакался прямо в столовой. — Ты улыбнулся! Чанбин, ты видел?! Сынмин, видел?! — Видел, — сухо отозвался Сынмин. — Успокойся, люди смотрят. — Плевать на людей! Минхо улыбнулся! Минхо действительно улыбнулся — на этот раз чуть шире, потому что Хёнджин был невозможно смешным в своём восторге. Но улыбка быстро погасла. Как спичка на ветру. Что-то изменилось в нём навсегда. Он понял это примерно в середине октября, когда одна из одногруппниц — милая, добрая девушка, которая явно была к нему неравнодушна — попыталась с ним заговорить после пары. — Минхо-сонбэ, я хотела спросить... Может, поможешь мне с раскадровкой? Ты так здорово делаешь, а я совсем не понимаю... Она смотрела на него большими глазами, теребила лямку рюкзака и явно рассчитывала не только на учебную помощь. Раньше — в прошлой жизни — Минхо, может быть, согласился бы. Разговорился, разузнал бы её получше. Но сейчас что-то внутри него сжалось и ощетинилось, как ёж. — Спроси у Сынмина. У него оценки лучше, — ответил он ровно, не останавливаясь, и пошёл дальше по коридору. Девушка осталась стоять с приоткрытым ртом. Вечером он лежал на диване и смотрел в потолок. Белый, ровный, с тонкой трещиной в углу. Потрескивал старый холодильник. Тихо гудел ноутбук на столе. Он думал о том, что больше никогда не сможет вот так просто — довериться. Впустить кого-то. Поверить, что «друг» — это не человек, который однажды окажется в постели твоей девушки. Что «девушка» — это не человек, который скажет «люблю» и в тот же вечер поцелует другого. Что «счастье» — это не западня, которая захлопывается в самый неожиданный момент, оставляя тебя одного на холодном полу с кольцом в кармане. Он знал, что это неправильно. Что не все люди такие. Что Иссоль — это Иссоль, а не весь мир. Но знание и чувство — разные вещи. Мозг понимал. Сердце — нет. Сердце заледенело и не хотело оттаивать. Только трое. Чанбин, Сынмин, Хёнджин. Они были рядом слишком долго, слишком близко, слишком проверенно, чтобы в них сомневаться. Минхо не говорил им этого — не умел, не мог, — но где-то глубоко он знал: если бы не они, он бы не выжил. Буквально. Не метафорически, а физически. И кот. Безымянный белый кот с розовым бантиком, который всё так же приходил каждую ночь — или почти каждую, пропуская только самые дождливые и ветреные. Минхо купил ему отдельную миску. Поставил на балконе маленькую лежанку из старого свитера. Хозяйка, наверное, не знала об этом, но Минхо уже считал кота наполовину своим. Он всё так же не знал, кто она. Иногда мелькала мысль: «Может, познакомиться? Спросить, как зовут кота, сказать спасибо за то, что он меня вытаскивает из самых тёмных ночей?» Но он отгонял её. Не хотел ни с кем знакомиться. Не хотел никого впускать, даже потенциально. Кот — другое дело. Кот не предаст. Кот не скажет «это не то, что ты думаешь». Кот просто придёт, выпьет молока, помурчит и уйдёт. Честно. В ноябре начали говорить о дипломных проектах. Пока неофициально, в кулуарах, но напряжение уже висело в воздухе. Четвёртый курс не за горами, а дипломная короткометражка — это не курсовая, не этюд. Это то, с чем они выйдут в профессию. То, что будут показывать на фестивалях, рассылать по студиям, прикладывать к резюме. Минхо знал, что у него есть сценарий. Тот самый. Написанный ещё в прошлой жизни, для неё. Он не открывал его с лета — просто не мог. Каждый раз, когда наводил курсор на файл, перед глазами вставало синее платье и растрёпанные волосы. Но другого сценария не было. А время шло. В декабре, за пару недель до конца семестра, его вызвал научный руководитель — профессор Кан, тот самый, с трубкой. — Ли Минхо, садись. Минхо сел. Кабинет профессора был завален книгами, бумагами и старыми плёнками. Пахло табаком и временем. — Я посмотрел твои работы за последний год. Сильные. Очень сильные. Особенно та короткометражка про потерю памяти. — Спасибо, профессор. — Но есть проблема, — профессор Кан отложил трубку и посмотрел на Минхо поверх очков. — Ты топчешься на одном месте. Всё твои работы — про одно и то же. Предательство. Пустота. Безнадёга. Ты варишься в этом, как в супе, и не можешь вылезти. Минхо молчал. — Я понимаю, искусство лечит. Я сам так живу. Но если ты снимешь диплом про то, как всё плохо и все предают, это будет... честно, да. Но это будет не кино. Это будет дневник. Кино — это когда ты перерабатываешь боль во что-то большее. В историю, которая что-то даёт зрителю, а не просто выливает на него твою чёрную желчь. — Я не знаю, о чём ещё мне снимать, — тихо сказал Минхо. Профессор долго смотрел на него. Потом вздохнул, снял очки и потёр переносицу. — Ладно. Давай так. К февралю ты принесёшь мне готовый вариант сценария. Любой. Хоть про предательство, хоть про пустоту. Но в нём должен быть свет. Хотя бы один луч. Хотя бы намёк на то, что жизнь продолжается. Справишься? — Постараюсь. — «Постараюсь» — это не ответ. Справишься? Минхо сжал челюсти и кивнул.

***

Январь прошёл незаметно. Минхо открыл старый файл, перечитал его дважды и закрыл. Не мог. Не сейчас. Вместо этого он начал писать новый сценарий — с чистого листа, без оглядки на прошлое. Получалось плохо. Слова были деревянными, диалоги — картонными, сюжет рассыпался на середине. Он стирал написанное и начинал заново. Снова и снова. Друзья заметили, что он опять не спит. Чанбин привёз успокоительный чай — смесь ромашки и мяты, которую ему посоветовал кто-то в академии. Сынмин принёс книгу по сценарному мастерству и молча положил на стол. Хёнджин попытался устроить «мозговой штурм» и был выгнан из квартиры через двадцать минут. — Я просто хотел помочь! — крикнул он из-за двери. — Помоги, оставив меня в покое! — крикнул Минхо в ответ, но в голосе его не было злости. Только усталость. Через минуту он открыл дверь. Хёнджин всё ещё стоял на пороге, надутый и обиженный, как ребёнок. — Ладно, заходи. Но без идей. — Я молчу! Я вообще молчу! Вечер они провели вдвоём. Хёнджин честно молчал, просто сидел с телефоном на диване, пока Минхо печатал. В одиннадцать задремал — провалился в сон, уронив голову на подлокотник. Минхо посмотрел на него, встал, укрыл пледом и сел обратно за ноутбук. В ту ночь кот не пришёл.

***

Февраль. Точка отсчёта Февральское утро было холодным и ясным. Солнце светило, но не грело — обычное зимнее солнце, яркое и бесполезное. Минхо сидел на своём обычном месте в аудитории, у окна, и смотрел на голые ветки деревьев за стеклом. Рядом, как всегда, сидел Сынмин — с ноутбуком, открытым на вкладке с заметками. Лекция по организации дипломного проекта началась ровно в десять. Профессор Ким, декан факультета, немолодая женщина с резким голосом и привычкой ходить между рядами во время лекции, говорила о требованиях к короткометражному фильму. Хронометраж — не менее десяти и не более двадцати минут. Жанр — свободный. Сценарий должен быть готов к концу второго семестра третьего курса. Съёмки — четвёртый курс, первый семестр. Монтаж и постпродакшн — второй семестр четвёртого. — ...и обратите внимание, — профессор Ким остановилась и обвела аудиторию взглядом. — Вы можете работать как индивидуально, так и в парах. Режиссёр-сценарист — распространённая модель. Если вы решите работать в паре, оба должны быть указаны в титрах, и оценка будет выставляться совместная. Сынмин встрепенулся. Минхо заметил это краем глаза — лёгкое движение, почти незаметное, но он слишком хорошо знал друга. — Что? — шёпотом спросил Минхо. — Потом, — так же шёпотом ответил Сынмин. Лекция закончилась в половине двенадцатого. Студенты зашумели, засобирались, потянулись к выходу. Минхо остался сидеть — он никуда не спешил. Сынмин закрыл ноутбук и повернулся к нему. — Ты ведь так и не дописал сценарий. Это был не вопрос. — Я работаю над ним, — Минхо не отвёл взгляда. — Ты работаешь над ним с августа. И всё ещё ничего не готово. Я не давлю, Минхо. Я просто констатирую факт. — И что ты предлагаешь? Сынмин помолчал. Было видно, что он обдумывает формулировку — тщательно, как всегда. — Ты слышал, что сказала Ким. Можно работать в паре. Я тоже сценарист, забыл? Мы с тобой на одном факультете, в одной группе. Я знаю твой стиль, ты знаешь мой. Ты силён в визуале и атмосфере, я силён в структуре и диалогах. Это логично. Минхо смотрел на него долгим взглядом. Сынмин смотрел в ответ — спокойно, без давления, но с той уверенностью, которая всегда была его отличительной чертой. — Ты хочешь спасти мой диплом, — медленно произнёс Минхо. — Я хочу, чтобы мы оба получили высший балл. Ты — мой единственный шанс не скатиться в посредственность. Мне нужен сильный режиссёр. Я эгоист, если ты не заметил. — На лице Сынмина не дрогнул ни один мускул, но в голосе проскользнула тёплая ирония. Минхо не улыбнулся, но что-то в его взгляде смягчилось. — Мне нужно подумать. — Думай. У тебя есть время до конца недели. Потом я начну искать другого режиссёра и обреку себя на творческое одиночество. — Ты драматизируешь. — Я забочусь о своём будущем. Думай, Минхо.

***

Кафе находилось на полпути между университетом и полицейской академией Чанбина — маленькое, уютное, с поцарапанными деревянными столами и запахом свежей выпечки. Они ходили сюда ещё с первого курса и знали половину меню наизусть. Чанбин и Хёнджин уже ждали. Чанбин сидел за их обычным столиком у окна и читал что-то в телефоне, нахмурившись. Хёнджин, завидев Минхо и Сынмина в дверях, замахал рукой так энергично, что чуть не сбил чашку со стола. — Вы опоздали! На целых десять минут! — Лекция затянулась, — Сынмин уселся напротив и сразу взял меню, хотя знал его наизусть. — Ким читала про дипломы. — О-о-о, дипломы! — Хёнджин подался вперёд. — Я как раз хотел поговорить! Минхо, ты уже думал об актрисе для своей короткометражки? Минхо, который только сел и ещё не успел снять пальто, замер. — Нет. — Но... — Хёнджин. Нет. Чанбин пнул Хёнджина под столом. Тот осёкся, бросил на Чанбина обиженный взгляд и демонстративно замолчал, скрестив руки на груди. — Мы вообще-то пришли обсудить другое, — спокойно сказал Сынмин, делая глоток воды из стакана. — Я предложил Минхо работать над дипломом вместе. Чанбин поднял бровь. Хёнджин забыл о своей обиде за секунду. — Вместе? Это же круто! Вы двое — вы же идеальная команда! — Я ещё не согласился, — напомнил Минхо. — Почему? — Хёнджин выглядел искренне озадаченным. Минхо помолчал. Потом снял пальто, повесил на спинку стула и взял меню — просто чтобы занять руки. — Потому что я не хочу, чтобы кто-то тащил мой проект за меня. — А кто говорит «тащить»? — Сынмин откинулся на спинку стула. — Я не собираюсь тебя тащить. Я собираюсь работать с тобой. Это разные вещи. Ты — лучший на курсе по визуалу. Я — лучший по структуре. Это не благотворительность, это расчёт. — Звучит очень романтично, — хмыкнул Чанбин. — «Ты лучший по визуалу, я лучший по структуре». Прямо признание в любви. — Заткнись, — беззлобно бросил Сынмин. Хёнджин хихикнул. Минхо смотрел в меню, не читая его. Что-то внутри него сопротивлялось. Та самая ледяная стена, которую он выстроил за год, не хотела трескаться. Работать в паре — значит зависеть от кого-то. Делиться идеями, которые могут не принять. Доверять. Доверять — это самое страшное. Но это был Сынмин. Не чужой человек. Не Иссоль. Сынмин, который за год ни разу не предал. Который сидел рядом на каждой лекции. Который записывал его на спецкурсы и приносил чай. Который ради него пошёл на конфликт с Иссоль в коридоре университета, а потом ни разу об этом не напомнил. — Ладно, — сказал Минхо тихо. — Что? — Сынмин подался вперёд. — Ладно. Давай попробуем. Но у меня есть условие. — Какое? — Я пишу первый драфт. Один. Если тебе не понравится — можешь переписать. Но первый драфт мой. Сынмин кивнул — медленно, с уважением. — Принято. Мне всё равно нужен твой голос. Я не собираюсь тебя переписывать — только структурировать. — Боже мой, это исторический момент! — Хёнджин вскочил и поднял свою чашку с какао. — Я предлагаю тост! За диплом! За команду! — Ты идиот, — сказал Сынмин. — Но мы тебя любим, — добавил Чанбин и тоже поднял чашку. Минхо посмотрел на них. На Хёнджина, который сиял так, будто это его диплом только что сдвинулся с мёртвой точки. На Чанбина, чьё спокойное лицо сейчас было почти тёплым. На Сынмина, который прятал довольную улыбку за стаканом воды, но Минхо всё равно её заметил. И что-то внутри него — то самое, что год назад заледенело окончательно, — дало ещё одну крошечную трещину. — Хорошо, — сказал Минхо, и в этот раз в его голосе прозвучало что-то почти человеческое. — За диплом. Они чокнулись чашками. Хёнджин расплескал какао на стол. Чанбин закатил глаза. Сынмин пробормотал «каждый раз одно и то же» и потянулся за салфетками. А Минхо подумал: «Может быть, ещё не всё потеряно». До четвёртого курса оставалось меньше месяца. До встречи с хозяйкой кота — чуть больше.