Часть 11

***

Прошло несколько дней. Май катился к середине, и город окончательно оделся в зелень. Цветущие каштаны осыпали тротуары бело-розовыми лепестками, а воздух стал по-летнему тёплым даже по вечерам. Арин постепенно приходила в себя. Слова Соми и Джиён всё ещё иногда всплывали в памяти — некстати, посреди лекции или перед сном, — но уже не жалили так больно. Она решила, что не даст им власти над собой. И почти справилась. Почти. Оставалось только одно: она до сих пор не рассказала Сынмину. Йонми не давила, но Арин знала, что подруга считает это неправильным. Джисон тоже молчал, но однажды на перемене заметил: «Ты ему скажи. Он имеет право знать». И она понимала, что они правы. Просто не знала, с чего начать. Как вообще рассказывают такое? «Привет, знаешь, а про нас говорят, что мы спим вместе»? Звучало ужасно. Невозможно. Но и молчать дальше было тяжело. Помог случай. Или не случай — Сынмин. Он позвонил вечером в четверг, когда она сидела дома, просматривая конспекты и лениво почёсывая Минта за ухом. — Ты занята? — Не очень. А что? — Я вышел прогуляться. Погода хорошая. Подумал — может, составишь компанию? — Ты хочешь, чтобы я вышла на улицу в одиннадцать вечера? — Да. Всего на полчаса. Обещаю вернуть тебя домой в целости. Она помолчала, глядя на Минта. Кот посмотрел на неё и медленно моргнул — мол, «иди, чего сидеть». Арин усмехнулась. — Хорошо. Давай у фонтана через десять минут? — Договорились. Фонтан находился ровно на полпути между их домами. Когда Арин подошла, Сынмин уже ждал её — стоял, засунув руки в карманы лёгкой куртки, и смотрел на воду. В свете фонарей фонтан переливался серебром, и брызги разлетались мелкими искрами. Он обернулся на звук её шагов, и уголки его губ дрогнули вверх. — Ты быстро. — Я живу близко. — Знаю, — он чуть усмехнулся. — Прогуляемся? Они пошли по аллее, вдоль которой росли старые липы. Листья уже распустились и теперь тихо шелестели над головой, создавая уютный, убаюкивающий звук. Народу вокруг почти не было — только редкие парочки на скамейках да собачники с питомцами. Сначала говорили о мелочах: о погоде, о парах, о том, что монтаж продвигается, и они с Минхо наконец договорились по цветокоррекции. Потом Сынмин вдруг замолчал — не резко, а плавно, как будто что-то обдумывал. Они прошли ещё несколько шагов. Он искоса посмотрел на неё. — Ты сегодня тихая. — Я обычно тихая. — Ты обычно тихая, но сегодня — тише обычного. Это другая тишина. Арин вздохнула. Он был слишком наблюдательным. И с ним невозможно было притворяться. — Я... — она начала и запнулась. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Это не очень приятно. Я не знаю, с чего начать. — Начни с начала. — Начало — это несколько дней назад. Я зашла в туалет. И случайно подслушала, как Соми и Джиён говорили обо мне. Сынмин напрягся, но ничего не сказал. Просто продолжал идти рядом — чуть ближе, чем раньше. — Они говорили, что я получила роль не потому, что талантливая, а потому, что сплю с тобой. И с Минхо. Что я, цитирую, «на двоих вас делю». Она произнесла это ровно, стараясь не вкладывать в слова эмоций. Потом запнулась и тихо, почти шёпотом, добавила: — Ещё про Йонми говорили. Про Джисона. Что они со мной из-за выгоды. И что я их использую. Сынмин остановился. Остановился резко, так что Арин пришлось сделать шаг назад. Он повернулся к ней, и в свете фонаря она увидела его лицо — челюсти сжаты, глаза потемнели, но всё ещё сдержанные. Сынмин никогда не выходил из себя. Даже сейчас. — Соми и Джиён, — произнёс он. — Я их знаю? — Они с моего курса. — Я запомню. — Ты уже второй человек, который говорит «я запомню». Джисон сказал так же. — Джисон — умный парень, — Сынмин помолчал. — Почему ты не рассказала мне раньше? — Потому что не знала, как. И потому что... — она нахмурилась и, сама того не замечая, чуть надула губы, как обиженный ребёнок. — Потому что это неловко. Как я должна была сказать? «Привет, Сынмин, знаешь, а про нас говорят гадости»? Это ужасно. Он посмотрел на неё — на её сведённые к переносице брови, на чуть выпяченную нижнюю губу, на щёки, которые слегка покраснели то ли от смущения, то ли от сдерживаемых эмоций. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, уголки его губ дрогнули. Не в усмешке — в чём-то другом. В чём-то тёплом. — Ты сейчас дуешь губы, — сказал он. — Как ребёнок, у которого отняли игрушку. Это очень мило. Арин захлопала ресницами. — Я не дую губы! — Дуешь. И это очаровательно. Но не отвлекайся. Продолжай. — Я... — она выдохнула. — В общем, я перестала дуть губы. Что ты думаешь? Обо всём этом? Сынмин помолчал. Потом снова пошёл вперёд, и она поравнялась с ним. Они сделали несколько шагов в тишине, прежде чем он заговорил: — Я думаю, что эти девушки — глупые и завистливые. И что они понятия не имеют, о чём говорят. Ты получила роль, потому что ты лучшая. Я присутствовал на отборе, я видел всех кандидаток. Ты была лучшей без вариантов. Минхо выбрал тебя не потому, что ты ему понравилась... — он чуть запнулся, — ...как женщина. А потому что ты идеально подходила на роль. Это факт. Всё остальное — чужие фантазии. — Но они не просто фантазируют, — тихо сказала Арин. — Они распространяют это. И другие слушают. — Пусть слушают. Те, кто знает тебя, — не поверят. Те, кто поверит, — не важны. — Ты говоришь как Джисон. — Значит, Джисон говорит правильные вещи, — он чуть замедлил шаг. — Послушай, Арин. Я понимаю, почему ты расстроена. Это мерзко. Это несправедливо. Но знаешь, что? — Что? — То, как ты сейчас дуешь губы и хмуришься, — это гораздо более сильная реакция, чем слёзы. Ты не плачешь. Ты обижаешься. И в этой обиде — достоинство. Ты не жертва. Ты человек, которого несправедливо задели. И ты имеешь право на эту обиду. Арин опустила глаза. Он говорил простые вещи, но от них почему-то становилось легче. Как будто кто-то взял её за руку и сказал: «Ты в порядке. Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь». — Спасибо, — прошептала она. — Не за что. Они прошли ещё немного. Аллея кончилась, и они оказались у фонтана, откуда начали. Сынмин остановился. — Знаешь, что я ещё думаю? — спросил он. — Что? — Я думаю, что ты должна продолжать. Не обращать внимания на них. Сниматься. Играть. Делать то, что у тебя получается лучше всего. Пусть они говорят. Их слова ничего не значат. А твоя игра значит всё. Арин подняла на него глаза. В них больше не было обиды. Только благодарность и что-то ещё — тёплое, светлое, чему она пока не могла дать названия. — Ты правда так думаешь? — Я всегда говорю то, что думаю. Они постояли ещё немного. Потом она вдруг, без предупреждения, сделала шаг вперёд и обняла его. Быстро, легко, почти невесомо. Он замер на секунду, потом осторожно положил руки ей на спину. — Это за что? — тихо спросил он. — За то, что слушаешь. За то, что не злишься на меня. За то, что ты рядом. — Я же говорил, — он чуть улыбнулся, и она почувствовала это по тому, как изменился его голос. — Я рядом, потому что хочу быть рядом. Это не требует благодарности. Она отстранилась и улыбнулась в ответ. — Ладно. Тогда просто скажу: ты хороший. — Это я знаю, — он поправил на плече ремешок сумки. — Идём, я провожу тебя до дома. — Нам буквально в одну сторону. — Значит, тем более. За их спинами тихо журчал фонтан. В тёмном небе зажигались первые звёзды. И где-то в глубине души Арин чувствовала, что после этого разговора стало легче. Не потому что проблема исчезла — нет. А потому что она больше не была с ней один на один. У неё были друзья. У неё был Сынмин. И этого было достаточно. Почти. Они шли по ночной аллее, и тишина между ними была уже не той, что в начале прогулки. Тогда она была наполнена невысказанным напряжением, а теперь — лёгкостью. Как будто слова, которые Арин наконец произнесла вслух, освободили место для чего-то другого. Для чего-то тёплого. — Знаешь, — вдруг сказала она, глядя под ноги, — я всё думаю: почему они это делают? Соми, Джиён. Я же им ничего не сделала. Сынмин помолчал, обдумывая ответ. — Зависть — странная штука, — сказал он наконец. — Она редко бывает рациональной. Ты не сделала им ничего плохого. Просто у тебя есть то, чего у них нет. Роль. Талант. Внимание. Иногда этого достаточно. — Но у них тоже есть талант. Они хорошие актрисы. — Возможно. Но они не получили роль. А ты получила. И вместо того чтобы работать над собой, они выбирают более лёгкий путь — обесценить твой успех. Это не имеет отношения к тебе. Это имеет отношение только к ним. Арин кивнула. Она понимала это головой. Но сердце всё ещё немного саднило. — Я просто хочу, чтобы всё было по-честному, — сказала она. — Я получила роль, потому что прошла прослушивание. Я не спала ни с кем. Я не использовала никого. Я просто... играла. — Я знаю, — тихо ответил Сынмин. — И Минхо знает. И Хёнджин. И все, кто видел тебя на сцене. Ты не должна оправдываться перед теми, кто не хочет слышать правду. Они подошли к её дому. Серый фасад, знакомый подъезд. Сынмин остановился, и Арин остановилась рядом. Она не торопилась заходить. — Спасибо, что выслушал, — сказала она. — Мне правда стало легче. — Я рад. — И... прости, что не рассказала раньше. — Не извиняйся. Ты рассказала, когда была готова. Это главное. Она посмотрела на него. Он стоял, как всегда, — спокойный, прямой, с руками в карманах куртки. Но в его глазах было что-то ещё. Что-то глубокое, тёплое, что он не говорил словами. — Ты всегда такой понимающий? — спросила она с лёгкой улыбкой. — Нет. Только с тобой. Она моргнула. Это прозвучало... иначе. Не как обычная реплика. Как что-то большее. Но он уже отвёл взгляд и сделал шаг назад. — Спокойной ночи, Арин. — Спокойной ночи, Сынмин. Она толкнула дверь подъезда и вошла. Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как внутри разливается тепло — не жаркое, не обжигающее, а мягкое, ровное. Как свет гирлянды в её комнате. Как мурчание Минта. Как объятие, которое она подарила ему у фонтана и которое он вернул — не физически, но как-то иначе. Словами. Взглядом. Присутствием. Дома её ждал Минт. Он сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Арин, не зажигая верхнего света, подошла к окну и выглянула. В доме напротив горело то самое окно. И на балконе, в тусклом свете уличного фонаря, она увидела силуэт. Высокий, в тёмной футболке. Минхо стоял, облокотившись на перила, и, кажется, смотрел в её сторону. Она замерла. Сердце пропустило удар. Не от страха, не от волнения — от странного, почти забытого чувства. Узнавания. Как будто она знала его раньше. Как будто они уже стояли так — по разные стороны двора, разделённые расстоянием, но соединённые чем-то невидимым. Минт спрыгнул с подоконника и подошёл к балконной двери. Поскрёбся. Арин открыла ему. Он выскользнул на балкон, и она увидела, как белая фигурка ловко спускается по пожарной лестнице. Она смотрела, как Минт пересекает двор, как забирается по лестнице соседнего дома, как подходит к Минхо и трётся о его ноги. Минхо наклонился и погладил кота. А потом поднял голову и посмотрел прямо на неё. Несколько секунд они смотрели друг на друга через тёмный двор. Потом Арин медленно подняла руку и помахала ему. Он помедлил. И помахал в ответ. Больше ничего. Ни слов, ни сообщений. Просто два человека в ночи, разделённые расстоянием, но соединённые котом. Соединённые фильмом. Соединённые чем-то, чему пока не было названия. Арин закрыла балконную дверь, оставив щель. Легла в кровать и долго смотрела в потолок. В голове крутились обрывки разговора с Сынмином, его слова, его взгляд. А потом — силуэт Минхо на балконе, его поднятая в ответ рука. Двое. Они оба были в её жизни. По-разному. Но оба — важны. Она закрыла глаза и заснула. И снилось ей поле. Бескрайнее. И одуванчик в руке. И кто-то, кто стоял на другом конце поля и махал ей рукой. Кто — она не знала. Но знала, что однажды узнает.

***

Следующая неделя прошла под знаком ожидания. Съёмки интерьеров были запланированы на ближайший понедельник, и вся группа готовилась к финальному рывку. Минхо с Сынмином почти каждый вечер сидели над монтажом отснятого материала, Чон проверял оборудование для павильона, Юн подготовила реквизит для сцены в пустой квартире. Арин тем временем погрузилась в учёбу — зачёты приближались, и даже дипломный проект не мог служить уважительной причиной для пропусков. С Сынмином они виделись теперь реже, но каждое утро начиналось с короткого сообщения от него. Иногда это было просто «Доброе утро», иногда — фотография чашки с чаем и подпись «Твой любимый зелёный. Бери пример». Она отвечала ему фотографией Минта или просто смайликом. Эти маленькие ритуалы стали частью её дня — такой же необходимой, как утренний кофе. С Минхо они почти не пересекались вне репетиций. Но иногда, выглядывая вечером в окно, она видела его на балконе. Он стоял там не каждый день — может, раз в три-четыре дня, — и всегда примерно в одно и то же время. Как будто ждал. Или думал. Или просто дышал воздухом. Она не знала. Но каждый раз, заметив его силуэт, чувствовала странное успокоение. Как будто всё было на своих местах. В пятницу вечером, за три дня до съёмок, в дверь её квартиры позвонили. Это было неожиданно — она никого не ждала. Йонми предупредила бы сообщением, Джисон тоже. Сынмин обычно звонил, прежде чем прийти. А Минхо... Минхо вообще не приходил. Она открыла дверь. На пороге стоял Хёнджин. В одной руке он держал огромный бумажный пакет, из которого пахло чем-то невероятно вкусным, в другой — букет полевых ромашек, явно сорванных где-то по дороге. — Сюрприз! — объявил он, сияя улыбкой. — Я решил, что ты, наверное, голодная и грустная, а грустной тебе быть нельзя, потому что ты — звезда. Поэтому я принёс еду. Можно войти? Арин, всё ещё держась за дверную ручку, моргнула. — Ты пришёл без предупреждения. С едой. И с цветами. — Да! Это называется «настоящий друг»! Ну так что? Я войду или буду стоять тут, пока еда не остынет? — Заходи, — она улыбнулась и посторонилась. — Только учти: у меня бардак. — Бардак — это признак творческой натуры, — авторитетно заявил Хёнджин, снимая обувь. — У меня тоже бардак. И у Минхо бардак. У Сынмина нет бардака, но он скучный. — Сынмин не скучный! — О, — Хёнджин бросил на неё лукавый взгляд. — Ты его защищаешь. Интересно. — Я просто констатирую факт. — Ага. Конечно. Он прошёл на кухню, выложил на стол контейнеры с едой — жареный рис, кимчи, овощные оладьи, даже небольшая порция самгёпсаля, — и ромашки, которые Арин тут же поставила в стакан с водой. Минт, привлечённый запахом мяса, немедленно возник из ниоткуда и начал тереться о ноги гостя. — О, кот! — Хёнджин присел на корточки и погладил Минта. — Какой красивый! Как его зовут? — Минт. Это он. Тот самый, что гуляет сам по себе. — Да, я слышал о нём от Минхо, — Хёнджин потрепал кота за ухом и, выпрямившись, добавил: — Минхо его обожает, кстати. Говорит, Минт — его лучший друг. Арин замерла с палочками в руке: — Минхо говорит о моём коте? — Ну да, — Хёнджин, казалось, не заметил её реакции. — Он рассказывал, что к нему ходит белый кот с розовым бантиком. Я сначала думал, он выдумывает. А потом увидел твой брелок... ну, тот, старый, с котом. И понял, что это один и тот же кот. — Понял, что это один и тот же кот, — медленно повторила Арин. — Ну да, — Хёнджин уже увлечённо раскладывал еду по тарелкам. — Это же логично. Ты живёшь напротив. У тебя белый кот. У Минхо на балконе белый кот. Я сразу сложил два плюс два. Я вообще-то не такой глупый, как кажусь. Арин села за стол, всё ещё переваривая услышанное. Значит, Хёнджин знал. И Сынмин, скорее всего, тоже знал — он всегда всё знал. И Минхо, выходит, знал, что Минт — её кот. Знал и молчал. Все знали и молчали. А она, как дура, думала, что у кота «тайная жизнь». — Ты в порядке? — Хёнджин наконец заметил её замешательство. — Да, — она тряхнула головой и взяла палочки. — Просто... Минхо никогда не говорил мне, что Минт ходит к нему. — А, ну так это же Минхо, — Хёнджин пожал плечами, как будто это всё объясняло. — Он не говорит о таких вещах. Он вообще мало говорит. Но это не значит, что ему всё равно. Наоборот. Если он молчит — значит, ему не всё равно. Понимаешь? — Не совсем. — Ну, смотри. Когда Минхо злится или когда ему кто-то безразличен, он говорит прямо и резко. А когда ему кто-то важен — он молчит. Потому что боится. Боится ошибиться, боится сказать не то, боится, что его неправильно поймут. Это у него после Иссоль. Арин медленно кивнула. Хёнджин, сам того не зная, только что объяснил ей Минхо лучше, чем кто-либо другой за последние полтора года. Она вспомнила все его короткие реплики, его долгие взгляды, его внезапные похвалы — редкие, как драгоценные камни. «Ты была именно такой, как я представлял». Он говорил это не как режиссёр актрисе. Он говорил это как человек, который боится. Который видит, но не решается подойти ближе. — Ты сейчас думаешь о нём, да? — спросил Хёнджин, не отрываясь от риса. — С чего ты взял? — У тебя лицо стало такое... задумчивое. Как у Сынмина, когда он читает сценарий и находит ошибку. О, кстати, о Сынмине! — он вдруг поднял палочки в воздух. — Что у вас с ним? — Ничего, — Арин чуть покраснела. — Мы друзья. — Друзья, которые пьют кофе каждое утро. — Не каждое. Иногда. — Друзья, которые гуляют по вечерам. — Это было один раз! Или два. — Друзья, у которых парные рубашки. — Они не парные! Просто похожие! Мы не сговаривались! — Ага, — Хёнджин усмехнулся и подмигнул ей. — Я, кстати, рад. Сынмин хороший. Серьёзный, скучный местами, но хороший. Если он тебе нравится — я только за. — Я этого не говорила. — Тебе и не нужно. У тебя всё на лице написано. Арин спрятала лицо за стаканом с водой. Хёнджин рассмеялся и снова вернулся к еде. Они провели остаток вечера за разговорами ни о чём: о предстоящих съёмках, о том, что Хёнджин наконец-то решил пересдать на права «Чанбин пообещал мне сто тысяч вон, если я сдам с первого раза!», о том, что Чанбин вернулся с учений и требует встречи вчетвером. Когда Хёнджин ушёл предварительно обняв её на прощание и оставив половину риса «на завтрак», Арин убрала со стола и села на кровать. Минт тут же запрыгнул к ней на колени и потребовал ласки. — Значит, ты ходишь к Минхо, — сказала она, почёсывая его за ухом. — И он тебя любит. И ты его любишь, да? Поэтому ты всегда возвращаешься от него такой довольный. Минт замурчал. — А я, как дура, гадала. Хотя всё было очевидно, — она вздохнула и откинулась на подушку. — Ладно. Пусть. Если тебе там хорошо — ходи. Я не против. Только... возвращайся иногда. Я всё-таки твоя хозяйка. Официальная. Кот лизнул её пальцы шершавым языком и свернулся клубком у неё на животе. Арин лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о том, что рассказал Хёнджин. О Минхо, который боится. О Минхо, который молчит. О Минхо, который стоит на балконе по ночам и ждёт кота — или, может быть, не только кота. И о Сынмине. О Сынмине, который всегда рядом. Который слушает. Который говорит именно то, что нужно. Завтра суббота. Послезавтра — воскресенье. А в понедельник — съёмки.

***

За два дня до съёмок интерьеров Минхо сидел в монтажной — крошечной комнате без окон, где пахло кофе, пылью и нагретой техникой. На экране ноутбука застыл кадр: Арин на мосту, в тёмном платье, смотрит на воду. Закатный свет падал на её лицо, и в этом свете было что-то почти невыносимо прекрасное. Минхо смотрел на этот кадр уже, наверное, в сотый раз. И каждый раз находил что-то новое. То, как ветер трогает её волосы. То, как она сжимает пальцы на перилах. То, как в её глазах отражается небо. Дверь открылась. Вошёл Сынмин — с двумя стаканами чая и усталым, но довольным выражением лица. Он поставил один стакан перед Минхо, второй взял себе и сел на соседний стул. — Ты опять смотришь на неё, — сказал он. Это не было вопросом. — Я смотрю на кадр. Проверяю цветокоррекцию. — Цветокоррекцию проверяют по векторам, а не по выражению лица актрисы. Ты смотришь на неё. Минхо не ответил. Сынмин отпил чай и уставился в экран. — Хороший кадр, — сказал он. — Свет лёг идеально. — Случайно. — Ничего не бывает случайно. Ты стоял с Чоном полчаса, выбирая ракурс. Это не случайность. Это работа. — Ты сегодня какой-то... философский. — Я всегда философский. Просто ты обычно не замечаешь. Они помолчали. Минхо отпил чай — зелёный с жасмином, как он любил, — и откинулся на спинку стула. За последние несколько дней он много думал. О фильме, о съёмках, о том, что будет после. И об Арин. — Она рассказала тебе? — спросил он вдруг. — О чём? — О сплетнях. О тех девушках. Сынмин кивнул. — Да. Несколько дней назад, на прогулке. Она была расстроена, но справилась. Ты же её знаешь — она сильная. — Знаю, — Минхо помолчал. — Я хотел поговорить с ней об этом. Сказать, что это всё ерунда. Но не знал, как подойти. — Ты мог бы просто подойти и сказать. — Ты же знаешь, я не умею «просто». — Знаю, — Сынмин усмехнулся. — Ты умеешь кричать на ассистентов, спорить со мной до хрипоты и требовать невозможного от Чона. Но сказать девушке, что она талантлива и что чужие слова ничего не значат, — это для тебя сложно. Минхо бросил на него короткий взгляд. — Ты сейчас издеваешься? — Немного. Но с любовью, — Сынмин снова отпил чай. — Слушай, я хотел поговорить с тобой. Не о фильме. О ней. Минхо напрягся. — Что о ней? — Ты помнишь наш разговор? Месяц назад, под дождём, у фонтана? Я сказал тебе тогда: если пойму, что люблю её, — скажу тебе и не отступлю. Если она не выберет меня — мешать не буду. — Помню. — Я... — Сынмин замолчал, подбирая слова. — Я всё ещё не уверен, Минхо. Не на сто процентов. Но я знаю, что она мне дорога. Очень. И я не хочу, чтобы между нами что-то стояло. Минхо молчал. Сынмин продолжил: — Я не буду делать резких движений. Не буду форсировать. Пусть всё идёт своим чередом. Но я хочу, чтобы ты знал: если ты тоже что-то чувствуешь — не молчи. Не жди, пока станет поздно. — Почему ты мне это говоришь? — Потому что я тебя знаю. Ты будешь молчать до последнего. Будешь думать, что недостоин. Что после Иссоль ты не имеешь права. Что она выберет меня, а ты опоздал. И в итоге ты останешься один, а я буду чувствовать себя виноватым, хотя ничего плохого не сделал. Минхо отвёл взгляд. Сынмин всегда был слишком наблюдательным. Слишком честным. И слишком хорошим другом для того, кто не заслуживал такой дружбы. — Я не знаю, что я чувствую, — сказал он наконец. — Иногда мне кажется, что я... что она... — он замолчал. — Ты боишься, — закончил за него Сынмин. — Боишься, что если признаешь свои чувства, то снова обожжёшься. Что она не ответит. Или ответит, а потом всё разрушится. И ты снова останешься один. Минхо не ответил, но его молчание было красноречивее слов. — Я понимаю, — тихо сказал Сынмин. — Но знаешь, что я думаю? Арин не Иссоль. Она другая. Она не предаст. Она не сделает больно. Она из тех людей, которые если любят — то до конца. Как ты. Как я. Поэтому я и сказал тебе тогда: если она выберет меня — я не отступлю. Но если ты продолжишь молчать — ты проиграешь не мне. Ты проиграешь самому себе. В монтажной повисла тишина. Только слышно было, как гудит вентилятор ноутбука. Минхо смотрел на застывший кадр: Арин на мосту, закат, вода. Он смотрел на неё и думал о том, что Сынмин прав. Он всегда прав, чёрт возьми. — Я подумаю, — сказал он наконец. — Этого достаточно, — Сынмин допил чай и встал. — Завтра у нас подготовка к съёмкам. Послезавтра — павильон. Ты будешь занят. Но когда всё закончится — не упусти момент. Ладно? — Ладно. — Вот и договорились, — Сынмин направился к двери, но на пороге обернулся. — И, Минхо... — Что? — Я рад, что мы работаем вместе. И рад, что мы друзья. Что бы ни случилось дальше — это не изменится. Минхо кивнул. Сынмин вышел. Минхо остался в монтажной один. Он ещё долго сидел перед экраном, глядя на Арин. Потом закрыл ноутбук и пошёл домой. Дома его ждал Минт — белый, пушистый, с розовым бантиком на ошейнике. Он сидел на подоконнике и смотрел на улицу. — Твоя хозяйка, — сказал Минхо, погладив кота, — она... невероятная. Ты знал? Минт замурчал. — И я, кажется, влюблён. Но пока не знаю, что с этим делать. Кот посмотрел на него янтарными глазами и медленно моргнул. Минхо вздохнул. Завтра подготовка. Послезавтра съёмки. А потом — всё остальное. За день до съёмок интерьеров, в субботу, университетский кампус был почти пуст. Только редкие студенты, которым не повезло со сдачей зачётов, бродили между корпусами, да ещё съёмочная группа, которая собралась на малой сцене для финальной подготовки. Хёнджин пришёл раньше всех. Он сидел на краю сцены, свесив ноги, и лениво листал ленту в телефоне. Настроение у него было странное — не плохое, но и не обычное. Скорее, задумчивое. Он вообще в последнее время стал задумчивее. Может быть, близость окончания университета заставляла его рефлексировать. Может быть, что-то ещё. Дверь зала открылась, и вошла Йонми. Она была в своём неизменном жёлтом берете, но сегодня — сдержаннее обычного: светлая блузка, тёмные джинсы, балетки. Никакой огромной сумки — только маленький рюкзачок. Она оглядела зал, заметила Хёнджина и направилась к нему. — О, сонбэ, — она чуть поклонилась, но без формальности. — Ты рано. — Ты тоже, — он отложил телефон. — Арин ещё не пришла? — Она будет позже. У неё зачёт по истории театра. Я решила прийти пораньше — может, понадоблюсь с реквизитом. — Реквизит уже готов, — Хёнджин кивнул на коробки у стены. — Так что ты свободна. — Тогда я просто посижу с тобой, — она улыбнулась и легко запрыгнула на сцену, сев рядом. — Если не прогонишь. — Зачем мне тебя прогонять? — он чуть усмехнулся. — Ты — единственный человек в этой команде, который не требует от меня невозможного. — А кто от тебя требует невозможного? — Минхо требует, чтобы я не опаздывал. Сынмин требует, чтобы я думал, прежде чем говорить. Чанбин требует, чтобы я наконец сдал на права. А ты просто сидишь и не требуешь ничего. — Ну, — Йонми потёрла подбородок, — вообще-то я тоже требую. Чтобы ты перестал называть меня «Чхве Йонми» и звал просто Йонми. — Разве я так не делаю? — Нет. Ты всегда «Чхве Йонми». Как будто я на экзамене. — Просто... привычка, — он чуть смутился. — Ладно, Йонми. Так лучше? — Намного. Она отвернулась, делая вид, что разглядывает софиты. Но Хёнджин заметил, как уголки её губ дрогнули. Он знал Йонми уже два года — с тех пор, как она, первокурсница, влетела в их спокойную жизнь ураганом. Сначала она была просто «подруга Арин». Потом — «та девушка в жёлтом берете, которая всегда смеётся». Потом — «Чхве Йонми, главный источник сплетен». А потом как-то незаметно стала просто Йонми. Человеком, с которым можно помолчать. Которому можно рассказать о том, что тревожит. — Слушай, — вдруг сказал он, — можно задать тебе личный вопрос? — Зависит от вопроса. — Ты когда-нибудь... ну, не знаю, боялась? Что твои друзья уйдут вперёд, а ты останешься? Йонми повернулась к нему. В её глазах больше не было обычного веселья — только внимание и что-то ещё, тёплое. — Постоянно, — ответила она. — Арин снимается в дипломе, хотя она второкурсница. Джисон — лучший на курсе по монтажу. А я... я просто болтаю. Иногда мне кажется, что я — просто фон для их успеха. — Ты не фон, — сказал Хёнджин серьёзно. — Ты — та, кто держит их вместе. Без тебя они бы давно поссорились. Или перестали общаться. Или просто сошли с ума от напряжения. Ты как клей. — Звучит не очень романтично, — она усмехнулась, но глаза её потеплели. — А я и не романтик. Я просто говорю правду, — он помолчал, глядя на пустые ряды кресел. — Знаешь, я тоже боюсь. Мы скоро выпускаемся. Минхо и Сынмин уже почти профессионалы. Чанбин станет офицером. А я... я даже права не могу сдать. И роли, которые мне предлагают, — это всё комические персонажи. Как будто меня не воспринимают всерьёз. — Но ты серьёзный, — тихо сказала Йонми. — Я знаю. Ты притворяешься дурачком, потому что так легче. Но на самом деле ты всё понимаешь. Хёнджин посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты первая, кто это заметил. Кроме, может быть, Сынмина. — Сынмин — это Сынмин. А я — это я. — Она вдруг легонько толкнула его плечом. — Знаешь что, Хёнджин-сонбэ? Мы с тобой оба — те, кто держит других вместе. Ты — свою компанию. Я — свою. Может, нам стоит дружить? — А мы разве ещё не друзья? — Друзья, — она кивнула. — Но теперь — официально. Скрепим? Она протянула ему мизинец. Хёнджин усмехнулся и сцепил его со своим. — Официально, — сказал он. — Теперь ты не просто Йонми. Ты — мой друг. А я — твой. — Звучит как клятва. — Это и есть клятва. Они посидели так ещё немного, не разъединяя мизинцев, а потом одновременно рассмеялись. В пустом зале их смех разнёсся эхом, и Хёнджин вдруг почувствовал, что напряжение, которое он носил в себе последние недели, понемногу отпускает. Он посмотрел на Йонми — на её дурацкий жёлтый берет, на её блестящие глаза, на её тонкие пальцы, всё ещё сцепленные с его мизинцем, — и понял, что этот момент останется с ним надолго. Как один из тех моментов, которые ничего не меняют, но всё окрашивают в другой цвет. — Ладно, — сказал он, разрывая молчание. — Раз мы теперь официально друзья, я открою тебе тайну. — Какую? — она подалась вперёд. — Я знаю, где Минхо прячет запасные ключи от монтажной. И у него там есть мини-холодильник с колой. Хочешь? — Ещё спрашиваешь! Он спрыгнул со сцены, подал ей руку, помогая спуститься, и они, как два заговорщика, побежали к выходу. Впереди был день подготовки к съёмкам. Впереди был последний рывок. Но сейчас, в этом пустом коридоре, они были просто двумя друзьями. Которые только что поняли, что значат друг для друга. Кола оказалась ледяной — Минхо, как всегда, знал толк в мелочах, хотя никому об этом не рассказывал. Хёнджин и Йонми сидели на диванчике в холле актёрского крыла, спрятавшись за колонной от посторонних глаз, и пили из жестяных банок. Разговор тёк легко и бесцельно: о том, как Йонми однажды опоздала на экзамен, потому что застряла в лифте с преподавателем по сценической речи «Ты представляешь, целых двадцать минут мы стояли в темноте и обсуждали погоду! Это было ужасно, она меня теперь ненавидит!», о том, как Хёнджин пытался научиться готовить рамён и спалил кастрюлю «Чанбин сказал, что это талант — испортить то, что нельзя испортить». — Ты и Чанбин давно дружите? — спросила Йонми. — С первого курса, я со всеми ними только в универе познакомился. Он старше, но это никогда не чувствовалось. Знаешь, он с виду такой серьёзный, а на самом деле — самый мягкий из нас. — Он хороший, — Йонми кивнула. — Я с ним почти не общалась, но он производит впечатление. — Он отличный. Я его люблю, хоть он и выигрывает у меня во все игры. Но не говори ему. — Не скажу, — она подмигнула. — А ты? Ты в школе был популярным? — Я? — Хёнджин чуть не поперхнулся колой. — Нет. Я был странным. Слишком громким, слишком эмоциональным. Все думали, что я клоун. Друзей у меня тогда особо не было, так знакомые.. приятели. Вот эти трое — Минхо, Чанбин, Сынмин. Это все что у меня есть. — Трое — это много, — серьёзно сказала Йонми. — У меня до универа тоже никого не было. А потом я встретила Арин, и всё изменилось. — Она особенная, да? — тихо спросил Хёнджин. — Очень. Она из тех людей, которые не пытаются быть хорошими — они просто такие. И это редкость. Я рада, что она есть у меня. И у тебя. И у всей вашей команды. Хёнджин кивнул и задумался. Йонми, заметив его молчание, легонько ткнула его в плечо. — Эй. Ты чего затих? — Просто подумал: странно всё это. Мы скоро выпустимся. Команда разъедется. И что тогда? Мы будем видеться раз в год? Переписываться по праздникам? Йонми помолчала, потом отставила банку с колой на подоконник. — Знаешь, у меня есть теория. Люди, которые прошли через что-то важное вместе, не теряются. Они могут не видеться месяцами, годами даже. Но когда встречаются — всё как раньше. Потому что связь — она не в том, как часто ты видишь человека. Она в том, что вы разделили. — Это очень мудро для девушки, которая пять минут назад рассказывала, как уронила торт на профессора. — Я многогранна! — она фыркнула, но глаза её смеялись. Сзади послышались шаги. В холл вошёл Сынмин — со стаканом чая и озабоченным выражением лица. Увидев Хёнджина и Йонми, он на секунду задержался, приподнял бровь. — Вы двое. Сидите за колонной. С колой. Откуда у вас кола? — От верблюда, — быстро ответил Хёнджин. — Забудь. — Я запомню. И Минхо скажу, что ты опять лазил в его холодильник. — Ты не посмеешь! — Посмею. Но позже. Сейчас идёмте — подошли остальные, нужно обсудить завтрашний день. Арин уже здесь. При упоминании Арин Йонми встрепенулась, Хёнджин поднялся, и они втроём направились в малую сцену. Там уже собралась вся съёмочная группа: Минхо стоял у сцены с блокнотом, Чон проверял камеру, Юн раскладывала реквизит для сцены в пустой квартире — белую кофту с вишнёвым пятном, старый подоконник, несколько рамок. Арин сидела на краю сцены и, увидев вошедших, махнула рукой. Йонми тут же подбежала к ней, и они обменялись парой шёпотом сказанных фраз. Арин кивнула, улыбнулась, и Йонми села рядом. — Итак, — начал Минхо, когда все расселись, — завтра снимаем две ключевые сцены: «Пустая квартира» и «Подоконник». Это финал. Интерьеры, минимум движения, максимум эмоций. Арин, ты готова? — Всегда, — ответила она спокойно. — Хорошо. Тогда пробежимся по деталям. Следующие полчаса прошли в обсуждениях: свет, задник, крупные планы. Йонми иногда вставляла реплики, помогая Юн с реквизитом. Хёнджин сидел в первом ряду и молча слушал, хотя обычно на таких собраниях именно он говорил больше всех. Сынмин заметил это и после, когда все начали расходиться, подошёл к нему. — Ты сегодня тихий. — Просто настроение такое. — Это из-за разговора с Йонми? Хёнджин вздрогнул. Сынмин всегда всё знал. Иногда это пугало. — Откуда ты... — Я видел вас в холле. Вы сидели за колонной и смеялись. Это хорошо. — Хорошо? — У тебя давно не было человека, с которым можно просто смеяться. Кроме нас троих, — Сынмин помолчал. — Она хорошая. Заботься о ней. — Мы просто друзья! — Я знаю. Но всё равно заботься. Хёнджин открыл рот, чтобы возразить, но понял, что нечего. Сынмин похлопал его по плечу и пошёл к выходу. А Хёнджин остался стоять, глядя ему вслед и думая о том, что его жизнь, кажется, становится сложнее. Или проще. Он ещё не разобрался. У выхода его догнала Йонми. — Ты домой? — спросила она. — Да. А ты? — Тоже. Проводишь? — Конечно, — он улыбнулся и, подхватив свою сумку, пошёл рядом с ней. Завтра был важный день. Но сегодня — просто вечер. И это было правильно.

***

Вечер перед съёмками выдался тихим и ясным. Солнце уже село, но небо всё ещё хранило отблески заката — где-то у горизонта догорала тонкая оранжевая полоса. Сынмин ждал Арин у выхода из актёрского корпуса. Когда она вышла — с рюкзаком на плече, в лёгком плаще поверх светлой футболки, — он оттолкнулся от колонны и шагнул навстречу. — Ты долго. — Задержалась с Йонми. Она рассказывала, как вы с Хёнджином пили колу за колонной. — Это не я. Это они. Я только угрожал рассказать Минхо. — И рассказал? — Нет. Пожалел. Он выглядел счастливым, — Сынмин чуть усмехнулся. — Прогуляемся? — Давай. Они пошли через кампус. Вечер был тёплым, майским, и аллеи были полны студентов, которые, как и они, не хотели сидеть дома. Где-то играла гитара, где-то смеялись. В воздухе пахло сиренью и свежескошенной травой. Арин шла рядом, молчала, но это молчание было лёгким. — Завтра финал, — сказала она наконец. — Финал съёмок. Самого фильма — ещё нет. Монтаж, озвучка, постпродакшн. — Но для меня — финал. Послезавтра я уже не буду стоять перед камерой. Всё закончится. — Ты будешь скучать? — Да, — призналась она. — Очень. Это было... как будто я нашла что-то важное. Не просто роль. Что-то большее. Сынмин кивнул. Он понимал. Для него этот проект тоже был больше, чем просто дипломной работой. Это была история, в которую он вложил себя — не как сценарист, а как человек. Они вышли за ворота кампуса и направились по тихой улочке, вдоль которой росли старые клёны. И вдруг — звонкий лай, дробный стук коготков по асфальту. Из-за поворота вылетела маленькая собачка — пушистый шпиц, белый как облачко. Он мчался прямо к ним, размахивая хвостом так, будто от этого зависела его жизнь. — Ой! — Арин присела на корточки, и собачка тут же бросилась к ней, принялась лизать руки и крутиться волчком. — Ты чей? Ты откуда? — Суни! Суни, стой! — раздался детский голос. Из-за поворота выбежала девочка лет восьми, запыхавшаяся, с косичками и в съехавшем набок рюкзачке. Увидев, что её питомец атакует незнакомых людей, она сбавила шаг и виновато захлопала ресницами. — Извините, пожалуйста! Она у меня вырвалась. Суни, нельзя! — Ничего страшного, — Арин улыбнулась и погладила шпица. — Можно с ней поиграть? — Конечно! Она добрая, только очень быстрая. Сынмин, который всё это время стоял рядом, вдруг присел на корточки. Суни тут же переключилась на него, вскочила передними лапками прямо ему на колено и лизнула в нос. — О, — сказал он. — Привет. Арин засмеялась. Сынмин, с его серьёзным лицом и вечно идеальной осанкой, сейчас выглядел совершенно по-домашнему — с собачьей слюной на носу и шпицем, который пытался залезть ему на руки. Девочка тоже засмеялась. — Суни, ты чего! — она попыталась оттащить собачку за поводок, но та уже освоилась и начала копать лапками джинсы Сынмина. — Кажется, ты ей понравился, — заметила Арин. — Взаимно, — он погладил собачку за ухом. — Но твои лапы... Он опустил глаза. На светлых джинсах, чуть выше колена, красовались четыре чётких отпечатка маленьких лапок — видимо, Суни успела наступить в лужу или в мокрую траву. Следы были не страшные, но заметные. — Ой, — девочка прижала ладошки к щекам. — Простите! Суни испачкала вам штаны! — Ничего. Отстирается, — Сынмин поднялся. — Главное, что она довольна. — Мы можем заплатить за химчистку! — пискнула девочка. — Не нужно, — он чуть улыбнулся. — Беги. А то Суни опять убежит. Девочка кивнула, схватила поводок покрепче и потрусила дальше по улице, а Суни ещё долго оглядывалась на новых друзей и виляла пушистым хвостом. Арин проводила их взглядом и повернулась к Сынмину: — Ну и что ты будешь делать? — С этим? — он посмотрел на свои джинсы. — Дойду до дома, почищу. — До дома далеко. А мой дом — вот он, — она махнула рукой в сторону серого здания. — Зайдёшь? У меня есть щётка и влажные салфетки. Быстро приведём в порядок. Сынмин замялся. Он никогда не был у неё дома. Они виделись постоянно, но всегда на нейтральной территории: кофейня, университет, прогулки. А тут — квартира. Её пространство. Её мир. Это было... неожиданно. — Ты уверена? — спросил он. — Не хочу тебя стеснять. — Ты меня не стеснишь. У меня всё равно кот гуляет, так что компания не помешает, — она улыбнулась и направилась к подъезду. — Идём. Обещаю, никаких неловкостей. — Я не боюсь неловкостей. — Тогда идём. Она открыла дверь подъезда своим ключом. Они поднялись на третий этаж, и Арин, повозившись с замком, распахнула дверь. — Заходи. Только обувь снимай. Сынмин вошёл. Квартира была маленькой, но уютной. Мягкий свет гирлянды над книжными полками, голубой ковёр, акварели на стенах, горшки с растениями на подоконнике. На столе — раскрытый сценарий, исписанный её пометками на полях. В углу — лежанка для кота. Всё дышало ею: её вкусом, её привычками, её тихой, ненавязчивой заботой о пространстве. — Мило, — сказал он. — Спасибо, — она сняла плащ и повесила на крючок. — Садись. Я сейчас принесу щётку. Он сел на край стула. Минт, который до этого спал на кровати, поднял голову, оценил гостя и медленно подошёл. Обнюхал его ногу. Потом запрыгнул на колени. — Это Минт, — сказала Арин, возвращаясь с щёткой и влажными салфетками. — Он редко к кому идёт на руки. Ты ему, видимо, понравился. — Я ему просто пахну знакомо, — тихо сказал Сынмин. — Он же бывает у Минхо. — Да, — Арин присела на корточки и принялась аккуратно чистить следы лап. — Я узнала недавно. Спасибо Хёнджину. — Хёнджин проболтался? — Он думал, что я знаю, — она усмехнулась. — Все знали. Кроме меня. — Ты не злишься? — Нет. Минт — свободный кот. Он гуляет где хочет. А Минхо... — она замялась. — Минхо, наверное, нуждается в ком-то, кто будет рядом. Хотя бы в коте. Сынмин смотрел, как она осторожно трёт щёткой ткань его джинсов, и внутри разливалось что-то очень тёплое. Она была так близко, что он чувствовал запах её духов — жасмин и ландыш. Её волосы, распущенные сегодня, мягко касались его колена. Её движения были точными и бережными. Никакой суеты. Только забота. — Готово, — она подняла голову и улыбнулась. — Почти чисто. Остальное — в стирку. — Спасибо. — Не за что. Она встала, убрала щётку и вдруг замерла. Сынмин всё ещё сидел на стуле, Минт мурчал у него на коленях, и вся эта картина была такой... домашней. Правильной. Как будто он был здесь всегда. — Хочешь чаю? — спросила она. — Да. С удовольствием. Она заварила зелёный с жасмином — его любимый, он заметил, — и они сели на кухне. За окном горели огни соседних домов. Где-то вдалеке лаяла Суни. А они говорили — ни о чём и обо всём. О завтрашнем дне. О том, что будет после. О том, что Минт, кажется, официально признал его своим человеком. Когда Сынмин наконец поднялся, чтобы уйти, часы показывали почти одиннадцать. Арин проводила его до двери. — Спасибо за вечер, — сказал он. — Тебе спасибо. За всё. Он вышел, и дверь за ним закрылась. Арин прислонилась к ней и закрыла глаза. Внутри было спокойно. Очень. Как будто всё встало на свои места.

Сынмин спустился по лестнице и вышел из подъезда. В лицо ему ударил прохладный ночной воздух, пропитанный запахом сирени и мокрого асфальта — видимо, пока он был у Арин, прошёл короткий дождь. Двор был пуст, только фонари горели над скамейками, и в их жёлтом свете поблёскивали лужицы на тротуаре. Он остановился. Дом Минхо стоял прямо перед ним — тёмный, спящий, с единственным горящим окном на четвёртом этаже. Сынмин знал это окно. Знал, что за ним — кухня, что на столе, скорее всего, стоит кружка с недопитым кофе, а на подоконнике или на диване, свернувшись клубком, спит белый кот. И Минхо, наверное, сидит над ноутбуком, просматривая отснятый материал, или просто стоит у балконной двери, глядя на дом напротив. Он достал телефон и набрал номер. Гудок. Второй. Третий. — Да? — голос Минхо был удивлённым. Сынмин редко звонил в такое время. — Ты дома? — Дома. — Спустись, пожалуйста. — Что-то случилось? — Ничего экстренного. Просто... спустись. Пауза. — Ладно. Сейчас. Сынмин сел на скамейку у подъезда Минхо. Скамейка была старой, деревянной, с облупившейся краской, и с неё открывался вид ровно на два дома: тот, в котором жил Минхо, и тот, в котором жила Арин. Сынмин смотрел на её окна. Свет на кухне погас, но в комнате ещё горела гирлянда — он видел её мягкое золотистое свечение сквозь неплотно задёрнутые шторы. Она, наверное, готовилась ко сну. Или сидела с книгой. Или гладила Минта, который уже вернулся с балкона. Дверь подъезда открылась. Минхо вышел без куртки, в своей старой толстовке с морковкой. В руке он держал мятую пачку сигарет и зажигалку — старые привычки, от которых он так и не избавился, хотя курил редко, только в моменты сильного стресса или глубокой задумчивости. — Ты чего в такое время? — спросил он, присаживаясь на скамейку рядом. — Хотел поговорить. — Здесь? На скамейке? — Да. Здесь как-то... правильно. Видишь? — Сынмин кивнул в сторону дома Арин. — Её окно. Минхо проследил за его взглядом и промолчал. Сынмин откинулся на спинку скамейки и сунул руки в карманы. Он выглядел уставшим, но спокойным. Как человек, который долго носил что-то внутри и наконец решился. — Я сегодня был у неё дома, — сказал он. Минхо повернул голову. — У Арин? — Да. Мы гуляли, и случайно я испачкал джинсы. Она предложила зайти почистить. Я зашёл. Мы пили чай. Её кот сидел у меня на коленях. И я... — он замолчал. — Что? — Я понял, что хочу, чтобы так было всегда. Приходить к ней. Пить с ней чай. Гладить её кота. Слушать, как она смеётся. Видеть её лицо каждый день. Минхо молчал. Он достал сигарету, но не зажёг — просто вертел в пальцах. — Помнишь, я говорил тебе, что не уверен? — продолжил Сынмин. — Что, может быть, это просто дружеская симпатия, а не любовь? Так вот — я был неправ. Сегодня я понял: это любовь. Я люблю её, Минхо. Тишина. Ветер шумел в кронах деревьев. Где-то вдалеке проехала машина, и свет фар мазнул по мокрому асфальту. Гирлянда в окне Арин погасла — она легла спать. Минхо глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — У нас проблемы, — сказал он. — Почему? — Потому что я — тоже. Сынмин повернулся к нему. Их взгляды встретились — два друга, два режиссёра, два человека, которые полтора года шли вместе через тёмные времена одного из них и теперь оказались в ситуации, которую не могли контролировать. — Давно? — спросил Сынмин. — Не знаю, — Минхо всё-таки зажёг сигарету, но не затянулся — просто держал в руке, глядя, как дым поднимается в ночное небо. — Может быть, с самого начала. С прослушивания. Или раньше — когда я ещё не знал, что она — хозяйка кота. Или когда она стояла в поле на рассвете. Или когда она играла с Хёнджином и заснула у него на плече. Я не могу вспомнить конкретный момент. Это накапливалось. Как вода. Как свет. Как что-то, от чего нельзя спрятаться. — Почему ты не говорил? — спросил Сынмин, и в его голосе не было ни обвинения, ни злости. Только тихое сожаление. — Потому что боялся. — Чего? — Всего. Что она не ответит. Что ответит, а потом всё испортится. Что я опять ошибусь — как с Иссоль. Что я недостоин. Что я сломанный и ей не нужен. Что ты... — Что я? — Что ты её заслуживаешь больше, — Минхо горько усмехнулся. — Ты надёжный. Ты стабильный. Ты умеешь говорить правильные слова. А я... я только и делаю, что молчу. Я смотрю на неё и не могу выдавить ни слова. Я стою на балконе и жду, когда придёт чёртов кот, потому что это единственный способ почувствовать себя... не таким одиноким. Сынмин опустил голову. Он долго молчал, переваривая услышанное. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом: — Ты не сломанный, Минхо. Ты просто раненый. И ты не недостоин. Ты — человек, который написал гениальный сценарий. Который собрал команду. Который снял невероятные кадры. И всё это — несмотря на то, что было с Иссоль. Ты сильнее, чем думаешь. И Арин... она это видит. — Думаешь? — Знаю. Она говорила о тебе. Не как о режиссёре — как о человеке. Она сказала однажды: «Минхо-сонбэ — он как стекло. Можно разбить, но если не трогать — он очень красивый». Я запомнил. Минхо отвернулся и долго смотрел на тёмное окно напротив. Дым от сигареты медленно таял в воздухе. — Что нам теперь делать? — спросил он. — Я думал об этом весь вечер, — Сынмин выпрямился. — И знаешь, что я решил? Я не буду отступать, Минхо. Я тебе это обещал. Я люблю её. И я хочу, чтобы она знала. Но я не буду бороться с тобой. Потому что борьба — это когда есть победитель и проигравший. А я не хочу, чтобы кто-то из нас проиграл. Мы слишком много значим друг для друга. — Тогда как? — Мы оба будем честны с ней. Каждый по-своему. Ты — так, как умеешь. Я — так, как умею. А она... она выберет. И кого бы она ни выбрала — мы примем это. Без обид. Без разрушенной дружбы. Потому что если она выберет тебя, я не перестану быть твоим другом. А если меня — ты не перестанешь быть моим. Минхо наконец затянулся, выпустил дым и затушил сигарету о край скамейки. — Ты всегда был умнее меня. — Я просто больше думаю. Ты больше чувствуешь. Это разные вещи. — И кто из нас в лучшем положении? — Никто, — Сынмин грустно усмехнулся. — Мы оба влюблены в одну девушку, которая пока что не знает ни о том, ни о другом. Мы в дерьмовом положении, Минхо. Но хотя бы мы в нём вместе. Минхо фыркнул — почти смешно. — Звучит как название фильма. — «В дерьмовом положении, но вместе». Слоган: «Два режиссёра, одна актриса, и кот, который знает всё». — Кот реально знает всё, — Минхо покачал головой. — Он с самого начала к ней ходил. И ко мне. Как будто нарочно. — Может, и нарочно. Коты — они такие. Сводят людей. Они посидели ещё немного в тишине. Ночь становилась глубже, звёзды — ярче. В окне напротив было темно. Арин спала. — Знаешь, — вдруг сказал Сынмин, — я не жалею, что сказал тебе. И тебе советую не жалеть, что признался. — Я не жалею, — Минхо помолчал. — Странно: когда Иссоль предала меня, я думал, что больше никогда не смогу никого полюбить. Что всё внутри замёрзло навсегда. А потом... появилась она. И оказалось, что не навсегда. Что подо льдом всё ещё была вода. — Это Арин, — тихо ответил Сынмин. — Она как весна. Даже если ты не просил. — Да. Даже если не просил. Они замолчали. Ветер шевелил листву клёнов. Где-то на балконе третьего этажа мелькнула белая фигурка — Минт вышел на ночную прогулку. Минхо и Сынмин одновременно заметили его и одновременно усмехнулись. — Иди домой, — сказал Сынмин, вставая. — Завтра важный день. Последний съёмочный день. — Ты тоже иди. Спасибо. — За что? — За то, что не молчал. За то, что сказал мне всё это. За то, что ты — это ты. Сынмин кивнул. Они стояли друг напротив друга — два друга, которые любили одну и ту же девушку. Но между ними не было пропасти. Только честность, которая, возможно, была единственным способом не потерять то, что у них было. — До завтра, — сказал Сынмин. — До завтра. Он ушёл, а Минхо ещё долго сидел на скамейке, глядя на тёмное окно напротив. Потом поднялся, бросил окурок в урну и вернулся в свою квартиру. Там его ждал Минт, который уже вернулся с прогулки и спал на подушке. Минхо лёг рядом, чувствуя, как внутри что-то перестраивается. Как будто лёд наконец тронулся — не растаял, но дал трещину. И сквозь эту трещину пробивался свет.