Часть 11 "Ваше Рождество, атмосфера моя"

Атмосфера в Хогвартсе никак не хотела становится более положительной. Она как бы душила двумя руками каждого, кто находился хотя бы за километр от школы. И детей, и преподавателей пугали не то чтобы сами события, а их перерыв, словно затишье. Затишье сразу после бурей и перед ураганом. После нападение на Джастина Финч-Флетчли и призрака Гриффиндорской башни. В тот вечер Большой зал встретил всех тишиной, слишком плотной, чтобы быть естественной. Свечи парили, как всегда, но их свет казался приглушённым, словно сам Хогвартс приспустил траурные флаги. Моника Шелоун сидела на своём месте за преподавательским столом, между профессором Минервой и пустующим креслом Снейпа. Её пальцы бессознательно гладили край тяжёлой салфетки. Она как будто уже привыкала к тому, что утро здесь может начаться с восторженного шепота первокурсников, а закончиться — ледяной паникой в коридорах. Джастин Финч-Флетчли. Почти убит. И призрак — даже призрака можно настичь заклятием ужаса. — Вы не едите, Шелоун, — тихо заметила Минерва МакГонагалл, сидящая справа. Её голос звучал сухо, но без обычной своей серьёзности. — Я не голодна. Да и не могу заставить себя, честно говоря, — ответила Моника, поднимая взгляд на учеников. Гриффиндорцы уже не выглядел беспечным. Слизеринцы забыли о дежурных усмешках. Все ели молча, глядя в тарелки, словно боясь привлечь внимание чего-то, что по-прежнему рыскало в стенах. Она нашла глазами Гарри Поттера. Тот не притронулся к еде. Его взгляд застыл где-то между столбом и лестницей. Моника даже словно чувствовала этот взгляд — настолько тяжёлым он казался. — Дурман страха хуже любого зелья, — раздался откуда-то слева глубокий, напряжённый голос. Северус Снейп опустился в своё кресло, чёрная мантия бесшумно скользнула по сиденью. Обычно Моника здоровалась с ним тихим словом или хотя бы коротким кивком, который он принимал как максимум возможной вежливости. Но сегодня она просто смотрела на него, ища в его лице хоть тень привычного сарказма. Не нашла. — Я видела тело Джастина, Северус, — сказала Минерва тихо, чтобы слышал только он и девушка. — Окаменение такой силы... Это не просто детская шалость. — Это не шалость вообще, — отрезал Снейп, не повышая голоса. Он взял бокал с водой, но даже не поднёс к губам. Поставил обратно. — В коридорах всё усерднее патрулируют профессора. Директор закрывает доступ к некоторым коридорам, сообщает студентам новые “временные” правила безопасности. А ученики... Он сделал паузу, и Моника впервые увидела в его глазах не раздражение, а усталую безнадёжность. — Ученики боятся не смерти. Они боятся, что никто их не спасёт. Дальше ужин проходил тихо, больше никто не осмелился высказать своё мнения об ситуации. А после ужина Моника задержалась в Зале, когда почти все уже разошлись. Снейп остался, разглядывая чёрную гладь стола. Ей показалось неправильным уйти просто так, оставив его одного с его молчанием. — Вы не обязаны здесь сидеть и дожидаться меня, понимаете?, — бросил он, не оборачиваясь. — Я знаю. — Она села рядом на своём прежнем месте — дистанция, которую, думала девушка, он сейчас не позволил бы сократить. — Но, я считаю, сегодня никто не должен быть один. Даже те, кто считает себя одиноким по привычке. Снег медленно повернул голову. Его взгляд был острым, изучающим, словно она была странным ингредиентом в его лаборатории. Но Моника уже привыкла к этим его, честно говоря, чаще скрытым взорам. — Вы странный преподаватель алхимии, Шелоун, — произнёс он наконец. — Вы не предлагаете решений. Вы просто... остаётесь. Без весомой причины. — Иногда это единственная подходящая трансмутация, на которую мы способны, — тихо ответила она. — Превратить пустоту в чьё-то присутствие. На его губах не появилось улыбки, но Моника заметила, как чуть расслабились его плечи. И решила, что для первого шага к его внутреннему раскрытию это — больше, чем можно было желать. В дверях, уже уходя, она обернулась. Снейп по-прежнему сидел в пустом зале, но теперь он держал бокал с водой. И пил. Медленно, но без прежней застывшей пустоты. «Может быть, — подумала Моника, — именно так у него начинается доверие. Не с улыбки. С молчания, в котором тебя не прогоняют» « ... » Неделя, прошедшая после нападения на Джастина и призрака, вытянулась как затяжное, болезненное зелье — без цвета и запаха, но с горьким послевкусием в горле. Моника не могла спать больше четырёх часов за раз. Ей казалось, что Хогвартс бодрствует вместе с ней: камни стен излучали непривычный холод, а портреты перешёптывались даже ночью, нарушая вековой этикет. На пятый день она задержалась в классе алхимии после занятий, разбирая только нарезанные ингредиенты по баночкам, когда в дверь тихо постучали. — Войдите. На пороге стояла профессор Спраут, бледная и осунувшаяся — Помона почти не показывалась в Большом зале, сутками пропадая в теплицах. — Моника, — голос Спраут дрогнул. — Я хотела… поблагодарить вас. За то, о чём не благодарят другие. Может, мысленно, но не словами. За всё, что вы сделали для нас за время, пока вы здесь. Моника некоторое время молчала. Её действительно тронули эти, хоть и не сильно значительные, но добрые слова. — Не за что, Помона. — Моника отложила баночки и шагнула навстречу. — Вы мои коллеги, и нам ещё долго работать вместе. Да и ситуация в Хогвартсе душит двумя руками... А я могу помочь хотя бы чуть чуть облегчить работу, раз уж у меня есть возможность. Спраут посмотрела на неё с той мягкой благодарностью. — Скоро Рождество, — тихо сказала Помона. — А дети боятся оставаться. Многие родители забирают их домой после случившегося. — Я останусь, — ответила Моника без колебаний. — И, думаю, Северус тоже. И Минерва. Мы не оставим замок полупустым. Спраут кивнула и вышла из кабинета Шелоун. « ... » Когда коридоры опустели, Моника подошла к высокому окну в восточной башне, откуда открывался вид на замёрзшее озеро. Снег валил крупными хлопьями — такими же, как под Новый год в её родном городе, где она когда-то была юной ученицей, тайком читающей алхимические трактаты при свете свечи. Она провела пальцем по холодному стеклу и тихо затянула себе под нос: — Рождественская звезда — Светит с небес, — Тихо мерцает во мгле… — Сердце согреет нам чудо чудес — — Мир посетив на земле... Позади тихо скрипнули половицы. — Вы становитесь всё более непредсказуемой. Рождественские стихи на русском, Шелоун? Девушка обернулась на звук, автоматически сжав свою палочку во внутреннем кармане мантии. Снейп стоял в тени, скрестив руки на груди. В его голосе — ни привычной язвительности, ни усталого сарказма. Просто констатация факта. Но даже просто то, что стоящим за спиной оказался профессор Снейп, заставило Монику значительно расслабиться и отпустить палочку. — А вы, Северус, подкрадываетесь так же бесшумно, как на описывают студенты, — обернулась она с лёгкой улыбкой. — Я думала, вы в подземельях. — Вы думали неправильно. — Он сделал шаг вперёд, и свет от магических светильников упал на его лицо, подчеркнув резкие тени под глазами. — Я патрулирую восточное крыло этой и следующей ночью. Директор попросил. — Директор вас ценит. У меня следующее дежурство только в четверг... — Директор использует тех, у кого нет причин бояться. — Снейп помолчал, и вдруг спросил, глядя куда-то мимо неё, в снежную круговерть: — У вас в России Рождество всё ещё в январе, как я знаю? Моника удивилась. Не тому, что он знал — он знал всё, Снейп знал больше, чем показывал. А тому, что спросил. Что-то искреннее. — Седьмого января, — мягко сказала она. — Щедрый вечер, кутья, двенадцать блюд. И главное — чтобы в дом пришло что-то доброе. Даже после самой страшной тьмы. — Доброе, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Вы верите, что оно ещё может прийти в этот замок? Моника посмотрела на заснеженный Хогвартс, подумала о Джастине в лазарете, о крике призрака, эхом летящем по каменным сводам, о застывших в ужасе первокурсниках, которые перестали смеяться. — Верю, — ответила она твёрдо. — Потому что, как говорили у нас, если перестать верить в чудо — оно никогда не случится. А Рождество — это не про подарки. Это про обещание света, который тьма не победила. Снег долго молчал. Потом хмыкнул — не насмешливо, а устало, по-человечески. — Ученикам на Рождество вы, видимо, будете рассказывать сказки. — Не сказки. Алхимию. — Моника повернулась к нему лицом. — Превращение свинца в золото — это метафора. Настоящее искусство в том, чтобы превращать страх в осторожность, одиночество — во внимательность, а Рождество — в тот самый вечер, когда даже в самой чёрной башне зажигается свеча. Снейп перевёл взгляд на её руки. На правой, у самого запястья, блеснула тонкая нить — обычная шерстяная, с мелкими узелками. — Что это? -- спросил он, указывая на небольшую ниточку. — Наузы, — ответила Моника. — Узелковая защита. Меня бабушка научила. На каждое Рождество я вяжу эти особые узлы — от сглаза, от беды, от стужи сердечной, от несчастья и так далее. — Она чуть помедлила, потом сняла с руки нить и протянула Снепу. — Возьмите. Спрячьте в мантии или как хотите. Это не магия в вашем понимании. Но камни Хогвартса её признают, как и принимают надежду. Северус осторожно взял нить двумя пальцами, как нечто хрупкое и опасное, спрятал во внутренний карман мантии. — Вы странная, Шелоун, — повторил он, но иначе. Почти тёплым тоном. — Знаю. — Она улыбнулась и вновь повернулась к окну. — Но именно такие обычно и выживают в метель. *** «Рождество должно прийти, — подумала она, уже в своих покоях зажигая глиняную плошку с можжевеловым маслом. — Даже сюда. Особенно сюда». И впервые за эту леденящую душу неделю Моника Шелоун позволила себе хорошенько отдохнуть. Тихо. Одна она со своей любимой кошкой в объятиях. *** Сочельник в Хогвартсе выдался тихим, как подземелье без зелий. Снег падал уже третьи сутки подряд, и замок укутался в белую тишину, приглушившую шаги, голоса и даже привычный скрип портретных рам. Большая часть учеников разъехалась по домам — родители торопились забрать детей из-под страха Тайной комнаты. Осталось меньше полусотни: те, кому некуда было ехать, и несколько старшекурсников, отказавшихся бежать. Моника проснулась за час до рассвета — привычка, оставшаяся ещё с северных зим, когда темнота длилась по шестнадцать часов и единственным спасением было успеть приготовить всё до скупого полярного дня. В Хогвартсе было иначе: магия поддерживала свет в коридорах, но за окнами царила непроглядная декабрьская тьма. Рождественское утро пришло в Хогвартс серое, но безветренное. Замок накрыло той особенной тишиной, какая бывает только в праздник — когда не надо никуда спешить, когда даже коридоры дышат иначе. Большой зал преобразился. Двенадцать елей, уходящих под самый свод, сверкали серебряным инеем. Свечи парили в воздухе роем золотых светлячков. Моника насчитала едва ли три десятка — те, кто по разным причинам не уехал домой. Они сидели кучками: несколько Гриффиндорцев, пара Слизеринцев, трое Когтевранцев. Пуффиндуйцев почти не было — те предпочли остаться с семьями после случившегося. Моника заняла своё место за преподавательским столом. Справа сидела Минерва МакГонагалл, уставленная в тарелку с гренками, слева через кресло — Филиус Флитвик, тихо насвистывающий рождественскую мелодию. За завтраком Моника почти не ела — всё думала о том, как сделать этот день для оставшихся детей хоть немного светлее. В России Рождество было семейным, домашним, с долгими посиделками и историями у камелька. Здесь, в огромном холодном замке, оно грозило превратиться в ещё один пустой день между страхом и ожиданием. — Минерва, — спросила она тихо, — Как думаешь, можно ли собрать всех оставшихся студентов в одном месте и сделать что-нибудь атмосферное? Кроме пира, конечно... Приятный общий разговор с рассказами или что-то наподобие... МакГонагалл подняла бровь. — Вы говорите как русская, Шелоун. — Но губы её дрогнули в подобии улыбки. — Западная башня. Там старая гостиная, её почти не используют. Я распоряжусь этим. К трём часам дня в старой гостиной западной башни было тепло. Так тепло, что Моника расстегнула верхние пуговицы мантии и позволила себе расслабить плечи. Камин горел вовсю, дрова потрескивали, а на длинном дубовом столе появилось угощение — не парадное, какое подавали в Большом зале, а простое: тёплые булочки с корицей, заварной крем, имбирное печенье и большая чашка взбитого шоколада. Учеников собралось человек двадцать. Они сидели на подушках, брошенных прямо на пол, укутавшись в пледы, и смотрели на огонь. Кто-то играл в карты, кто-то читал, двое первокурсников тихо спорили о квиддиче. Моника села в кресло у окна, откуда был виден заснеженный двор. В руках она держала старую книгу — не алхимический трактат, а сборник рождественских рассказов, напечатанный ещё в Киеве в конце прошлого века. — Вы читать будете, профессор? — спросила одна из Когтевранок, Джули, кажется. — Если хотите, могу и вам почитать, — ответила Моника. — У нас в России в Рождество всегда читали вслух. После ужина, когда на улице мороз трещит, а в доме пахнет хвоей и мёдом. — А вы скучаете по дому? — спросил тихо мальчик-Гриффиндорец, имени которого Моника не запомнила. Она помолчала. — Скучаю. — Просто, без прикрас. — Но это не мешает мне любить то место, где я сейчас. Можно скучать и быть благодарным одновременно. Как будто у тебя два дома. Это не больно, если научиться. Дети переглянулись и притихли. Моника открыла книгу и начала медленно читать, параллельно переводя — старую историю о том, как в метельную ночь к бедной семье пришёл незнакомец, и они поделились с ним последним хлебом, а утром оказалось, что это был святой. Простая, почти наивная сказка. Но к тому моменту, как она закончила, в гостиной стало тихо, и даже самые младшие перестали ёрзать. — Это правда? — спросил кто-то. — Это — надежда, — ответила Моника. — А она важнее правды. *** Поздно вечером, когда ученики разбрелись по спальням, преподаватели остались в той же гостиной. Снейп пришёл последним, с неизменным чёрным плащом и видом человека, который согласился присутствовать под пыткой. — Не лопну от умиления, Шелоун? — спросил он саркастичным голосом, садясь в кресло в самом тёмном уголке. — Если лопнете, я вас склею, — спокойно ответила Моника, протягивая ему кружку горячего шоколада. Снейп взял и, поблагодарил еле заметным кивком, сделал глоток. И ещё один. — Слишком сладко, — буркнул он. — Именно так и должно быть на Рождество, — ответила Моника, игнорируя странные взгляды от других коллег. — Сладость, тепло и долгий вечер. — Сентиментально, — отрезал Снейп, но кружку не отставил. -- Вы хорошо поладили, как я погляжу... Да и изначально вы не очень были настроены на общение, -- как бы про себя сказала Минерва. -- Возможно... Но, знаете, я вовсе не хочу сказать, что презираю своих “соплеменников”. Как по мне .вполне естественно, что я чувствую себя более спокойно, когда поступаю в соответствии со своей натурой, и мне бывает очень неприятно, если это истолковывают как измену, лицемерие и предательство, -- выдала девушка. -- Оу, могу понять, -- ответила Помона. -- Ага... А ведь найдётся немало людей с унылым, неуживчивым характером, которые только и ждут, чтобы изругать человека всевозможными мерзкими словами. *** Помона Спраут достала откуда-то старый бархатный мешочек с вязанием и принялась сосредоточенно перебирать спицы. Флитвик рассказывал историю о том, как в молодости едва не поджёг Косой переулок неудачным рождественским фейерверком. Даже Снейп слушал — вполуха, но слушал. Моника смотрела на них — на этих людей, с которыми меньше полугода назад у неё не было ничего общего. На угрюмого зельевара, пьющего горячий шоколад. На строгую МакГонагалл, ослабившую ворот мантии. «Можно любить холодную страну, — подумала она, — и можно полюбить холодный замок. Главное — не бояться впустить в него тепло». В замке было тихо. И — впервые за долгое время — почти уютно. Практически все преподаватели сидели в одном месте и мило болтали друг с другом, разбившись на небольшие группки по два-три человека: Флитвик общался с Помоной и Рубеусом, Моника с Минервой и Северусом и так далее... Но в один момент в комнатку зашёл то, кого, скорее всего, не ждал никто -- Златопуст Локонс со своей яркой как звезда улыбкой. -- Вух... Еле вас нашёл, -- выдохнул тот. -- Не опоздал? -- Как раз давно уже опоздали. Что же вас так надолго задержало? -- вяло спросила Шелоун. -- Читал, отвечал на поздравления от фанатов, конечно, -- слащаво ответил он. Никто не хотел сильно зацикливаться на этом, но пришедший мужчина, как и всегда, начал всё разбалтывать о себе да о своих книгах, что уж точно не устраивало коллег. Кто-то лениво слушай, кто-то шептался с другими, кто-то уже покинул помещение. А вскоре уже все стали собираться. Не только из-за болтовни Локонса, но и из-за позднего времени. Только Моника подходила к своим покоям, к девушке подбежал сам Златопуст, держа руки за своей спиной. -- Что-то хотели, профессор Златопуст? -- Да... Примите небольшой подарочек, Моника, -- ответил мужчина и лучезарно улыбнулся. Он вывел руки из-за спину и протянул достаточно большую бутылку. -- Это... -- удивлённо протянула девушка. -- Вино. Довольно дорогое вино, и очень изысканное. С Рождеством! -- провозгласит Локонс. Монике ничего не оставалось, кроме как поздравить в ответ и, наконец-то, войти в свои покои, дабы отдохнуть. Слава большинству богам, даже у Кейт сегодня было праздничное настроение. Но вот слова “люди с неуживчивым, унылым характером, которые только и ждут, чтобы изругать человека всевозможными мерзкими словами” уж очень не понравились профессору Снейпу. Может, Моника о нём и говорила, или показалось? Ему не хотелось об этом думать, но не мог этого не делать...