Отречение от семьи

— Я выбираю гроб, — именно так ответил мой отец на вопрос, что он делает. Меня перестало уже что-либо удивлять. Я полулежа сидел на высокой больничной кровати, и на данные слова даже реагировать было лень. Пространство заполнилось гнетущим напряжением. Едва приподняв уголок губы, я представлял, что будет дальше. У матери расширились глаза, и она повысила голос: — О чём ты говоришь?! Ты серьёзно сейчас… — Да, серьёзно, — перебил её отец. — Я всё понимаю, но это тоже расход, который надо распланировать. Не надо строить иллюзий, что он протянет ещё хоть полгода. Ты слышала врачей, да и он сам как жилец не выглядит. — Он будет жить! — с отчаянной надеждой почти прошипела мама. Интересно, говорят обо мне уже в третьем лице. Если раньше я считал время до их ухода, то сейчас считать время вообще не хотелось. Отец вздохнул и, сощурив глаза, но не отрываясь от телефона, потёр висок, будто это всё ему уже надоело. Спустя пару секунд он повернул ко мне экран: — Федь, как тебе? — Я не хочу, чтобы меня хоронили. Кремируйте лучше — и всё. — Федя! — воскликнула мама. Если им не нравится мой выбор, то зачем спрашивать? Но в отличие от отца, к матери я испытывал хотя бы жалость. За последние несколько месяцев почти половина её волос поседела, морщины (а может, горе?) делали её лет на десять старше. Сейчас она, чуть сгорбив спину, дрожала, её глаза, из которых норовила выскользнуть очередная слезинка, бегали от меня к отцу. Мать была последней, кто в этой палате надеялся на хороший исход. Она подошла ко мне, прижала к себе и поцеловала в лоб. Отдалившись и посмотрев в мои глаза, мама смогла выдавить из себя слабую улыбку. Я не знал, что она увидела, раз смотрела с такой нежностью. Но я знал, что она должна была увидеть: бледного, худого, до выступающих рёбер подростка, совершенно без волос и бровей, с тёмными синяками под усталыми глазами. Очевидно, мама носила розовые очки и видела кого угодно, только не меня. — Федь, не говори так больше, хорошо? — её тихий голос дрожал, а в уголках глаз всё же блеснули слёзы. От этой картины я потерял всякий безразличный настрой, и у меня вырвалось вместе с отчаянием: — Заберите меня домой! Я не могу больше здесь! Мама затихла, а потом покачала головой: — Нет, Федь… Нельзя… Ты же болеешь, а тут врачи… Здесь ты проживёшь больше. Неожиданно во мне проснулись силы для спора: — Для чего мне такая жизнь в четырёх стенах?! Всё равно же мало осталось. Дайте мне выйти отсюда и сделать что-нибудь напоследок. Давайте все вместе съездим в какое-нибудь красивое место?.. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Нет, — категорически отрезал отец. — А вдруг окочуришься прямо у Сашки на глазах? Нельзя ломать психику ребёнку, единственному сыну, который у меня останется. Всякая краска, которая ещё оставалась на моём лице, сошла с него. Я обессиленно упал на подушку. Бесполезно. На что я надеялся? Тут же мать снова вскрикнула уже на отца: — Серёжа! Прекрати это сейчас же! Федя будет жить, я молюсь за его здоровье. Бог не даст ему умереть… — Не говори ерунды, милая. Бог дал, Бог взял, и ему плевать, как много ты молишься. Врачи сказали: максимум месяц, но это значит, что Федя может умереть хоть сегодня. — Как ты вообще можешь так… Теперь по щекам матери тонкими дорожками текли слёзы, губы задрожали. Отец обнял её, но она попыталась его оттолкнуть, тогда он прижал её сильнее. Мама разрыдалась, уткнувшись ему в грудь. — Уйдите, пожалуйста, — мой голос прозвучал чётко и громко. — И больше не приходите ко мне. Мама оторвалась от отца и с непонимающим взглядом произнесла: — Но… Её слова прервались грохотом захлопнувшейся двери: отец вышел. — Не прогоняй меня, Феденька… П-пожалуйста, позволь мне быть рядом, — она присела рядом с кроватью и стала нервно перебирать мою одежду. Я оставался непреклонен. — Иди, я уже не жилец. Бессмысленно на что-то надеяться — эта надежда тебя убьёт. Выйди и позови Сашу, я попрощаюсь. Через минуту ко мне в палату вбежал с радостным криком мой маленький шестилетний братик. Он вообще не подходил этому месту, наполненному разбившимися судьбами, смертями и отчаянием. К моему сожалению, Саша не смог наполнить это пространство светом, а наоборот, со вздохом пропитался этой атмосферой и притих, глядя на меня. — Ты стал ещё страшнее. Ох уж эта детская бестактность, но она хотя бы была честной. Я улыбнулся впервые за сегодня, да что уж скрывать, в первый раз за всю неделю. Саша, пыхтя, забрался на высокую кровать и обнял меня крепко-крепко, как умеют только младшие братья. — Я скучаю без тебя. Ты долго ещё будешь болеть? — Недолго. Лицо младшего немного посветлело. — Правда? — Правда. Но я не вернусь домой. Сашка растерялся, а потом надулся. — Почему? — Ты помнишь бабушку? — Да, она уехала в кругосветное путешествие год назад. — Угу, а потом она отправилась на небо и стала жить на звезде. Братик похлопал своими зелёными глазками. — Правда? А ей там хорошо? А можно тоже к ней поехать? Это на самолёте надо лететь? — Много вопросов, Саш. Но дело в том, что я поеду к ней и всё это спрошу, хорошо? — А почему тебе можно к ней, а мне нельзя? — снова обиделся Саша и отвернулся даже от меня. Я глубоко вздохнул. — Я туда еду потому, что мне больно, Саш. А на звезде будет не больно. Я знаю, ты будешь скучать. Я тоже буду скучать. — Мы больше никогда не увидимся? — глаза брата заблестели. Как быстро он всё понял. — Увидимся. — А когда? Скоро? — Через некоторое время. Сашка обнял меня ещё крепче, не желая отпускать. — Тебе очень больно? — Да… — А на небе будет не больно? — Не больно. Брат всхлипнул и отпустил меня. — Тогда я разрешаю тебе уехать. Я кивнул, чувствуя на своих щеках слёзы, и сказал, когда Саша был у двери: — Когда будешь скучать, смотри в небо. Моя звезда будет самой яркой.