Почему меня раздражает тиканье часов?

Почему меня раздражает тиканье часов? Круглый белый циферблат висит на фоне обшарпанных голубых стен палаты. Секундная стрелка быстро бежит по цифрам, минутная постепенно тянется за ней. Но я представляю, что это не бесконечный цикл, а песочные часы, и песок в верхней половине неумолимо утекает в нижнюю. И когда последняя песчинка упадёт вниз, опухоль победит моё сердце и сможет его остановить. Я закрыл глаза, но лучше не стало. Мало того, что больше ничего визуального не отвлекало меня от боли, которая под вечер усиливалась, так ещё и время стало представляться не песком, а бомбой из-за тиканья. Я с трудом встал, чувствуя, как сердце сжимается от боли. За несколько шагов доковылял до противоположной пустой кровати, забрался на неё и снял циферблат, а после вынес часы в коридор. Не хочу знать, сколько сейчас времени, и не хочу чувствовать его ход. Конечно, от нагрузки мне стало ещё больнее. Даже лёжа в постели, я ощущал головокружение, пульс подскочил, а меня бросало то в жар, то в холод. Как же глупо было бы умереть из-за того, что было страшно думать о приближении смерти. В ночной тишине абсолютно пустой палаты определённо чувствовалось, что здесь умирает человек. Может, поэтому ко мне никого не селили? Приступ боли слегка поутих, и я фыркнул, вспоминая инцидент на прошлой неделе. Тогда в мою палату заселился такой же пациент, как я, по виду ровесник, только выглядел поживее, даже волосы были. А мне-то уже сообщили, что лечить меня бесполезно. Так у этого пацана родители так рыдали, будто он прямо сейчас собрался окочуриться. Сын пытался их успокоить, да всё бесполезно: он улыбнулся даже ради них, стал говорить радостно-радостно, что всё ему нипочём, а у самого руки дрожат. Терпеть такое не могу, когда те, кто находятся на пороге смерти, должны успокаивать и развлекать вполне живых и здоровых родственников, пока те плачут так, будто их чадо уже давно мёртвое и засыпано землёй. Ну не помогают слёзы в лечении, поймите же. Вот и буркнул тогда сдуру: — Зачем же вы плачете, если он живой? Не надо его убивать своими слезами. Плакать родители моего соседа по палате всё же перестали. Наступила ошеломлённая пауза, я уже начал заливаться краской (ага, на моём лице всё выглядело краской, ведь оно было цвета штукатурки). Вот зачем язык меня подвёл? — Ты... Ты кто вообще такой, чтобы указывать, что мне делать?! У меня вообще-то ребёнок умирает! — отец пацана завёлся не на шутку. Я смотрел на него с выражением «а я, значит, тут прям отдыхаю, в отпуске». Но говорить очевидное не собирался: по одному виду моему понятно, что жизнь моя не закончится в огромной кровати с седой головой и морщинами, с внуками и сыновьями вокруг меня, которые будут ждать, пока я своей дрожащей рукой буду завещать им миллионы. Всё, что я сказал, это: — А может, и не умирает. Какая стадия? Тут матери пришлось удерживать своего мужа, чтобы тот не кинулся на меня, потому что тот и выглядел как разъярённый зверь. — Это уже не твоё дело, ублюдок мелкий. С какого перепугу я должен разглашать личную информацию какому-то левому подонку, у которого отсутствует эмпатия. Затем мужчина покачал головой и куда-то направился тяжёлыми шагами, а мать за ним же, приговаривая: — Дань, ну что ты так... Ты перебарщиваешь... Мы с незнакомым пациентом остались одни. Я решил уже начать знакомство как положено. — Я Федя, — и помахал рукой, которая была без капельницы. — Мирон, — донеслось чуть смятенно в ответ. — Ты извини моего отца, он вспыльчивый, но добрый на самом деле. Просто сейчас на нервах. Я кивнул, принимая все условия ситуации. Хотя кто в этой больнице не на нервах, когда смерть вокруг? — Да мне тоже не стоило быть столь грубым. Просто... вчера узнал не самую приятную новость. — Какую? — Да неважно... Ага, всё лишь то, что меня уже не смогут вылечить. Я решил вернуться к изначальной теме разговора. — Какая стадия? — Вторая. — О, ну тогда все шансы есть, — заключил я, откидываясь на подушку. По прихоти отца пацана перевели в другую палату, и я снова остался один. И сейчас я лежал и чувствовал, как уши закладывает от тишины, но она была получше тиканья часов. Было одиноко. В этом мире у меня никого больше не осталось, а вещи были бесполезны. Долговечным ничего не казалось. А внутри лишь пустота, потому что причин держать что-то в своей душе у меня не было. С того дня, когда мне сказали, что мне остался жить максимум месяц, я преисполнился энергией: я захотел спрыгнуть с парашютом, нагрубить всем людям, которые меня не устраивали, потратить все скопленные деньги на путешествие или на подарки всем людям, которые были ко мне добры, сделать всё, на что не хватало смелости, или я хотел сделать что-то, что оставит след... Неважно, на чём! На какой-то стене, в интернете, на чём-то, что проживёт дольше, чем я. А потом мне сказали, что из больницы я не выйду. Тут же магическая энергия иссякла, вытекла из меня, боли усилились, а настроение можно было охарактеризовать серой бетонной стеной. Телефон лежал разряженный уже три дня. Вообще ничего не хотелось. Я одинок, потому что сам всех оттолкнул... Я смотрел в окно на яркую, полную луну. Она была такой большой, что казалось, можно дотянуться рукой до её холодного мягкого света. Я думал о том, что она также одинока, как и я. Я вздохнул и прикрыл глаза. — Вот бы нам встретиться... И в следующий миг, подняв веки, я увидел перед собой лицо. Дёрнулся, едва не свалившись с узкой постели, и проморгался. Но два перламутровых глаза продолжали не мигая смотреть на меня. В палате была девушка. Её длинные серебристые волосы почти доставали до колен, простое белое платье в пол с кружевом на рукавах было лишь чуть светлее её бледной кожи, которая отдавала синевой (из-за недостаточного освещения?). Она склонилась ко мне, без смущения разглядывая. У меня было столько вопросов и совершенная каша в голове. Но почему-то закралась мысль, что в девушке нет ничего человеческого. Этот странный вывод заставил меня внутренне усмехнуться. Она же буквально выглядит как человек. Да, как человек с серебристыми волосами и перламутровыми глазами, обрамлёнными белыми ресницами. Человек, который за две минуты ни разу не пошевелился и не моргнул. — Эээ, кто ты? Почему ты в моей палате? Девушка наконец моргнула, я аж выдохнул от облегчения, но этот рефлекс всё равно не добавил ей нормальности. Не призрак ли передо мной? — Тебе нужна помощь? Она покачала головой. — Ты не можешь говорить? Этот вопрос девушка проигнорировала полностью, лишь перестала пялиться и прошлась парящей походкой по пространству палаты, задумчиво рассматривая вещи на моей прикроватной тумбочке: несколько книг, наушники, недоеденный дошик... На последнем предмете я стыдливо опустил глаза. — Ты никому не говори, ладно? Что у меня запрещёнка. Я выкинуть забыл. Но девушка словно не слушала меня, взяла в руки плюшевого кролика, которого принёс мне брат, и с интересом провела рукой по глазам-бусинкам. Наконец, кивнув каким-то внутренним размышлениям, обратила внимание на меня. Я тут же воспользовался этим: — Ты тоже пациентка? Это был логичный вопрос: кто ещё мог находиться в отделении для онкобольных? Однако она не выглядела заболевшей от слова совсем. Может, сбежала из другого отделения... для психов? Девушка покачала головой, её длинные локоны закрыли лицо. — А кто тогда? Уголок рта незнакомки приподнялся, и она указала тонким пальцем в сторону окна на огромную сияющую луну. М-м-м, моя теория о том, что она сбежала из соседнего отделения, становилась всё логичнее. Однако я отбросил скептицизм в сторону и обнаружил действительно невероятное сходство между моей ночной гостьей и небесным телом. — Луна, значит. Девушка позволила губам расползтись в ещё более широкой улыбке и пару раз кивнула, а потом, не делая абсолютно никаких пауз, быстро склонилась к моему лбу и оставила короткий поцелуй, а затем растворилась.