Две кружки кофе

Минхо не должен был там оказаться. У него был выбор: библиотека, спортзал или старое книжное на улице Чеонхо, на втором этаже которого открыли кафе. Он выбрал кафе, потому что там давали кофе с корицей, а библиотека пахла пылью. Он вошёл в три часа дня. За стойкой никого не было, кроме девушки, которая жевала жвачку и переписывалась с кем-то в телефоне. Минхо заказал американо. Девушка кивнула в сторону свободных столиков: «Присядьте, принесу». Столиков было шесть. Минхо выбрал тот, что у окна, откуда видно крыши старых домов и кусок неба с медленно ползущим облаком. Он не заметил, как кто-то сел за соседний столик. Не заметил, пока не услышал грохот. — Ой. Ой-ой. Простите. Пожалуйста. Боже. Минхо повернул голову. Парень. Тёмные волосы падают на глаза. Щёки красные — не от холода, от смущения. В руках у него пустой поднос, ведь кружка уже не на подносе. Она опрокинулась прямо на куртку Минхо. По чёрной ткани растекалось кофейное пятно. — Я… я сейчас. Я всё почищу. Я заплачу. Я новую куплю. Только скажите сколько, — парень говорил так быстро, что слова наезжали друг на друга. Его пальцы дрожали. Он пытался достать салфетки из рюкзака, но рюкзак не открывался, молния заела, и от этого он краснел ещё сильнее. Минхо смотрел на него. Не на пятно. Не на кофе. На него. На то, как он закусил губу. Как его глаза бегали — он искал выход, способ исправить, спасти ситуацию. Как он уже приготовился к тому, что сейчас его будут ругать. — Возьми, — парень вдруг начал стягивать с себя куртку. — Моя новая. Я тебе её отдам. А твою заберу и почищу. Или куплю такую же. Или… — Просто пригласи меня куда-нибудь в следующий раз, — сказал Минхо. Парень замер. — Что? — В следующий раз. Пригласишь меня куда-нибудь. И будем квиты. Парень моргнул. Раз. Два. Три. Он явно не ожидал такого ответа. Он готовился к удару — к окрику, к требованию денег, к тому, что его назовут неуклюжим идиотом. А тут — «пригласи меня». — Ты… ты серьёзно? — спросил он тихо. Минхо пожал плечами. Он сам не знал, серьёзно ли. Но ему вдруг стало интересно. Захотелось узнать, как зовут парня со светлыми волосами, который смотрит на него так, будто Минхо только что спас ему жизнь. — Джисон, — выдохнул парень, будто прочитав его мысли. — Меня зовут Джисон. — Минхо. Джисон кивнул и вдруг улыбнулся. Улыбка была неуверенной, краешками губ, но от неё у Минхо что-то кольнуло в груди. Так бывает, когда смотришь на солнце через матовое стекло — не ярко, но тепло. — Тогда, — Джисон всё ещё сжимал в руках свою куртку, — может, завтра? В это же время? — Может, и завтра, — ответил Минхо и взял со стола салфетку, чтобы промокнуть пятно на куртке. — Но сначала принеси себе новый кофе. Тот уже ушёл на переработку в мою одежду. Джисон рассмеялся. Звонко. Так, что девушка за стойкой подняла голову от телефона. И Минхо вдруг понял, что библиотека и спортзал могут подождать. На следующий день Минхо пришёл на пятнадцать минут раньше. Он не хотел себе в этом признаваться, но он боялся, что Джисон передумает. Что вчерашние извинения и улыбка были просто попыткой загладить вину, а сегодня — тишина, пустой столик и неотправленное сообщение, потому что номерами они не обменялись. Но Джисон уже сидел за тем же столиком у окна. На столе стояли две кружки. Одна — американо без корицы. Вторая — капучино с рисунком в виде сердца, которое уже начало расплываться. — Привет, — сказал Джисон. Он не улыбался широко, но глаза — глаза улыбались. — Я не знал, что ты любишь. Поэтому взял себе капучино, а еще американо, ты вроде пил его вчера... Если хочешь, могу поменяться. Сердце всё равно не очень получилось. — Ты заказал капучино с сердцем для себя? — Минхо сел напротив. — Для тебя, — поправил Джисон и покраснел. — То есть… для себя, просто… я подумал… раз я виноват в кофейной катастрофе… надо как-то компенсировать. Сердце — это мило. Я думал, ты оценишь. — Я оценил, — Минхо взял кружку с расплывшимся сердцем. — Дай попробую. Но в следующий раз рисуй что-то попроще. Круг, например. — В следующий раз? — Джисон прищурился. — Ты планируешь следующий раз? Минхо сделал глоток. Кофе был горячим, сладковатым, с молочной пеной. Он кивнул и поставил кружку обратно перед Джисоном.  — Посмотрим, как пройдёт этот. Они проговорили три часа. Минхо узнал, что Джисон учится на втором курсе, живёт с матерью, но та пропадает на работе, боится грозы и любит слушать музыку в старых наушниках, которые уже треснули с одной стороны, но выбрасывать жалко. Джисон узнал, что Минхо танцует, не высыпается и каждое утро пьёт кофе с одним кубиком сахара, даже если кофе уже сладкий. К концу разговора Джисон смотрел на Минхо так, будто тот рассказывал самую интересную историю на свете. — Мне пора, — сказал Джисон, глянув на часы. В его голосе появилась нотка, которую Минхо не сразу распознал. Страх. Не перед ним. Перед тем, кто ждёт дома. — Мама… она не любит, когда я задерживаюсь. — Завтра? — спросил Минхо. Джисон помедлил. Посмотрел на телефон. Потом снова на Минхо. — Завтра, — ответил он тихо. И вышел. Минхо остался сидеть за столиком с двумя пустыми кружками и почему-то улыбался в пустоту. Так начались их два месяца. Два месяца встреч в кафе на втором этаже старого книжного. Два месяца, когда Джисон учился рисовать палочкой на пенке кофе не только сердца, но и звёзды, и круги, и даже один раз — не очень похожего — кота. Два месяца, когда Минхо каждый раз приходил на пятнадцать минут раньше, потому что боялся, что Джисон передумает. Но Джисон не передумал. Джисон приходил. Всегда. Иногда с красными глазами — тогда Минхо не спрашивал почему, просто отодвигал к нему кружку и молчал. Иногда с синяками на запястьях — тогда Минхо накрывал его руку своей и тоже молчал. Джисон никогда не объяснял. И Минхо никогда не просил объяснений. Он просто ждал. Но однажды, в середине второго месяца, Джисон не пришёл. Минхо просидел в кафе три часа. Кофе остыл. Сердце на пенке расплылось окончательно. Он написал сообщение: «Ты в порядке?» Ответа не было. Через час: «Джисон?» Ничего. Через два: «Я волнуюсь. Просто скажи, что живой». Через три часа пришло: «Извини. Не могу говорить. С мамой проблемы, потом объясню. Не пиши сегодня, пожалуйста». Минхо не написал. Он сидел на подоконнике в своей комнате, смотрел на потолок и чувствовал, как что-то тяжёлое оседает в груди. Это была не ревность. Это был страх. Глупый, иррациональный страх, от которого гудело в затылке. «С ней что-то не так», — подумал он тогда. Но не спросил. Решил, что Джисон сам расскажет, когда будет готов. Джисон рассказал через три дня. Они снова сидели в кафе. За окном моросил дождь — тот самый осенний дождь, который не льёт, а медленно пропитывает всё вокруг, включая настроение. Джисон выглядел так, будто не спал эти три дня. Под глазами залегли тени, губы потрескались, пальцы — Минхо заметил это сразу — дрожали над кружкой. — Ты не обязан говорить, — тихо сказал Минхо. — Если не хочешь. — Хочу, — ответил Джисон и криво улыбнулся. — То есть… не хочу. Но должен. Ты должен знать, с кем связался. Он говорил медленно. Подбирал слова так, будто каждое могло взорваться в руках. — Моя мать… она не просто строгая. Она… как будто всё время воюет. С кем-то. С жизнью. С моим отцом, который ушёл десять лет назад. Со мной. Иногда мне кажется, что я для неё не сын, а солдат, который должен побеждать в каждой битве. А если не побеждает — значит, предатель. Джисон замолчал. Провёл пальцем по краю кружки. — Она проверяет мой телефон. Смотрит сообщения, звонки, фотографии. Однажды увидела, что я лайкнул фото парня в инстаграме. Незнакомого. Просто фото с собакой. Она устроила скандал на два часа. Кричала, что я позорю семью, что из меня вырастет… ну, сам понимаешь. — Урод, — тихо сказал Минхо. — Да, — Джисон не поднял глаз. — И много других слов. Я даже не все запомнил. Он наконец посмотрел на Минхо. В его глазах была такая усталость, будто ему не девятнадцать, а восемьдесят. — Она не знает про тебя, — сказал Джисон. — И не может узнать. Если узнает — она меня… — он запнулся, подбирая слово, — …уничтожит. Я правда не выдержу ещё одного такого. Минхо молчал. Он хотел сказать: «Уходи от неё. Живи со мной. Я тебя спрячу». Но он понимал, что эти слова — пустые. Джисон не мог уйти. Его держало что-то, о чём он не говорил. Может, деньги. Может, чувство долга. Может, страх, что без матери он вообще никто. — Я никому не скажу, — ответил Минхо. — И я не уйду. Если ты не хочешь, чтобы я уходил. Джисон выдохнул. Дрожь в пальцах стала чуть тише. — Спасибо, — прошептал он. — Ты не представляешь, как это много для меня значит. — Тогда скажи мне одно, — Минхо осторожно взял его за запястье. Не сильно. Так, чтобы Джисон мог вырваться, если захочет. — Синяки. Это она? Джисон замер на несколько секунд. Минхо видел, как внутри него происходит борьба: сказать правду или снова соврать про «упал». — Не всегда, — наконец ответил Джисон. — Иногда я сам. Когда злюсь на себя. Но… да. Чаще она. Минхо сжал челюсть так сильно, что хрустнуло. Он ничего не сказал. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова сейчас могли разрушить то хрупкое доверие, которое Джисон только что протянул ему. — Тогда будем осторожны, — сказал Минхо. — Ты будешь удалять сообщения. Я буду писать только то, что можно прочитать вслух при твоей матери. А если станет совсем плохо — ты позвонишь мне. В любое время. Даже в три ночи. Я приеду. Джисон кивнул. Его глаза блестели. Минхо не знал — от слёз или от того, что в кафе наконец включили свет. — А сейчас, — Минхо отодвинул пустую кружку, — давай я закажу тебе ещё кофе. И ты расскажешь, как прошёл твой экзамен по литературе. Без матери. Только про экзамен. Джисон улыбнулся. Первый раз за три дня. — Провалил, — сказал он. — Но я пересдам. — Я знаю, — ответил Минхо. И пошёл к стойке за новой порцией кофе. После того разговора что-то изменилось. Не между ними — между ними всё стало только крепче. Изменилось вокруг. Джисон начал чаще пропадать. Не на день-два — на три-четыре. Приходил в кафе с красными глазами, пил кофе молча и смотрел в окно так, будто искал что-то на пустой улице. Минхо не давил. Он просто был рядом. Иногда они сидели в полной тишине по часу — и этого было достаточно. На пятый день исчезновения Минхо написал первым: «Я соскучился. Это нормально?» Ответ пришёл через семь минут: «Нормально. Я тоже. Просто не могу сейчас. Мама взяла телефон. Пишу с планшета, который она не проверяет. Скажи что-нибудь хорошее». Минхо написал: «Я нарисовал кота на пенке сегодня. Получилось лучше, чем у тебя». Джисон ответил смайликом. А через минуту — другим сообщением: «Я тебя люблю. Только ты это не сохраняй. Пожалуйста». Минхо не сохранил. Но запомнил. Он запоминал каждое слово, которое Джисон говорил или писал. Потому что через месяц у него не останется ничего, кроме этих слов. За неделю до того дня Минхо заметил, что Джисон перестал смотреть ему в глаза. Не то чтобы отводил взгляд — нет. Он смотрел, но как-то сквозь. Будто видел перед собой не Минхо, а что-то другое — то, что происходит у него в голове. — Эй, — Минхо щёлкнул пальцами перед его лицом. — Ты где? — Здесь, — ответил Джисон слишком быстро. — Всё нормально. — Ты врёшь. — Немного, — Джисон виновато улыбнулся. — Просто… мама нашла кое-что. — Что? — Неважно. Я удалил. Она поругалась и успокоилась. Минхо не поверил. Но не стал спрашивать. Он уже понял: если Джисон не говорит — значит, не может. Или боится. Или защищает Минхо от правды, которая может их обоих разрушить. — Ладно, — сказал Минхо. — Но если что — я здесь. — Я знаю, — ответил Джисон. — Ты всегда здесь. На следующий день Джисон не пришёл. И через день не пришёл. И через три дня — тоже. Минхо писал. Звонил. Номер был недоступен. Он даже приехал к дому Джисона — панельной пятиэтажке на улице Чеонхо. Постоял внизу, глядя на окна третьего этажа. Шторы были задёрнуты. Он не решился подняться. Подумал: «Вдруг там мать? Вдруг я сделаю только хуже?» Он не знал, что внутри, за этими шторами, Джисон лежит на кровати и смотрит в потолок. Что мать забрала его телефон, планшет, ноутбук. Что она сказала ему: «Ты ни с кем не будешь общаться, пока не докажешь, что ты нормальный». Он не знал, что Джисон уже три дня не ест. Он не знал ничего. Это случилось на пятьдесят восьмой день. Джисон не появлялся пять суток. Минхо уже не надеялся увидеть его — ни в кафе, ни в универе, нигде. Он просто сидел за своим обычным столиком у окна, пил остывший американо и смотрел на дождь, который лил уже третью неделю подряд. В кафе было пусто. Девушка за стойкой дремала, уткнувшись в сложенные руки. Где-то на кухне тихо играло радио. Минхо уже собрался уходить — допил кофе, надел куртку, встал — и в этот момент дверь открылась. Джисон. Он стоял на пороге, мокрый с головы до ног. Волосы прилипли ко лбу, куртка промокла насквозь, по лицу стекала вода — то ли дождь, то ли слёзы. В руках он сжимал маленький бумажный пакет, который тоже успел намокнуть и начал размокать по краям. — Ты здесь, — сказал Джисон. — Я всегда здесь в это время, — ответил Минхо, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ты весь мокрый. Ты под дождём шёл? Полчаса? Сорок минут? — Я не знаю, — Джисон шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась. — Я просто шёл. Думал, может, ты ушёл уже. Но ты не ушёл. — Не ушёл, — эхом отозвался Минхо. Они смотрели друг на друга. Минхо видел: что-то изменилось. В Джисоне не было той привычной робкой неуверенности, той готовности извиниться за своё существование. Вместо этого — тихая, даже пугающая решимость. Как у человека, который принял решение и теперь просто следует ему, не думая. — Сядь, — сказал Минхо. — Я принесу полотенце. У них там, за стойкой, есть. — Не надо, — Джисон не двинулся с места. — Я ненадолго. Мне просто… нужно было тебя увидеть. Он подошёл ближе. Мокрые кроссовки оставляли следы на полу. Минхо смотрел на эти следы и почему-то подумал: «Они же сотрутся через минуту. Как будто его здесь и не было». — Что случилось? — спросил Минхо. — Что она сделала? — Ничего нового, — Джисон пожал плечами. — Всё как обычно. Кричала. Забрала телефон. Сказала, что я позор. Но сегодня… сегодня она сказала кое-что ещё. Джисон замолчал. Минхо ждал. — Она сказала, что я никогда не буду счастлив, — выдохнул Джисон. — Что я сломанный. Что никто не сможет меня любить по-настоящему, потому что во мне нет ничего, за что можно любить. Минхо сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Она врёт, — сказал он твёрдо. — Я знаю, — ответил Джисон. — Но когда слышишь это каждый день… начинаешь верить. Он посмотрел на Минхо. В его глазах — усталость, боль и что-то ещё. Что-то, что Минхо не мог прочитать. Какая-то странная нежность, смешанная с отчаянием. Как будто Джисон смотрел на него сквозь толщу воды. — Я хотел тебе кое-что дать, — Джисон протянул намокший бумажный пакет. — Оно испортилось. Дождь. Прости. Минхо взял пакет. Заглянул внутрь. Там лежал кусок домашнего пирога — яблочный, с корицей. Весь размокший, рассыпающийся, но явно сделанный вручную. Корочка подгорела с одного края. — Ты испёк? — спросил Минхо. — Пытался, — Джисон виновато улыбнулся той самой улыбкой, из-за которой у Минхо кольнуло в груди. — Мать ушла по делам на три часа. Я хотел сделать что-то… ну, чтобы ты знал. — Знал что? — Что ты для меня важен. Что я… — Джисон не договорил. Он шагнул вперёд. Резко. Так, что Минхо не успел отреагировать. Джисон обхватил его лицо ладонями — холодными, мокрыми, дрожащими — и поцеловал. Поцелуй был не тот, который показывают в фильмах, под медленную музыку и свет фонарей. Это было больно. Джисон целовал так, будто хотел запомнить вкус Минхо навсегда. Как будто это был не поцелуй, а прощание. Будто он знал то, чего Минхо ещё не знал. Губы у Джисона были холодными и солёными — от дождя или от слёз, Минхо не понял. Но он ответил. Как мог. Обнял за мокрую спину, прижал к себе сильно, желая согреть, удержать, защитить от всего мира — от матери, от дождя, от того страшного, что светилось в глазах Джисона. Они стояли посреди пустого кафе. Радио играло что-то старое и грустное. Девушка за стойкой спала, не просыпаясь. Дождь барабанил по окнам. Джисон отстранился первым. Он смотрел на Минхо так, будто видел его в последний раз. — Запомни меня таким, — сказал он шёпотом. — Не тем, кем я стану потом. А тем, кто сейчас… кто тебя поцеловал. Ладно? — Ты говоришь так, будто умираешь, — Минхо попытался усмехнуться, но усмешка не вышла. Голос дрогнул. — Нет, — Джисон покачал головой. — Я просто… я просто хочу, чтобы ты знал. Всё, что я говорил. Про любовь. Это правда. Всё правда. — Я знаю, — Минхо провёл пальцами по его щеке, стирая капли. — Я тоже. Я тоже тебя люблю. Джисон закрыл глаза на секунду. Когда открыл — в них стояли слёзы. — Мне пора, — сказал он. — Мать скоро вернётся. Если заметит, что меня нет… — Я провожу. — Не надо. Если она увидит тебя со мной… она узнает. Я не вынесу ещё одного её крика. Не сегодня. Джисон отступил на шаг. Потом на второй. Потом развернулся и почти выбежал из кафе, хлопнув дверью. Минхо остался стоять посреди зала с размокшим пирогом в руках. Он смотрел в окно, как Джисон бежит под дождём, низко опустив голову, и исчезает за поворотом. Пирог пах яблоками и корицей. Минхо не знал, что больше никогда не увидит Джисона живым. Он не съел пирог в тот день. Завернул в салфетку, положил в рюкзак и забыл. На следующий день он съел его и написал Джисону: «Спасибо за пирог. Он был вкусный. Даже размокший. Ты мне нравишься. Очень». Сообщение не доставилось. Через день: «Джисон, ответь. Я волнуюсь». Не доставилось. Колонна недоставленных сообщений. Через восемь дней он поехал к нему домой. И встал перед дверью.