Он был там

Минхо приехал на восьмой день. Восемь дней тишины. Восемь дней, за которые он состарился на десять лет. Восемь дней он просыпался каждое утро и первым делом хватал телефон. Пустой экран. Ни одного уведомления. «Не доставлено» — вот что он видел под каждым своим сообщением. Сначала он злился. Потом обижался. Потом боялся. А к утру восьмого дня страх превратился в ледяную, вязкую уверенность: «Что-то не так. Что-то очень не так». Он не завтракал. Не пил кофе. Просто надел первую попавшуюся куртку — ту самую, на которую Джисон пролил кофе в день их знакомства — и вышел из дома. Дождь всё ещё шёл. Тот самый, который не кончался уже две недели. Мелкий, противный, он забирался под воротник, стекал за шиворот, делал мир серым и размытым. Минхо не чувствовал холода. Тело онемело. Осталась только мысль, пульсирующая где-то в затылке: «Успеть. Главное — успеть». Он не знал, куда спешит. Он уже опоздал. Он не знал этого — но тело знало. Тело дрожало, пальцы не слушались, дыхание сбивалось, хотя он просто шёл. Просто шёл к ней. К этой двери. Подъезд встретил его запахом сырости. Минхо не знал тогда, что это запах смерти. Он подумал — просто старый дом, просто плесень, просто трубы текут. Но ноздри расширились, дыхание стало чаще. Тело знало раньше, чем разум. Лампочка на лестничной клетке мигала. Мерно. Монотонно. Как обратный отсчёт. Минхо поднимался по ступеням медленно — не потому, что боялся, а потому, что ноги стали ватными. Каждая ступенька давалась с трудом. На втором этаже он остановился, прислонился лбом к холодной стене. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его удары в ушах. — Всё будет нормально, — сказал он вслух. Голос прозвучал чужим. — Он просто не хочет говорить. У него бывает. Он откроет, и мы поговорим. Он не верил своим словам. Но продолжал их повторять, как мантру, как заклинание, которое должно было сделать реальность менее страшной. Третий этаж. Минхо подошёл к двери. Поднял руку. Палец завис в сантиметре от звонка. «Пожалуйста, — подумал он. — Пожалуйста, пусть он откроет. Пусть он будет зол. Пусть он кричит. Пусть он скажет «отстань, я устал». Пусть что угодно. Только пусть он будет там.» Он нажал. Первый звонок. Тишина. Такая тишина, которая бывает только в нежилых помещениях. В пустых квартирах. В моргах. В ней нет фона — ни гула холодильника, ни шума воды в трубах, ни дыхания. Ничего. Абсолютный вакуум звука. Минхо прижался ухом к холодной двери. Щека коснулась холодной поверхности. Он вслушивался до боли в ушах, до звона, до того, что начал слышать собственный пульс. Но за дверью — ничего. — Джисон? — позвал он. Голос дрожал. — Ты дома? Ничего. Второй звонок. Дольше. Настойчивее. Минхо вдавил кнопку с такой силой, что побелел палец. Звонок прозвенел и затих. И снова — тишина. — Джисон! Это я! Открой, пожалуйста! В его голосе появилась мольба. Он сам это слышал — и ненавидел себя за это. Он не должен был умолять. Он должен был злиться. Должен был кричать: «Ты что, игнорируешь меня? Мы же договаривались!» Но вместо этого он умолял. Потому что где-то глубоко, на самом дне сознания, он уже знал. Он уже чувствовал. Минхо постучал костяшками. Вежливо. Потом кулаком. Громче. Потом уже ладонью — в открытую, так, что звук разнёсся по всему подъезду, отразился от стен и вернулся к нему эхом. — Хан Джисон! Я знаю, что ты там! Открой дверь! Он кричал. Горло саднило. Глаза защипало — то ли от слёз, то ли от напряжения. Из соседней квартиры высунулась старуха. Морщинистое лицо, злые глаза, грязный халат. Посмотрела на Минхо, на дверь, снова на Минхо. — Чего орёшь? — прошипела она. — Люди спят! — Откройте эту дверь! — Минхо повернулся к ней. Он понимал, что это бессмысленно, что старуха не может открыть чужую дверь, но он кричал, потому что не мог молчать. — Там человек! Мне никто не открывает! Помогите! — У меня ключей нет, — старуха поморщилась. — И вообще, парень, успокойся. Может, уехал твой дружок. Может, не хочет с тобой разговаривать. Она захлопнула дверь. Минхо остался один в коридоре. Лампочка моргнула, моргнула, погасла на секунду — и снова зажглась. В этой вспышке он увидел пол. Увидел пол возле двери. Тёмное пятно. Блестящее. Жидкое. Сердце пропустило удар. Минхо опустился на корточки медленно. Пальцы сами собой протянулись вперёд. Он коснулся линолеума. Подушечкой указательного пальца. Липко. Тепло. Красное. Он поднёс палец к глазам. Тусклый свет лампочки упал на подушечку. Красный. Кровь. Ещё не засохшая. Ещё сочащаяся из-под двери. «Нет, — подумал он. — Нет, это не то. Это что-то другое. Краска. Ржавчина. Вода из-под трубы». Но он знал. Он всегда знал. С того самого момента, как увидел это пятно. Тело знало раньше — холод в животе, спазм в горле, ватные ноги. Тело знало, что за дверью смерть. — Нет, — прошептал он вслух. — Нет, нет, нет. Третий звонок. Минхо вскочил на ноги. Он нажал на кнопку звонка и не отпускал. Звонок завыл непрерывно, противно, как сирена скорой, как сигнал тревоги на заводе, как звук, который ничего не изменит, но не замолчать не может. Он бил в дверь ногой. Раз. Два. Три. Берцовая кость отозвалась тупой болью, но он не чувствовал. Он кричал. Он звал по имени. Снова бил. Снова кричал. Голос сорвался на хрип, слова перемешались, превратились в один сплошной звук. — Джисон! Открой! Пожалуйста! Умоляю тебя! Я здесь! Я пришёл! Только открой! Тишина. Старуха из соседней квартиры снова высунулась. Телефон в руке. — Я полицию вызываю! — заорала она. — Убирайся, псих! — Вызывайте! — Минхо повернулся к ней, и старуха увидела его лицо — мокрое от слёз, перекошенное. — Вызывайте, мать вашу! Там человек! Он там! Откройте дверь! Старуха исчезла. Минхо сполз по двери вниз. Сел на пол. Прислонился спиной к холодному металлу. Кровь — та самая, из-под двери — уже добралась до его джинсов, пропитала ткань. Он не отодвинулся. Ему было всё равно. Он сидел, сжимая голову руками, и смотрел в одну точку на противоположной стене. Там кто-то написал маркером «Сатана» и зарисовал крестиком. Минхо смотрел на эту надпись и думал: «Вот оно. Ад. Я сижу в аду. И дверь не открывается». Время исчезло. Минхо не знал, прошло пять минут или час. Он слышал, как внизу хлопнула дверь подъезда, как застучали шаги по лестнице — несколько пар. Голоса. Форменная одежда. Он не осознавал даже, что они придут сейчас сюда. В голове стоял шум. Полиция. — Молодой человек, — кто-то тронул его за плечо. — Отойдите от двери. Минхо поднял голову. Перед ним стояли двое — мужчина и женщина. У женщины в руках — болгарка. — Там мой друг, — сказал сквозь пелену Минхо. Голос был безжизненным. — Он не открывает. Я… я звонил. Он не… — Мы всё проверим, — перебил мужчина. — Отойдите. Минхо отодвинулся. Встал на ноги — шатнуло, пришлось опереться о стену. Колени дрожали. Всё тело дрожало мелкой, противной дрожью. Полицейский с болгаркой встал перед дверью. Загудел инструмент. Посыпались искры — жёлтые, горячие, они падали на пол, шипели, касаясь лужи крови. Минхо смотрел на эти искры и не моргал. Ему казалось, что искры падают слишком медленно. Как в замедленной съёмке. Металл поддался. Дверь скрипнула, просела внутрь. Полицейский отбросил болгарку, взялся за край двери руками, потянул. Минхо шагнул вперёд. Женщина в форме преградила ему путь рукой. — Не сейчас. — Это мой друг, — повторил Минхо. Голос дрожал. — Он один. Я должен… я должен быть там. Женщина посмотрела на него. В её глазах — усталость, сочувствие и что-то ещё. — Стойте здесь, — сказала она. — Сначала мы. Они вошли внутрь. Минхо остался в коридоре. Дверь была открыта. Внутри — темнота. Тяжёлый, спертый воздух вырвался наружу, ударил в лицо. Минхо вдохнул. И понял. Этот запах — сладковатый, металлический, густой. Он слышал его раньше — только не так сильно. Не так близко. Не так… не от человека, которого любишь. Запах смерти. Он не выдержал. Минхо шагнул вперёд, отодвинул плечом женщину-полицейского, которая пыталась его остановить. Она что-то крикнула ему в спину, но он не слышал. Он ввалился внутрь — именно ввалился, потому что ноги не держали, тело двигалось само, по инерции. Он споткнулся о порог, упал на колени в прихожей. Пол был липким. В темноте он не сразу понял, что под ним — та же самая кровь. Только здесь её было больше. Намного больше. — Джисон, — прошептал он в пустоту. — Джисон, я здесь. Голос прозвучал глупо. По-детски. Будто тот мог ответить. Прихожая была большой. Обувь на полке. Зонт в углу. Ключи на тумбочке. Всё как у живых людей. Всё как у тех, кто собирается выйти завтра на улицу. Сбоку — проём в ванную. Оттуда шёл тот самый запах. Минхо поднялся на ноги. Сделал шаг. И увидел. Джисон лежал на полу. На спине. Откинув руки в стороны — поза, в которой он всегда лежал перед сном. Минхо видел его таким десятки раз на видео, которые Джисон присылал ему перед сном. «Смотри, кровать большая. Мы бы поместились вдвоем». «Обними меня, мне холодно». Теперь он лежал так же. Только вокруг него была лужа. Тёмная. Густая. Которая уже перестала расти — значит, прошло много времени. Слишком много. Пистолет валялся недалеко от руки. Джисон не удержал его после выстрела. Отдача отбросила оружие в сторону. Лицо Джисона Минхо видел не полностью — половина была скрыта волосами. Но та половина, которую он видел… она была спокойной. Как у человека, который наконец-то перестал бояться. Это спокойствие было самым страшным. — Нет, — выдохнул Минхо. Он упал на колени рядом с телом. Не рядом — прямо в лужу. Кровь пропитала джинсы, намочила колени, руки — он не чувствовал. Он протянул руку. Коснулся щеки Джисона. Холодная. Не просто холодная — ледяная. Как у мраморной статуи. Как у тех, кого уже не согреть. — Боже. Нет, нет, нет, — повторял Минхо. Он гладил Джисона по щеке. По волосам — они были спутанными, грязными, но такими знакомыми. — Ты не мог. Ты не мог так. Ты же… ты же целовал меня. Джисон! Господи. Ты сказал… Ты… ты сказал «запомни меня таким». Ты знал. Ты уже тогда знал. Голос сорвался. Слёзы — наконец-то — хлынули потоком. Минхо не вытирал их. Они смешивались с кровью на лице Джисона, стекали по его мёртвой щеке, падали на пол. — Почему ты не позвонил? — шептал Минхо. — Я бы приехал. Я бы успел. Я бы… Он не договорил. Потому что знал ответ. Джисон не позвонил, потому что не хотел, чтобы Минхо его отговаривал. Потому что решение было принято. Потому что боль была сильнее любви. Или — самая страшная мысль, которая только что родилась в голове Минхо — потому что он думал, что так будет лучше для Минхо. «Избавил тебя от себя», — написал бы Джисон, если бы мог. — Молодой человек, — за спиной голос полицейской. — Вам нельзя здесь находиться. Это место происшествия. Минхо не обернулся. Он продолжил сидеть над телом, гладя по заледеневшей щеке. Женщина молчала. Потом тихо сказала своему напарнику: — Пусть побудет. Мы снаружи. Шаги удалились. Минхо остался один с Джисоном. В темноте. Он наклонился. Коснулся губами лба Джисона. Поцеловал туда, где теперь было пусто. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я всегда буду тебя любить. Даже так. Даже здесь. Даже теперь. Он закрыл глаза. И сидел так, не открывая, прижимая безжизненное тело к себе, закрывая сквозную рану на голове своими пальцами, пока чьи-то руки не оторвали его от пола и не вывели наружу. В коридоре, в мигающем свете лампочки, полицейская сказала: — Мы нашли записку. На телефоне. Там ваше имя. Минхо поднял голову. Глаза красные, опухшие. Лицо и руки в крови — не своей. — Можно мне? Женщина помедлила. Потом кивнула. Вернулась внутрь, вышла через минуту с телефоном в перчатках. Трещины на экране, потёкший дисплей. Но заметка открыта. Минхо взял телефон. Пальцы дрожали. Он прочитал. «Минхо. Если ты это читаешь — значит, меня уже нет. Я хотел сказать тебе это в лицо, но не смог. Ты был единственным, кто делал мою жизнь сносной. Ты смотрел на меня так, будто я чего-то стою. Даже когда я сам в это не верил. Спасибо тебе. За то, что ты был рядом. Прости, что я оказался слишком слабым. Прости, что не смог быть тем, кто тебе нужен. Мама говорила, что я никому не нужен. Я хотел ей верить, но ты заставил меня сомневаться. И за это спасибо тоже. Пожалуйста, не вини себя. Это не твоя вина. Я просто устал. Это моя вина. Только моя. Я люблю тебя. Ты самое лучшее, что со мной случалось. Джисон.» Минхо перечитал два раза. Три. Пять. Слова «не вини себя» жгли сильнее всего. Он отдал телефон обратно. Вышел на лестничную клетку. Спустился на первый этаж. Вышел под дождь. И там, стоя посреди лужи, глядя в чёрное небо, он начал винить. Мысли пришли не сразу. Сначала была пустота. Звенящая, выжигающая пустота, в которой не осталось ничего — ни боли, ни страха, ни надежды. Потом появились слова. «Если бы я пришёл вчера.» Первая игла. «Если бы я не ждал восемь дней.» Вторая. «Если бы я не обижался на него за молчание. Если бы не думал "ну и пусть, я тоже не буду писать".» Третья, четвёртая, пятая. Минхо закрыл лицо ладонями. Сквозь пальцы тёк дождь. Теперь и слёзы. «Он целовал меня и прощался. И я ничего не понял. Я подумал — устал, переволновался, завтра позвонит. Я не спросил: «Джисон, ты в порядке? Джисон, что случилось? Джисон, не делай глупостей». Я просто… я просто взял этот чёртов пирог и пошёл домой.» Минхо сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. «Я стоял под дверью. Звонил. А он был там. За двумя сантиметрами металла. Уже мёртвый. Уже холодный. Уже…» Он не мог закончить мысль. Потому что за ней была другая, самая страшная: «Я мог его спасти. Я мог. Если бы пришёл раньше. Если бы позвонил не. Если бы не слушал его «не надо, мать увидит». Если бы… если бы любил его достаточно громко, чтобы он услышал сквозь эту чёртову дверь». Минхо упал на колени. Дождь хлестал по лицу, по спине, по рукам. Он не двигался. Он просто сидел и винил. Себя. Только себя. Похороны назначили через три дня. Три дня Минхо не спал. Три дня он не ел. Три дня он сидел в своей комнате, смотрел в стену и прокручивал в голове одну и ту же плёнку. Кафе. Кофе. Поцелуй. Дверь. Кровь. Снова кафе. Снова поцелуй. Снова дверь. По кругу, как заевшая пластинка или как петля, из которой нельзя вырваться. Он не плакал. Слёзы кончились там, на полу в ванной. Осталась только сухая пустота, которая заполняла грудную клетку, мешала дышать, мешала думать, мешала быть человеком. Он несколько раз брал телефон. Открывал чат с Джисоном. Листал сообщения вверх — туда, где ещё не было «не доставлено». Читал: «Хоша, спишь?» «Я нет. Думаю о тебе» «Не спи, я тоже о тебе думаю. Тогда мы будем думать друг о друге одновременно, и это сэкономит время» «Люблю тебя больше всех на свете.» «Я тоже люблю тебя!! Не верю, что это всё не сон. Спасибо, что ты у меня есть» «Это тебе спасибо. Моя любовь, постарайся долго не думать, ложись спать. Волшебных снов» Последнее сообщение, которое дошло. Минхо закрывал чат. Открывал снова. Читал то же самое. Закрывал. Открывал. На третий день он наконец заставил себя встать с кровати. Зашёл в душ. Стоял под горячей водой, пока кожа не покраснела. Оделся во всё чёрное. Посмотрел в зеркало. Там был чужой человек. Красные глаза, впалые щёки, растрёпанные волосы. Человек, которого Джисон не узнал бы. — Ты обещал ему, что не будешь винить себя, — сказал Минхо своему отражению. — Ты читал записку. Он просил. Отражение молчало. Потому что оно знало правду. Обещания, данные мёртвым, ничего не значат. Особенно когда вина — это всё, что у тебя осталось. Похороны проходили в маленьком зале при городском крематории. Минхо не знал, что Джисона будут кремировать. Ему сказали по телефону — мать Джисона выбрала этот способ. «Чтобы не осталось ничего», — сказала она в разговоре с тётей. Минхо случайно услышал это, когда стоял в коридоре морга, куда пришёл… зачем? Увидеть ещё раз? Попрощаться? Он сам не знал. Его просто несло туда, как щепку по течению. Он не зашёл внутрь. Остановился у двери, услышал голос матери Джисона развернулся. Не потому, что испугался. Потому что понял: сейчас не время. Она не пустит его к гробу. Она вообще не пустит его к Джисону. Но на похороны он всё равно пришёл. Зал был маленьким. Человек пятнадцать — родственники, соседи, пара однокурсников. Гроб стоял в центре, закрытый. Мать Джисона сидела в первом ряду — прямая, как палка, с каменным лицом. Она не плакала. Она вообще никак не реагировала. Просто сидела и смотрела в одну точку, на гроб, на сына, которого больше не было. Минхо встал у стены, у самого выхода. Он не хотел привлекать внимание. Не хотел, чтобы его видели. Он просто хотел быть рядом. Хотя бы так. Хотя бы на расстоянии. Он смотрел на гроб и думал: «Ты там. Внутри. В этом деревянном ящике. А я здесь. И между нами снова дверь.» Церемония была короткой. Какой-то мужчина в чёрном костюме говорил общие слова: «безвременно ушедший», «светлая память», «пусть земля будет пухом». Минхо не слушал. Он смотрел на мать Джисона. Она не шевелилась. Даже когда кто-то положил руку ей на плечо — не шелохнулась. Каменная статуя. Мать, у которой забрали сына. И которая, возможно, знала, что сама толкнула его к этому. Минхо ненавидел её. Сейчас, в этом зале, он ненавидел её так сильно, что у него темнело в глазах. Если бы не она — с её криками, с её «ты позор», с её синяками на запястьях Джисона — он был бы жив. Он сидел бы сейчас с Минхо в кафе, пил капучино с сердцем и смеялся. Но ненависть быстро угасла. Потому что следом пришла другая мысль: «А я? Чем я лучше? Я тоже знал. Я тоже видел. И я ничего не сделал. Я просто сидел в кафе и пил кофе. Какое право я имею ненавидеть её, если я не лучше?» Он закрыл глаза. Открыл. Церемония закончилась. Люди начали выходить. Минхо шагнул к выходу — и в этот момент услышал своё имя. — Ли Минхо. Голос — резкий, как удар хлыста. Он обернулся. Мать Джисона стояла в двух метрах от него. В чёрном платье, с седыми прядями в аккуратно уложенных волосах. Глаза — пустые, сухие, немигающие. Она смотрела на него так, будто видела врага. — Вы тот самый, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Минхо не ответил. Горло сжалось. — Я знаю про вас, — продолжила она. — Он говорил. Не мне — но я слышала. По ночам. В телефон. Он думал, я сплю. Я не спала. Она сделала шаг вперёд. Минхо инстинктивно отступил — упёрся спиной в стену. — Это вы, — сказала она. Голос дрогнул — первый раз. — Вы его испортили. Вы дали ему надежду. А потом… потом что? Бросили? Перестали писать? Он ждал вас. Всю эту неделю он смотрел на телефон. Я видела. Он ждал, что вы придёте. — Я… — Минхо не мог говорить. Голос отказывал. — Я пришёл. Я звонил в дверь. Но было поздно. — Поздно! — мать Джисона засмеялась — страшным, сухим смехом, в котором не было веселья. — Вы слышите себя? «Поздно»! Вы не пришли, когда он нуждался в вас! Вы не вытащили его! Вы позволили ему… Она не договорила. Её лицо исказилось. Первый раз за всё время — исказилось. Не от гнева — от боли. От той боли, которую она, возможно, прятала годами. — Вы убили моего сына, — прошептала она. — Вы и ваша… ваша грязная любовь. Минхо стоял, прижавшись к стене. Внутри него что-то сломалось. Или уже было сломано — а теперь просто рассыпалось в пыль. — Вы правы, — сказал он тихо. Мать Джисона замерла. — Что? — Вы правы, — повторил Минхо. Голос не дрожал. Он был ровным, мёртвым, как всё, что осталось внутри. — Это я виноват. Я не пришёл раньше. Я не догадался. Я не… я не спас его. Она смотрела на него. В её глазах — ненависть, боль, и что-то ещё. Что-то, похожее на растерянность. Она ожидала, что он будет оправдываться. Что будет спорить. А он согласился. — Убирайтесь, — сказала она тихо. — Убирайтесь отсюда. Я не хочу видеть вас на похоронах моего сына. Минхо кивнул. Развернулся. Вышел из зала. На улице снова шёл дождь. Минхо стоял под ним, подняв лицо к небу, и чувствовал, как капли смешиваются с тем немногим, что осталось от его слёз. «Она права, — подумал он. — Я убил его. Бездействием. Я стоял под дверью и звонил, а мог бы выломать её на день раньше. На два. На неделю. Я мог. И не сделал.» Он сел на мокрый асфальт, прислонился спиной к холодной стене крематория, и просидел так, пока не стемнело. На следующий день он вернулся в кафе. То самое — на втором этаже старого книжного. Девушка за стойкой была та же. Она узнала его, улыбнулась — но улыбка быстро сошла с лица, когда она увидела его глаза. — Ваш обычный? — спросила она тихо. — Да, — сказал Минхо. — И… можно мне вторую кружку? Капучино. С рисунком. — Каким? — Сердце. Она кивнула и ушла готовить. Минхо сел за их столик. Тот самый — у окна. Стол был пустым. Раньше здесь всегда лежал рюкзак Джисона, старая толстовка, которую он снимал, когда было жарко, иногда — разорванная упаковка от печенья. Теперь — ничего. Девушка принесла кофе. Американо — ему. Капучино с сердцем — пустому месту напротив. — Спасибо, — сказал Минхо. Она помялась, хотела что-то спросить, но не решилась. Ушла. Минхо сидел и смотрел на кружку напротив. Сердце на пенке уже начинало расплываться — как тогда, в первый раз. Как во все разы. — Привет, — сказал он пустому стулу. — Я пришёл. Ты не поверишь, что случилось. Мать твоя… она назвала меня убийцей. И знаешь что? Она права. Он замолчал. Потому что голос дрогнул. Потому что слёзы — те, которые кончились, — вдруг вернулись. Он не вытирал их. Позволил течь. — Я должен был догадаться, — продолжал он, глядя на расплывающееся сердце. — Тот поцелуй. Ты целовал меня так, будто видел в последний раз. А я подумал — соскучился. Просто устал. Как я мог быть таким идиотом? Он взял свою кружку. Отпил глоток. Кофе был горьким — без сахара, без корицы, без ничего. — Я не знаю, как теперь жить, — прошептал он. — Ты не оставил инструкцию. Только записку с «не вини себя». Но я виню. И буду винить. Всегда. Он поставил кружку. Посмотрел на капучино напротив. Сердце расплылось окончательно — превратилось в бесформенное пятно на коричневой поверхности. — Я буду приходить сюда, — сказал Минхо. — Каждый день. В это же время. Буду заказывать две кружки. Одну — себе. Одну — тебе. И буду рассказывать, как прошёл день. Ты не услышишь. Но я всё равно буду. Он замолчал надолго. Минуты на три. Потом тихо добавил: — Я люблю тебя, Джисон. И это никогда не пройдёт. Он встал. Оставил деньги на стойке — за две кружки, хотя выпил только одну. Вышел под дождь. И пошёл домой, чтобы завтра вернуться снова. Прошло сорок дней. Сорок дней Минхо приходил в кафе на втором этаже старого книжного. Каждый день. Без пропусков. В три часа дня. Он садился за тот же столик у окна, заказывал американо без корицы и капучино с сердцем. Пил свой. Смотрел, как расплывается сердце в чужой кружке. Молчал или говорил — в зависимости от того, мог ли говорить. Девушка за стойкой перестала спрашивать. Она просто готовила два кофе, когда видела его на пороге. Иногда она ловила себя на мысли, что смотрит на пустой стул напротив и почти видит там того парня — темноволосого, с красными щеками, который всегда улыбался так, будто извинялся за своё существование. Но парня не было. Был только Минхо. И его пустые глаза. В этот день он пришёл раньше обычного. Без пятнадцати три. Дождь наконец-то кончился. Выглянуло солнце — бледное, осеннее, почти не греющее. Минхо шёл медленно. В руках он сжимал куртку Джисона. Ту самую, которую тот пытался отдать ему в первый день, когда пролил кофе. Минхо взял её после похорон — забрал из квартиры, пока мать Джисона не успела выбросить. Она пахла. Не Джисоном — домом. Старыми обоями, стиральным порошком и чем-то сладким, может, корицей. Он не стирал её. Боялся, что запах уйдёт. Он вошёл в кафе. Звякнул колокольчик над дверью. Девушка за стойкой подняла голову, увидела его — и что-то в её лице изменилось. Она не могла объяснить, что именно. Но Минхо выглядел иначе. Не просто уставшим — конченным. Как человек, который уже принял решение и теперь просто идёт к его исполнению, спокойно, без лишних движений. — Две кружки? — спросила она тихо. — Да, — ответил Минхо. Голос был ровным. Спокойным. Таким спокойным, что девушке стало не по себе. Он сел за столик. Положил куртку Джисона на стул напротив. Разгладил рукава. Поправил воротник. Как будто усаживал человека. Девушка принесла кофе. Американо — ему. Капучино с сердцем — куртке напротив. — Спасибо, — сказал Минхо. Она хотела что-то сказать. Спросить, всё ли в порядке. Но посмотрела в его глаза — пустые, спокойные, без единого проблеска боли или надежды — и не решилась. — Если что… я здесь, — сказала она вместо этого. Минхо кивнул. Она ушла за стойку. Он долго сидел молча. Смотрел в окно. Солнце скользило по крышам, по мокрому асфальту, по редким прохожим. Мир жил своей жизнью. Люди спешили по делам, пили кофе, смеялись, ссорились, мирились. Мир не остановился, когда умер Джисон. Минхо тогда не мог этого понять. Как можно — утро, солнце, птицы, а его нет? Теперь он понял. Миру плевать. Мир продолжается. И только ты остаёшься там, за дверью, из которой нельзя выйти. — Сегодня сорок дней, — сказал он наконец. Голос был тихим, хриплым, как будто он не пользовался им несколько суток. Так и было. — Сорок дней, как я прихожу сюда. Сорок дней, как я говорю с тобой. Сорок дней, как ты не отвечаешь. Он взял свою кружку. Отпил глоток. Американо был горьким — он специально просил без сахара. Горечь была единственным вкусом, который он ещё различал. — Я устал, Джисон, — сказал он. — Ты не представляешь, как я устал. Он посмотрел на куртку на стуле. Она висела мешком. Рукава свисали вниз, как пустые руки. — Я думал, что смогу. Думал, что буду приходить каждый день, буду пить кофе, буду говорить с тобой, и однажды станет легче. Не стало. Стало только хуже. Потому что каждый день я прихожу — и каждый день понимаю, что тебя нет. И ничего не меняется. Минхо замолчал. Пальцы гладили край кружки. Гладкие, тёплые, почти живые. — Мать твоя права была, — продолжил он. — Я убил тебя. Не рукой, не словом — но убил. Я был рядом и не заметил. Я видел твои синяки и ничего не сделал. Я целовал тебя в тот вечер и подумал — «соскучился». Я стоял под дверью и звонил, когда ты уже был мёртв. Я… я не заслуживаю сидеть здесь. Не заслуживаю пить этот кофе. Не заслуживаю говорить с тобой. Голос дрогнул в первый раз. Но слёз не было. Слёзы кончились. Минхо достал из кармана маленький белый пузырёк. Девушка за стойкой не видела — она отвернулась к кофемашине. Он положил пузырёк на стол. Посмотрел на него. Потом на кружку с капучино. Сердце уже расплылось, превратилось в бесформенное пятно. — Я знаю, ты просил не винить себя, — сказал он куртке на стуле. — Ты написал в той записке. «Пожалуйста, не вини себя. Это не твоя вина». Но ты ошибался. Это моя вина. И я не могу с этим жить. Он открыл пузырёк. Внутри были таблетки — белые, круглые, мелкие. Много. Он насчитал их ещё дома. Сорок штук. По числу дней. Сорок дней без Джисона. Сорок таблеток, чтобы больше не было сорок первого. — Я пытался, — сказал он. — Честно пытался. Ходил сюда. Говорил с тобой. Даже смеялся один раз, вспомнил, как ты рисовал кота на пенке. Помнишь? Он был похож на лягушку. Ты обиделся. А потом сам засмеялся. Он улыбнулся. Криво, но улыбнулся. В последний раз. — Но я больше не могу, Джисон. Я просыпаюсь каждое утро и думаю — зачем? Иду сюда и думаю — зачем? Смотрю на людей и думаю — зачем? Всё потеряло смысл. Всё, кроме одного — быть там, где ты. Он высыпал таблетки на стол. Белые точки на тёмном дереве. Он взял одну. Положил в рот. Запил американо. Потом вторую. Третью. Он делал это спокойно. Без паники. Без слёз. Без дрожи в руках. Как будто пил утренний кофе, а не глотал смерть таблетка за таблеткой. Четвёртая. Пятая. Шестая. Горький кофе смешивался с горьким вкусом лекарства. Минхо не морщился. Он смотрел на куртку напротив и гладил её рукав свободной рукой. — Ты знаешь, — сказал он между таблетками, — я боялся, что после смерти ничего нет. Пустота. Темнота. Но теперь я не боюсь. Потому что даже пустота лучше, чем это. Чем дни без тебя. Горсть. Тридцатая, тридцать пятая. Девушка за стойкой обернулась. Что-то привлекло её внимание — может, слишком тихое бормотание, может, движение рук. Она посмотрела на столик у окна. Увидела пузырёк. Увидела таблетки на столе. Увидела, как Минхо отправляет в рот очередную. — Эй! — крикнула она. — Эй, что вы делаете?! Она выбежала из-за стойки. Подбежала к столику. Схватила Минхо за руку. — Вы что, с ума сошли?! — закричала она. — Прекратите! Минхо посмотрел на неё. Его глаза были спокойными. Тихими. Такими спокойными, что девушка отшатнулась. — Поздно, — сказал он. — Я уже почти всё принял. — Я вызову скорую! — Не надо, — он покачал головой. — Пожалуйста. Не надо. Она уже доставала телефон. Пальцы дрожали, она не могла набрать номер. Минхо взял последнюю таблетку. Посмотрел на неё. Белая. Круглая. Маленькая. — Это за тебя, — сказал он куртке на стуле. — И за меня. За то, что не успел. За то, что не понял. За то, что не спас. Он положил таблетку в рот. Сделал глоток кофе. Проглотил. Девушка закричала в трубку: «Скорая! Пожалуйста, скорая! Молодой человек, отравление, кафе на Чеонхо, второй этаж, книжный! Быстрее, пожалуйста!» Минхо её уже не слышал. Он откинулся на спинку стула. Положил руку на куртку Джисона. Сжал ткань пальцами. Ткань была мягкой, потёртой, тёплой — от его собственных ладоней. — Я иду, — прошептал он. — Потерпи ещё немного. В глазах начало темнеть. Не больно. Не страшно. Просто темнота подступала с краёв, сужала мир до маленького пятна — столик, две кружки, куртка. Минхо вспомнил тот день. Первый день. Джисон, красный от смущения, рассыпает кофе на его куртку. «Я новую куплю. Я всё почищу. Я…» А потом Минхо говорит: «Просто пригласи меня куда-нибудь в следующий раз». В следующий раз. Не случилось следующего раза. Был только этот. Последний. Минхо закрыл глаза. Темнота сомкнулась. Он ещё чувствовал под пальцами ткань куртки. Слышал где-то далеко — или уже не слышал, а просто знал — голос девушки, которая кричала, плакала, звала на помощь. Потом голоса других людей. Шум. Суета. Но всё это было уже не про него. Он возвращался к Джисону. Скорая приехала через семь минут. Минхо нашли сидящим на стуле, откинувшимся на спинку, с рукой, сжимающей чужую куртку. На столе — пустой пузырёк, две кружки с остывшим кофе и белый след от рассыпанных таблеток, которые он не успел убрать. Девушка за стойкой плакала навзрыд. Фельдшер попытался нащупать пульс. Пульс был. Слабый, нитевидный, но был. — Живой, — сказал он. — Грузим. Быстро. Минхо унесли на носилках. Куртка Джисона упала на пол. Её подняла девушка. Она держала её в руках и не знала, что с ней делать. Потом положила на стул, на то же место, где всегда сидел невидимый парень с тёмными волосами. В кафе снова стало тихо. Только колокольчик над дверью покачивался от сквозняка. Две кружки остывали на столике у окна. Сердце на пенке давно исчезло. Минхо откачали. Он провёл три дня в реанимации, потом две недели в психиатрическом отделении. Его навещала девушка из кафе — приносила кофе в термокружке и молчала. Она не знала, что говорить. Он не знал, что отвечать. Когда его выписали, он вернулся в то же кафе. Сесть за тот же столик не смог. Сел в углу, спиной к окну. Заказал один американо. Без сахара. Куртка Джисона висела у него дома. Он не брал её с собой больше никогда. Он не покончил с собой в тот день. Но что-то в нём покончило. Минхо вышел из больницы другим человеком — тихим, пустым, как та самая квартира, в которой он когда-то звонил в дверь. Он жив до сих пор. Ходит в кафе. Пьёт кофе. Смотрит в окно. Иногда ему кажется, что на месте пустого стула напротив сидит кто-то темноволосый и улыбается краешками губ. А на столе — две кружки. И сердце на пенке.