Часть 16

Кухня по-прежнему оставалась тесной, но теперь это уже не раздражало — просто требовало координации. Они двигались в ней почти синхронно, обходя друг друга на полшага, уступая место без слов. Оливер стоял у плиты, проверяя соус, Джил — у раковины, стряхивая воду с только что вымытых овощей. — Я всё ещё считаю, что ты драматизируешь, — сказала она, бросив взгляд через плечо. — А а считаю, что ты систематически нарушаешь базовые принципы, — отозвался он, даже не обернувшись. — О, прости, шеф, — фыркнула она и, развернувшись к плите, потянулась к кастрюле с водой. — Давай я хотя бы макароны закину. — Подожди… — начал он, но было поздно. Во-первых, это спагетти! Во-вторых, вода едва теплая! Спагетти нужно класть в кипящую! Повисла угрожающая пауза. Оливер медленно закрыл глаза, как будто пытался пережить это внутри себя, но не преуспел. Он выдохнул через нос и аккуратно положил ложку на столешницу. — Нет, — спокойно сказал он, открывая глаза. — Нет-нет-нет. Он сделал шаг вперёд и, едва касаясь её локтя, мягко, но настойчиво сдвинул Джил в сторону. — Ты… серьёзно сейчас? — она уставилась на него, но позволила себя отодвинуть. — Вода даже не кипит, — он уже вынимал спагетти обратно, действуя быстро и сосредоточенно, как будто устранял аварию. — Они слипнутся. — Да не слипнутся, если помешать, — пробормотала она, но отступила ещё на шаг, упираясь бедром в стойку. — Слипнутся, — отрезал он, не повышая голоса. Он вытащил спагетти, постучал ими о край кастрюли и отложил в сторону, дожидаясь, пока вода закипит как следует. Джил сложила руки на груди и с видом глубочайшего оскорбления уставилась на его спину. — То есть меня официально забанили на кухне, — проворчала она, чуть прищурившись, — после единственной ошибки. — Двух ошибок, — не оборачиваясь, он поднял левую руку, оттопырив указательный и средний пальцы. — Ты ещё и счёт ведёшь? — вскинула брови она. — Ладно. Не та часть жизни, за которую я готова бороться, — она оттолкнулась от стойки и обошла ее с унылым видом, будто отправлялась на скамейку запасных после красной карточки. — Но надеюсь, в других областях требования пониже. Оливер замер на долю секунды, затем медленно повернул голову в её сторону. Взгляд у него был тот самый — чуть расфокусированный, будто он пытается быстро просчитать ответ и одновременно решить, стоит ли вообще его произносить. — Зависит… от области, — сказал он наконец, возвращаясь к плите и делая вид, что полностью сосредоточен на воде, которая только начинала подавать признаки жизни. Когда вода наконец закипела, Оливер тут же закинул спагетти в кастрюлю. Он подождал пока они улягутся и помешал чуть дольше, чем нужно, просто чтобы занять руки, потом убавил огонь и остался стоять, глядя в кипящую воду. Через несколько минут он должен был признать, что просто стоять и таращиться в кастрюлю попросту скучно. И слишком тихо. Он вытер руки о полотенце, повесил его обратно — ровно, как было — и, не оборачиваясь, сказал: — Итак, если это не оценки, то что тогда? Джил, которая до этого лениво шуршала оберткой от карамели, которую купила в супермаркете по дороге сюда, резко вскинула голову. — Прекрати, — она нахмурилась, но в голосе не было злости, только усталое раздражение. — Я в понедельник чуть не поседела, а ты продолжаешь. Он коротко выдохнул через нос. Значит, это действительно её задело. Она и вправду испугалась, что он так подумает. Получить этому еще одно подтверждение было… странно приятно. — Это… важно вообще-то, — он повернулся к ней вполоборота, но взгляд всё равно удерживал где-то в районе её плеча, а не лица. — Пока всё выглядит так, будто ты тратишь на меня время и силы без всякой причины. Я же не слепой, я вижу, что это не просто. Причина должна быть… Он запнулся, не договорив, и сжал пальцы, будто пытаясь поймать ускользающую мысль. Причина должна быть серьезной. Оценки бы подошли, это просто и рационально, но… — Я говорила тебе о причинах, — перебила она, оттолкнувшись от стойки и выпрямившись. — Ты их отбросил так, будто они вообще ничего не значат. Оливер нахмурился, взгляд стал сосредоточенным — он действительно пытался вспомнить. Прокрутил в голове их разговоры, один за другим. Он не помнил ничего подобного. После того, как она согласилась с ним встречаться, — нет, она ничего не объясняла. А до этого… “Ты — один из самых сильных и смелых людей, кого я знаю…” Он почти физически почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Она тогда сказала это с таким… восхищением, как будто это было правдой. А через несколько минут он сбежал. Оливер отвёл взгляд, снова уставившись на плиту, хотя там уже не происходило ничего интересного. Вода давно кипела ровно, спагетти были почти готовы, и он снова помешал их, лишь бы занять руки. — Это… не соответствует действительности, — тихо сказал он. — Чьей? — Джил скрестила руки на груди и чуть наклонила голову. — Моей соответствует. Отвернувшись, он выключил огонь, взял с полки зубочистку, вставил ее между крышкой и кастрюлей и принялся аккуратно сливать воду. Это заняло время, в которое у него был предлог не оборачиваться и не возвращаться к разговору. Но когда это время вместе с водой истекло, ему пришлось ответить. Он повернулся к ней, в голосе прорезалась усталость: — Бога ради, Джил. Я сбежал. Дважды. Трижды, если считать побег от родителей. Человека, который решает проблемы так, сложно назвать смелым. Она закатила глаза и тяжело вздохнула, так, будто её заставляют объяснять дебилам таблицу умножения. Джиллиан поднялась с места и обошла стойку, будто опасалась, что с расстояния до него не дойдет то, о чем она говорит. — Никак не отменяет того, что ты… — она подняла правую руку и начала загибать пальцы, делая шаг к нему после каждого пункта, — переехал в чужую страну, поступил в университет, получил на него кредит, нашёл работу, снял квартиру… Она остановилась на секунду, уставившись на сжатый кулак, потом раздражённо цокнула языком и подняла вторую руку: — …и периодически заставляешь половину своего потока чувствовать себя ущербными рядом с тобой. Становившись в нескольких сантиментрах от него, она посмотрела на него прямо, без тени сомнения: — Ты хоть представляешь, как мало людей способны хотя бы на половину из этого в одиночку? Ты охуенный. Оливер не ответил. Он просто стоял и смотрел на неё так, будто она сказала что-то на незнакомом языке. Лоб едва заметно нахмурился, как если бы он пытался решить задачу, в которой не сходятся данные. А они не сходились. Ни одна из её причин не имела смысла. Или, точнее, имела — но не вела к выводу, который она сделала. Он знал, как это выглядит со стороны. Список звучал убедительно. Логично. Почти… впечатляюще. Но внутри всё это ощущалось иначе. Не как «смелость». Как отсутствие выбора. Не как «сила». Как единственный доступный способ не развалиться окончательно. Он открыл рот, собираясь что-то сказать — опровергнуть, объяснить, разложить по полочкам, — и не успел. — О, смотри-ка, у меня осталось еще четыре пункта, — Джил помахала у него рукой перед носом, Оливер поморщился и автоматически схватил ее ладонь, чтобы отвести от лица. Но когда она повернула кисть и переплела пальцы, он забыл все, что собирался сказать. Это просто несправедливо. То, с какой легкостью она перечисляет то, что ей нравится и то, что он уже несколько месяцев не может сказать ей насколько она яркая, грубая, живая, невыносимая, смелая, наглая, искренняя, абсолютно бестактная, умная, упрямая, слишком громкая, опасно честная… восхитительная. Сказать «я люблю тебя» — всё равно что добровольно снять с себя защиту. В его мире такие вещи не проходят безнаказанно. Любая привязанность рано или поздно обернется рычагом. Любая слабость — инструментом. И чем она очевиднее, тем проще её использовать. «Я люблю тебя» в переводе на его язык означало: «Вот здесь больнее всего. Можешь ударить». Он бы так никогда не сказал. Но сейчас был к этому чертовски близок. И когда он чуть наклонился и поцеловал ее, в голове наступила абсолютная тишина. Остановились все внутренние диалоги, погасли все предостерегающие сигналы, мир на несколько секунд стал таким простым… каким, наверное, только Джил его и видела. — Замечания, нарекания, особые требования? — отстранившись, промурлыкала она, все еще сжимая его руку. — Никаких… — выдохнул он. — Класс! — сверкнув зубами, улыбнулась она и отпустила его руку, чтобы снять с него очки. Оливер растерянно моргнул, но не стал возражать. Все, что ему было нужно, находилось… достаточно близко. — Я уж думала меня снова забанят за нарушение базовых принципов… чего бы то ни было. Когда целый мир рушится и летит к чертям, кого вообще волнуют базовые принципы? Она поцеловала его снова, смелее, горячее, слаще. Голова закружилась, сбилось дыхание, но это вполне можно было терпеть. Когда она прикусила его губу, заставила приоткрыть рот и скользнула языком внутрь, это тоже было потрясающе, но все еще терпимо. Но когда она испустила тихий дрожащий вздох и стало абсолютно ясно насколько сильно она его хочет… вот с этого момента он осознавал происходящее весьма смутно. Он не помнил как она оказалась на барной стойке, но вряд ли она забралась туда сама, учитывая, что это была одна из его фантазий с тех пор как она вообще начала приходить в его квартиру. Впрочем, для идеального соответствия на ней все еще было слишком много одежды. Мир действительно упростился. До предела. До неё — до ее горячего дыхания, влажных бесстыдных поцелуев, до её пальцев, путающихся в его волосах и посылающих мурашки по всему телу. Пьянея от возбуждения, он запустил руки под ее футболку, дотронувшись до горячей кожи. Она вздрогнула и хихикнула, потому что это было щекотно. Так он узнал, что улыбаться и целоваться одновременно чертовски неудобно, но удержаться все равно не мог ни от того, ни от другого… Это не было идеально. И ему было на сто процентов плевать. Вот почему ему так сносило крышу, стоило только подумать о чем-то подобном. Секс был единственной стороной жизни, которая не регламентировалась никак, до которой строгие правила его дома просто не добрались, где осталось хоть немного свободы. — Блядь, Олли… — выдохнула она ему в губы, когда он прижал ее бедра сильнее к своим. — Это слишком? — спросил он и чуть ослабил пальцы, сжимающие ее бедро. — Этого недостаточно. Он не сразу понял, когда её руки оказались у него на груди, тёплые, уверенные, лишённые всякого сомнения. Пальцы скользнули к вороту рубашки и на мгновение задержались, будто она ждала, что он остановит ее. Ха, как будто он может. Ткань поддалась легко, пуговицы одна за другой расстегивались под её пальцами, и в этом было что-то завораживающе простое. Он всё ещё целовал её, всё ещё держал так крепко, как никогда раньше себе не позволял, но внутри наростало ощущение, что что-то вот-вот пойдет глобально не так. Когда она потянула ткань в сторону, стягивая рубашку с его плеча, это ощущение стало почти осязаемым. Поцелуй оборвался сам собой, дыхание замерло. Проклятье! Он просто… забыл об этом. Так долго носил в себе и на себе и просто забыл. Ещё немного — и она увидит. И, видит Бог, отвечать на еще один вопрос “Что это?” он абсолютно не готов. Как и видеть жалость в ее глазах. Только не в них. Страшны были не сами шрамы — белесые, тонкие, они давно зажили. Пугало то, что за ними стояло. То, что они означали. То, каким он когда-то был. И то, что он бы ни за что не хотел, чтобы она узнала. Когда-нибудь выбора не останется. Но только не сегодня. Его руки вдруг стали жёстче. Он перехватил её запястья — не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы остановить. — Подожди, — выдохнул он, и в голосе прозвучала непривычная хриплая напряжённость. Она не дёрнулась, не попыталась освободиться — просто замерла, внимательно глядя на него. И это, вопреки всему, делало ситуацию только сложнее. Потому что ему было тяжело смотреть на нее, и он упрямо смотрел в сторону, как будто это могло помочь. — Не сейчас, — сказал он тише, чем хотел, и сам поморщился от того, как это прозвучало. Следующие слова дались еще труднее: — И не… спрашивай. Хотя бы пока.