Глава 17

Джиллиан открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но слов так и не нашла. Она закрыла его, закусила губу, и задышала глубоко и с усилием, пытаясь успокоить бешеный бег сердца и разгоряченную кровь. Оливер отступил на шаг, инстинктивно увеличивая расстояние между ними, и принялся застегивать рубашку. Пальцы слушались плохо, пуговицы цеплялись не с первого раза, и это только сильнее его злило — на себя, на ситуацию, на то, как быстро всё вышло из-под контроля. Джиллиан несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, явно пытаясь выровнять голос, прежде чем заговорить: — Забудь, что я говорила про предыдущее, — сказала она наконец чуть хрипловатым голосом, — вот это было самое унизительное свидание в моей жизни. Она не смотрела на него, взгляд был направлен куда-то в сторону, в стену, будто так было проще удержать себя в руках. Оливер с трудом все-таки поднял на неё глаза. — Тебе необязательно уходить. Фраза прозвучала тише, чем он рассчитывал, и без той уверенности, которая могла бы её удержать. Она коротко усмехнулась, но в этом звуке не было ни веселья, ни привычной лёгкости. — Нет, обязательно, — она покачала головой и соскользнула со стойки, почти сразу начиная собирать свои вещи, движениями быстрыми и резкими. — Если я останусь, это будет уже откровенное издевательство. Она потянулась к сумке, вытащила телефон, провела по экрану большим пальцем, явно открывая приложение, и на несколько секунд уставилась в экран, вводя адрес. — Так что я просто вызову такси, поеду домой и всю неделю буду надеяться, что следующая пятница будет лучше этой. Оливер сделал шаг в её сторону, потом остановился, так и не решившись подойти ближе. — А если не будет? Он сам не был уверен, зачем это спросил. Вопрос повис в воздухе: тяжёлый, неловкий. Джиллиан подняла на него взгляд — впервые за всё это время посмотрела на него прямо. Пожалуй, спрашивать ее, злится ли она, не было уже никакой необходимости. Он не понимал только, почему она не начинает кричать. Она в целом не из робкого десятка и вспыхивает, как спичка, да и повод у нее явно есть… — Хороший вопрос, — сказала она ровно, и уголок её губ чуть дёрнулся, но это не было улыбкой. — Как удачно, что у меня есть время подумать. Она отвела глаза первой, потому что телефон в её руке коротко завибрировал, подтверждая подачу машины. Кивнув сама себе, она направилась к двери и вышла, не попрощавшись. Оставшись один, Оливер закатал рукава и вернулся к готовке просто потому, что не знал, что ему еще делать. И потому, что другого времени для этого занятия расписание не предусматривало. Он расставил контейнеры, разложил по ним еду и как идиот уставился на лишнюю порцию. Оливер всегда рассчитывал еду так, чтобы ее хватало ровно на неделю и не пришлось ничего выбрасывать, ее никогда не было больше, чем нужно. Но это не было ошибкой. Порция предназначалась Джиллиан, они должны были поужинать вместе. Он мог бы стоять и таращиться на лишнюю порцию полночи, но если он хотя бы не попытается выспаться, завтра будет ни на что не способен в плане работы. Так что он просто расставил в холодильнике все, что было нужно и выбросил все, что было не нужно. В голове было пусто и он отчаянно не хотел ни о чем думать, но когда он вошел в ванную и посмотрел на себя в зеркало, вернуться в реальность все же пришлось. Он вздохнул, снял рубашку и посмотрел на то, что она бы непременно увидела, если бы осталась. Холодный свет безжалостно выравнивал всё — цвета, тени, выражение лица. В отражении не было ничего нового. Только знакомая, давно детально изученная картина: тонкие, почти выцветшие линии, пересекающие плечи и уходящие вниз по спине. Белые, ровные, уже давно не выглядящие как раны — скорее как чужой, неуместный узор, нанесённый на тело без его согласия. Может, это хотя бы на ощупь незаметно? Тогда можно просто свет выключить и… Он поднял руку и провел пальцами по коже, под подушечками четко ощущались полосы здоровой и давно зажившей кожи. Нет, не выйдет. Он на мгновение отвел глаза, но почти сразу заставил себя посмотреть обратно, будто проверяя, насколько далеко может зайти, прежде чем захочется отвернуться окончательно. Они не болели, не тянули, не напоминали о себе физически, но за ними стояло слишком много вещей, которые бы ему не хотелось объяснять. Мысль возникла мгноенно и тут же вызвала внутри тяжёлое, глухое сопротивление. Объяснять то, о чём он никогда не говорил вслух — ни разу, ни одному человеку. Что это не случайность, не единичный эпизод, не что-то, что «было и прошло», а часть его жизни, в которой он находился дольше, чем хотел бы признать сам. Он закрыл глаза на секунду, стиснув зубы, будто пытаясь удержать всё это на безопасном расстоянии. Само слово «жертва» казалось ему неправильным — слишком громким, слишком окончательным, как ярлык, который невозможно потом снять. Но ещё хуже было то, что за этим словом стояло в его конкретном случае. Ему пришлось бы признать, что он не сопротивлялся. Что он мог уйти раньше — и не ушёл. Что последний год он просто ждал, пока станет достаточно взрослым, чтобы полиция больше не могла притащить его домой, как заигравшегося щенка. Он ждал и терпел, лишь бы не вовлекать никого постороннего: ни службы, ни суды, ни людей, которые будут задавать вопросы. Он не хотел, чтобы кто-то знал — ни тогда, ни сейчас — и за это заплатил тем, что остался дольше, чем мог бы, дольше, чем должен был. Свободой, временем, болью. Он открыл глаза и снова посмотрел на себя. В этом не было ни силы, ни стойкости. В этом не было ничего, что можно было бы назвать достойным восхищения. Это была слабость — решение остаться, потому что так проще, потому что страшно сделать иначе, потому что легче перетерпеть, чем позволить кому-то вмешаться. Он медленно выдохнул, ощущая, как эта мысль оседает где-то внутри, тяжёлая и неприятная. Однажды придется рассказать.