Глава 1

      Солнце только начало подниматься над лесом, окрашивая небо в нежные персиковые и лавандовые тона. Первые лучи пробивались сквозь ветви старых дубов, стоявших на границе участка, и касались деревянных стен дома, сложенного из толстых, тёплых на вид брёвен. Дымок из трубы ещё не поднимался – утро только начиналось.       В доме было тихо. В спальне на первом этаже, в большой кровати из тёмного дерева, под лоскутным одеялом спали трое. В центре, прижавшись к мощной груди Аргуса, лежала Фая. Её рыжие волосы, коротко стриженные в каре, рассыпались по подушке, а пушистый рыжий хвост, такой же яркий, как осенний клён, лежал поверх одеяла, слегка подрагивая во сне. Одно из её остроконечных ушек, покрытое мягкой рыжей шёрсткой, подёргивалось, улавливая утренние звуки – щебет первых птиц за окном, лёгкий скрип дерева в стенах остывающего за ночь дома.       Аргус спал на спине, его дыхание было глубоким и ровным. Его мощное тело, покрытое тёмной, почти бронзовой кожей и лёгким слоем тёмных волос, казалось высеченным из камня. Широкие плечи, рельефные мышцы груди и живота – всё говорило о силе, привыкшей к тяжёлому труду. Из густых чёрных волос на голове росли два массивных, изогнутых бычьих рога, тёмных и гладких, как отполированное эбеновое дерево. Даже во сне одна его рука лежала на талии Фаи, большая ладонь почти полностью охватывала её хрупкий бок.       А между ними, уткнувшись носом в бок Аргуса и обняв хвостик Фаи, спал Мико. Его светлая кожа, унаследованная от матери, казалась ещё нежнее в утреннем свете. Чёрные, как смоль, кудряшки беспорядочно торчали в разные стороны. На его лбу, чуть выше висков, пробивались два маленьких, едва заметных бугорка – будущие рожки. Короткий хвостик с аккуратной чёрной кисточкой на конце лежал поверх ноги отца.       Первым проснулся Аргус. Он не открыл глаза сразу, а прислушался к тишине дома, ощутил тепло двух тел, прижавшихся к нему. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Он осторожно, чтобы не разбудить, повернул голову и принюхался. Воздух пах деревом, воском, которым они натирали полы, сладким молоком, которое посреди ночи просил Мико, и тонким, цветочным ароматом самой Фаи – смесью дикого мёда и полевых цветов.       Он открыл глаза. Потолок из тёмных балок, такой же, как и всегда. Медленно, с лёгким скрипом суставов (ведь вчера он таскал брёвна для новой изгороди), он приподнялся на локте. Фая что-то пробормотала во сне и потянулась, выгибая спину. Её хвост взметнулся, потом упал. Аргус задержал взгляд на её лице. Светлые, рыжие ресницы лежали на щеках, покрытых веснушками. Её маленький нос слегка вздёрнут. Она была такой хрупкой рядом с ним, что иногда ему казалось, будто он держит в руках драгоценную фарфоровую куклу, которая вот-вот треснет. Но он знал её силу. Знакомую, глубокую силу домашнего очага, терпения и безудержной, весёлой нежности.       Он наклонился и коснулся губами её лба, чуть ниже основания левого уха. Фая вздохнула, и её ухо повернулось к нему, будто локатор.       — Мм…? — выдохнула она, не открывая глаз.       — Спи, — прошептал он, его голос, низкий и глухой, как отдалённый раскат грома, был специально смягчён до шепота. — Ещё рано.       Но она уже проснулась. Зелёные, как молодая листва, глаза открылись, посмотрели на него сонно, потом наполнились теплом.       — Ты уже встаёшь? — её голосок, звонкий и чистый, казалось, звенел в утренней тишине.       — Нужно наколоть дров, — сказал он, кивнув в сторону окна. — Печь почти потухла. Утром прохладно.       Он осторожно, двигаясь с удивительной для своего размера грацией, выбрался из-под одеяла, стараясь не потревожить Мико. Мальчик хмыкнул, повернулся на другой бок и снова схватил во сне хвост матери, прижав его к груди. Фая улыбнулась, глядя на сына.       Аргус встал во весь свой почти двухметровый рост, потянулся. Мышцы на его спине и плечах играли под кожей. Его собственный хвост, длинный и мощный, с пышной тёмно-коричневой кисточкой на конце, лениво взметнулся, отгоняя остатки сна. Он натянул простые холщовые штаны, засунул в них белую льняную рубаху и босиком вышел из спальни.       Фая лежала ещё несколько минут, слушая, как за стеной на кухне гремит заслонка печи, шуршат щепки и раздаётся мягкий басовитый кашель Аргуса. Потом она тоже осторожно освободила свой хвост из цепких пальчиков сына, отчего он нахмурился во сне, и встала. Надела лёгкий хлопковый халат, подаренный ей матерью Аргуса, и на цыпочках вышла в главную комнату. Проведя рукой по халату, Фая нежно улыбнулась: мама мужа — такая милая женщина, с такой лёгкостью приняла её в семью... Совсем не так, как её родители, которые отказались принимать выбор дочери. Они ведь даже не знают, что у них родился внук.       Дом был небольшим, но уютным. Большая комната совмещала в себе кухню и гостиную. Массивный стол ручной работы, за которым могло усесться человек десять, несколько стульев, прялка в углу (Фая любила вечерами прясть шерсть, подаренную соседями-овцами), полки с глиняной посудой и книгами и огромная русская печь, которая была сердцем дома. Аргус уже растапливал её, подкладывая в огонь мелкие щепки. Открытая дверца топки освещала его скулы и могучие рога золотистым светом.       — Чай будешь? — спросила Фая, подходя к столу.       — С мёдом, — кивнул он, не отрываясь от своего занятия.       Она принялась хлопотать: достала глиняный кувшин с молоком, насыпала в деревянную ступку зёрна кофе для себя и трав для чая Аргусу. Её движения были быстрыми, точными, а рыжий хвост метёлкой подметал за ней невидимый мусор. Пока вода в котле над печью закипала, она нарезала вчерашний хлеб, достала из погреба горшочек с маслом и вареньем из лесных ягод.       В это время с улицы донёсся первый удар. Тяжёлый, сочный, уверенный. Фая вздрогнула, хотя слышала этот звук почти каждый день. Потом ещё один. И ещё. Ритмичная, почти музыкальная работа.       Она подошла к окну, отодвинула занавеску из небелёного льна. Во дворе, на холоде, стоял Аргус. Он был босиком, ступни утопали в холодной росе. Рубаха была сброшена на стоящее рядом бревно, и его торс, покрытый каплями пота, несмотря на утреннюю прохладу, лоснился в косых лучах солнца. В его руках, больших и широких, с пальцами, похожими на корни старого дуба, был огромный топор. Перед ним на плахе стояло толстое полено из яблони, которую они спилили на прошлой неделе.       Аргус замер, оценивая удар. Мышцы на его спине и плечах напряглись, стали похожи на переплетённые канаты. Потом топор взметнулся вверх, описал плавную, сокрушительную дугу и обрушился вниз. Полено раскололось пополам с таким чистым, звонким звуком, будто лопнула струна. Две аккуратные половинки упали по обе стороны плахи. Аргус отбросил топор, взял следующее полено, поставил. И снова замер. В его движениях была не просто сила, а какая-то древняя, земная медитация. Каждый удар был осмысленным, точным, наполненным тихой концентрацией. Его хвост в такт работе медленно раскачивался из стороны в сторону.       Фая смотрела на него, и сердце её сжималось от странной смеси гордости, нежности и чего-то ещё, глубокого и тёплого. Этот огромный, могущественный зверь, способный одним движением сломать дерево, был её мужем. Он рубил дрова, чтобы в их доме было тепло. Чтобы она могла сварить кашу сыну. Чтобы вечером они могли сидеть у печки и читать сказки. Ни за какие деньги она бы не променяла это счастье.       Из спальни донёсся сонный писк. Фая оторвалась от окна.       — Иду, солнышко, иду! — крикнула она, и её голос прозвенел, как колокольчик.       Мико сидел на кровати, потирая кулачками глаза. Его маленькое личико было смято и недовольно.       — Мама… — протянул он.       — Я здесь, крошка, — Фая подхватила его на руки, прижала к себе, ощутив знакомый запах детской кожи, молока и сна. — Хочешь посмотреть, как папа дрова колет? — она слегка подкинула его на руках. Сын уже был довольно тяжёлым, и она старалась чаще брать его на руки, ведь ещё несколько месяцев — и она вовсе не сможет его поднять.       Мико кивнул. Она завернула его в тёплый плед, накинула поверх халата свою шаль и вынесла на крыльцо.       Утро разгоралось. Воздух был чистым, холодным и пьянящим, пах хвоей, влажной землёй и дымком из печной трубы. Фая села на верхнюю ступеньку крыльца, устроила Мико у себя на коленях, закутав его сильнее в плед. Мальчик притих, уставившись большими карими глазами на работающую фигуру во дворе.       Аргус заметил их. Он сделал паузу, опустил топор, вытер лоб предплечьем. Потом улыбнулся. Улыбка преобразила его суровое, скульптурное лицо, сделала его молодым и почти беззащитным.       — Помощники пришли? — его голос прокатился по двору.       — Мы следим за качеством, — усмехнулась в ответ Фая.       — Тогда держите ухо востро! — Аргус плюнул на ладони, потёр их друг о друга, взял самое толстое, узловатое полено. — Это полено упрямое. Секрет в том, чтобы найти слабое место.       Он повертел полено в руках, прищурился. Потом поставил его под другим углом. Топор взлетел. Удар был не таким звонким, более глухим, но полено послушно раскололось на две части.       — Ура! — пискнул Мико, хлопая в ладоши.       Аргус откланялся, как циркач, и принялся за работу с новой энергией, явно показывая класс. Он колол дрова с такой лёгкостью и азартом, будто это были не поленья, а воздух. Фая смеялась, подбадривала, а Мико визжал от восторга каждый раз, когда дерево с треском расходилось. Зелёные лисьи глаза смотрели на мужа с любовью.       Наконец небольшая поленница аккуратных плах выросла рядом с сараем. Аргус воткнул топор в плаху, глубоко вздохнул и направился к крыльцу. Он был весь в поту, могучая грудь вздымалась. Подойдя, он опустился на корточки перед ступеньками, чтобы быть на одном уровне с семьёй.       — Ну что, начальник, работа принята? — спросил он у Мико, подмигивая.       Мальчик серьёзно кивнул.       — При-ня-та! — старательно выговорил он.       — А ты что скажешь, главная по качеству? — Аргус повернулся к Фае.       — Пять с плюсом, — улыбнулась она, протягивая руку и стирая пальцем каплю пота с его виска. — Иди мойся, дикарь. Завтрак почти готов.       Он поймал её руку, прижал к своим губам. Его губы были шершавыми, горячими. Потом он поцеловал в макушку Мико, встал, суставы снова похрустели, и он направился к колодцу, чтобы окатить себя ледяной водой.       Завтрак прошёл шумно и весело. Мико, окончательно проснувшись, болтал без умолку, рассказывая о сне, где он гонялся за огромной жёлтой бабочкой. Аргус, умытый и переодетый в чистую рубаху, уплетал кашу с молоком и мёдом, кивая и поддакивая сыну. Фая пила свой кофе, наблюдая за ними. Её хвост нетерпеливо бил по ножке стула. Она уже строила планы на день.       — После завтрака, — объявила она, — мы идём в огород. Картошку нужно окучить, а на грядке с морковью море сорняков.       Аргус застонал, преувеличенно падая на стол.       — Опять эта каторга!       — Не ной, — Фая щёлкнула его по носу ложкой. — А потом, если всё сделаем, можем сходить к речке. Мико давно просится.       — Ура! Речка! — закричал мальчик, размазывая кашу по щекам.       Огород был их гордостью. Небольшой, аккуратный, он кормил их круглый год. Аргус взял тяпку и принялся за картошку. Его огромная фигура, согнувшаяся над картошкой, выглядела немного комично, но он работал старательно, с той же сосредоточенностью, что и при колке дров. Фая, надев старую широкополую соломенную шляпу, пропалывала морковь, напевая какую-то старую песенку. Мико бегал между грядок с маленькой лейкой, «помогая» поливать цветы на клумбе у крыльца — незабудки, бархатцы и несколько кустов пышных, ароматных пионов.       Работа спорилась. Солнце поднялось выше, стало припекать. Фая сняла шляпу, обмахиваясь ею. Рыжие волосы прилипли ко лбу. Аргус, закончив с картошкой, подошёл к ней сзади, обнял за талию и прижал мокрое от пота лицо к её шее.       — Ты пахнешь солнцем и землёй, — прошептал он.       — А ты, мой зверь, пахнешь потом, — засмеялась она, но прижалась к нему. — Тяжело?       — С тобой — нет, — он покусал её за кончик уха, и она взвизгнула.       — Папа, мама, смотрите! Бабочка! — прервал их Мико, указывая пальцем на белянку, порхающую над капустой.       После работы они действительно пошли к речке. Она протекала в десяти минутах ходьбы от дома, за лугом. Вода была ещё холодной, но у берега, на мелководье, прогревалась. Они разулись, закатали штаны и вошли в воду. Мико визжал от восторга, шлёпая ладошками по воде. Аргус, сидя на корточках, показывал ему, как пускать «блинчики» — плоские камешки, которые прыгали по поверхности. Фая сидела на берегу на расстеленном пледе, наблюдала за ними и плела венок из ромашек и васильков. Потом надела его на голову Мико, и он, гордый как павлин, бегал по лугу, представляя себя лесным царём.       Возвращались они домой усталые, довольные, с мокрыми подолами и полными карманами речных камушков. По дороге Аргус посадил Мико себе на плечи, и мальчик, держась за его рога, пищал от счастья, чувствуя себя великаном.       День тёк неспешно, наполненный простыми, ясными делами. Обед из овощей со своего огорода и свежего хлеба. Послеобеденный отдых: Мико уснул на тулупе у печки, Аргус задремал в кресле с книгой на животе, а Фая села за прялку. Монотонный гул колеса, тёплое шерстяное облако в руках. Её мысли текли плавно, как нить. Она думала о том, как четыре года назад они с Аргусом, тогда ещё просто влюблённой парой, строили этот дом. Как он, не доверяя никому, сам таскал брёвна, рубил пазы, поднимал сруб. Как она, тогда ещё неловкая и боящаяся всего на свете, помогала ему, подавая инструменты, варила еду на костре. Как они мечтали о том дне, когда здесь зазвучат детские голоса.       Её взгляд упал на спящего Аргуса. Его лицо в покое казалось суровым, но уголки губ были смягчены. Большая рука свисала с подлокотника, пальцы слегка шевелились во сне. Она любила эти руки. Любила их грубую силу и невероятную нежность, с которой они могли касаться её. Любила каждую чёрточку на этом лице, каждый шрам на его теле — свидетельство его жизни, его борьбы, его пути к ней.       Вечером они вместе готовили ужин. Аргус чистил картошку, а огромный нож в его руках выглядел игрушечным; Фая возилась у печи, а Мико, сидя на полу, «помогал» — перебирал луковую шелуху, делая вид, что это сокровища. Пахло жареным луком, тушёным мясом и травами. Дом наполнялся тёплым, сытным уютом.       После ужина настало время вечернего ритуала. Мико начинал тереть глаза и капризничать. Фая налила в тазик тёплой воды, и они вдвоём с Аргусом вымыли заигравшегося за день телёнка. Мальчик хохотал, когда отец щекотал ему пятки, и серьезно хмурил брови, когда мама нежно мыла ему за ушками и между маленькими рожками.       — Они растут? — спросил Мико, касаясь своих бугорков, когда Фая вытирала его пушистым полотенцем.       — Конечно, растут, — улыбнулся Аргус, сажая сына себе на колени. — Сколько тебе? Три года? Мои в твоём возрасте были уже вот такими, — он показал примерно с полмизинца.       Фая усмехнулась, смотря на мизинцы мужа.       — Большими? — глаза Мико округлились.       — Огромными! — подтвердил Аргус. — И очень острыми. Я всё время ими цеплялся за занавески.       Фая фыркнула, доставая из комода чистую пижамку — мягкую, сшитую из старой рубахи Аргуса. Они одели Мико, и все трое отправились в его маленькую комнатку, пристроенную к их спальне. Там стояла крошечная кроватка, которую Аргус смастерил ещё до рождения сына, стол для рисования и сундук с игрушками.       Мико забрался в кровать, уютно устроившись среди подушек. Фая села на краешек, а Аргус присел на корточки рядом, положив свою большую голову на одеяло рядом с сыном.       — Какую сказку? — спросила Фая, поглаживая Мико по чёрным кудряшкам.       — Про храброго бычка! — потребовал мальчик.       — Опять? — вздохнул Аргус, но в его глазах светилась улыбка. — Ну хорошо.       И он начал. Его низкий, бархатный голос заполнил комнату. Он рассказывал историю о маленьком бычке, который был меньше всех в стаде, но мечтал защищать своих друзей от лесного волка. Фая смотрела на них — на огромную, тёмную голову отца, склонившуюся над светлой головой сына, на большую руку, лежащую на детской груди, — и чувствовала, как её сердце переполняется таким острым, сладким чувством, что становилось больно дышать. Это было её счастье. Её мир. Её всё.       Сказка подошла к концу. Храбрый бычок, проявив смекалку, прогнал волка, и все ему аплодировали. Глаза Мико слипались. Он зевнул, по-детски широко, показывая все маленькие зубки.       — Спокойной ночи, папа… спокойной ночи, мама… — прошептал он.       — Спи крепко, сынок, — сказал Аргус, целуя его в лоб.       — Сладких снов, моё солнышко, — добавила Фая, целуя его в щёку.       Они вышли из комнаты, прикрыв дверь, оставив лишь щель, через которую падала полоска света из главной комнаты. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и мерным тиканьем старых настенных часов.       Они прибрали на кухне, помыли посуду. Действовали молча, привычно и слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Взгляды, касания, лёгкие улыбки — им не нужны были слова. Когда последняя тарелка была убрана на полку, Аргус протянул руку, и Фая приняла её. Он потянул её к себе, обнял, прижал к своей груди. Она уткнулась лицом в его шею, вдохнула знакомый запах — мыла, кожи, дыма и чего-то неуловимого, что было просто им.       — Тяжёлый день? — тихо спросил он, проводя большой ладонью по её спине.       — Счастливый, — прошептала она в ответ. — Очень.       Он наклонился и поймал её губы своими. Поцелуй был нежным, неторопливым, вкусным, как спелая летняя груша. В нём не было страсти, только глубокая, усталая нежность, благодарность за этот день, за эту жизнь. Его язык коснулся её губ, и она открылась ему, позволив ему исследовать, вкусить. Её руки поднялись, обвили его мощную шею, пальцы запутались в густых чёрных волосах у основания рогов.       Аргус медленно, не отрывая губ, повёл её в спальню. Лунный свет, яркий и серебристый, лился через незанавешенное окно, выхватывая из темноты знакомые очертания: массивную кровать, комод, зеркало в деревянной раме. Он остановился посреди комнаты, всё ещё держа её в объятиях, и стал расстёгивать пуговицы на её простом домашнем платье. Ткань мягко соскользнула с её плеч, упала на пол. Потом он снял с неё нижнюю сорочку. Она стояла перед ним в лунном свете, хрупкая и бледная, как фарфоровая статуэтка. Её грудь была небольшая, аккуратная, с тёмно-розовыми сосками. Талия, которую он мог обхватить двумя ладонями, и между ними ещё оставалось место. Бёдра, плавные, с лёгким, соблазнительным изгибом.       — Ты так прекрасна, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, сдавленно. — Каждый раз, как в первый.       Его большие, грубые ладони легли на её бока, и она вздрогнула от контраста — шершавая кожа на её нежной. Он медленно повёл руками вверх, к рёбрам, к груди, едва касаясь, будто боясь оставить следы. Большие пальцы провели по соскам, и Фая ахнула, выгнувшись. Её тело, знакомое ему до последней родинки, всё равно каждый раз отзывалось на его прикосновения, как на первые.       Она потянулась к его рубахе, стала расстёгивать пуговицы. Её пальцы дрожали. Наконец ткань разошлась, и она прижалась лицом к его груди, к тёплой, твёрдой, покрытой лёгкими волосами коже. Она целовала его, вдыхала его запах. Аргус застонал, низко, глубоко, и его руки сжали её ягодицы, прижимая к себе. Она почувствовала его возбуждение, твёрдое и горячее, упирающееся ей в живот сквозь ткань штанов.       Он поднял её на руки, как перышко, и отнёс к кровати. Уложил на прохладные простыни, сам встав на колени рядом. Его глаза, тёмные, почти чёрные в полумраке, горели внутренним огнём. Он скинул штаны, и его тело предстало перед ней во всей своей мощной, животной красоте. Широкие плечи, узкие бёдра, сильные ноги. И между ними – его член, крупный, уже полностью готовый, с лёгкой пульсацией под тонкой кожей.       Фая протянула к нему руку, обхватила пальцами. Он был горячим, тяжёлым, живым в её ладони. Она провела большим пальцем по чувствительной головке, собрала выступившую каплю влаги. Аргус вздрогнул всем телом.       — Фая… — простонал он.       Он наклонился над ней, покрыл её тело своими поцелуями. Губы скользили по шее, спускались к ключицам, задерживались на груди. Он взял один сосок в рот, лаская его языком и губами, в то время как пальцы второй руки щипали и перебирали другой. Волны удовольствия катились от груди вниз, к самому низу живота, где уже собирался тугой, горячий комок желания. Она тихо стонала, запрокинув голову, впиваясь пальцами в его мощные плечи.       Его поцелуи опускались ниже. Он целовал её живот, водил языком по впадинке пупка, заставляя её вздрагивать от щекотки и возбуждения. Потом его губы коснулись нежной кожи внутренней стороны бёдер. Она раздвинула ноги шире, приглашая, моля. Его дыхание обожгло её самое сокровенное место.       — Аргус, пожалуйста… — выдохнула она.       И он ответил. Его язык, широкий и шершавый, коснулся её, скользнул по уже влажным, распухшим от желания губам, нашёл маленький, чувствительный бугорок и принялся ласкать его. Медленно, методично, то кружа, то надавливая. Фая вскрикнула, вцепившись пальцами в простыни. Мир сузился до этого тёмного, тёплого пространства между её ног, до этих невероятных ощущений, которые растекались по всему телу, как расплавленный мёд. Она подняла бёдра, встречая каждый толчок его языка, её хвост бешено бил по матрасу. Оргазм накатил на неё внезапно, волной огня и света, заставив её выгнуться и закричать в подушку, которую она в последний момент успела прижать к лицу.       Пока она приходила в себя, дрожа и судорожно вздыхая, Аргус поднялся над ней. Его лицо было влажным, глаза дикими от страсти. Он прижался к ней всем телом, чувствуя, как её маленькое, хрупкое тело всё ещё вздрагивает в остаточных конвульсиях наслаждения.       — Я тебя… — начала она, но он закрыл её рот поцелуем, вкус её собственного сока на его губах был для неё самым сладким наркотиком.       Он расположился между её ног, приподнял её бёдра. Кончик его члена коснулся её входа, скользнул по влаге. Она обвила ногами его поясницу, притянула к себе.       — Медленно… — прошептала она, глядя ему в глаза. — Пожалуйста, медленно…       Он кивнул, сжав зубы, чтобы сдержаться. И начал входить. Медленно, как и просила. Растягивая её, заполняя собой каждый сантиметр. Ощущение было одновременно знакомым и каждый раз новым – эта полнота, это чувство, будто он достигает самых её глубин, самой её сути. Когда он вошёл полностью, они оба замерли, слившись в поцелуе. Она чувствовала каждый дюйм его внутри себя, его вес на себе, его горячее дыхание на своём лице. Каждый раз он был для неё слишком большим, но оно того стоило.       Потом он начал двигаться. Сначала плавно, почти лениво, позволяя ей привыкнуть к размеру, к ритму. Каждый толчок заставлял её вздрагивать, каждый уход – стонать от пустоты. Она отвечала ему движениями бёдер, поднимаясь навстречу, обнимая его изнутри. Её руки скользили по его спине, ощущая игру мышц под кожей, цеплялись за его могучие рога, когда волны удовольствия начинали накатывать с новой силой. В те моменты, когда её руки использовали его рога как рычаг – он зверел от удовольствия. Нет ничего приятнее рук любимой женщины на рогах быка.       Он ускорился. Его движения стали глубже, мощнее. Кровать под ними заскрипела в такт их соединению. Звуки их тел – шлёпки кожи о кожу, её приглушённые стоны, его тяжёлое, хриплое дыхание – наполнили комнату. Фая потеряла счёт времени, пространству. Она была только телом, которое любили, и душой, которая растворялась в этом гиганте, в её муже, в отце её ребёнка. Его член трогал что-то глубоко внутри, заставляя её почти кричать от нового, почти болезненного наслаждения. Её ногти впились в его плечи.       — Аргус… я… я сейчас… — она не могла договорить.       — Я знаю, — прохрипел он. — Я с тобой…       Их оргазмы настигли их почти одновременно. Её тело сжалось вокруг него в серии судорожных, сладких спазмов. Он, сдавленно вскрикнув, погрузился в неё до предела, и она почувствовала внутри себя горячий, пульсирующий поток его семени. Он обрушился на неё всем своим весом, прижав к матрасу, но она не чувствовала тяжести, только бесконечную полноту, безопасность и блаженство.       Они лежали так, слившись, пока их дыхание не выровнялось, а сердца не перестали колотиться, как бешеные. Потом он осторожно, чтобы не причинить ей боли, вышел из неё и рухнул рядом, на спину, закинув руку на лоб. Фая перевернулась на бок, прижалась к его груди, слушая, как бьётся его сердце – уже медленнее, мощно и ровно.       Они лежали в тишине, облитые лунным светом и потом, наслаждаясь послевкусием близости. Рука Аргуса лежала на её бедре, большой палец водил по коже кругами.       Именно в этот момент дверь в спальню скрипнула.       Сначала тихо, потом чуть громче. И в щели появилась маленькая, сонная фигурка в пижаме.       — Мама? Папа? — пискнул Мико, потирая глаза.       Аргус и Фая замерли, как два преступника, пойманных на месте преступления. Потом, с синхронностью, отточенной за годы родительства, они рванули. Аргус в одно движение натянул на себя одеяло, укрыв им обоих до подбородков. Фая прижалась к нему, стараясь выглядеть как можно более естественно и сонно.       — Мико? Что случилось, зайка? — спросила она, и её голос, к её собственному удивлению, звучал почти нормально, лишь слегка хрипловато.       — Я пить хочу, — сказал мальчик, шагнув в комнату. Его маленькие рожки и чёрные кудряшки были видны в лунном свете.       — Сейчас, солнышко, — сказал Аргус, его бас, обычно такой уверенный, слегка дрогнул. — Папа принесёт.       Он метнул взгляд на Фаю, полный паники и смущения. Она чуть кивнула. Аргус, не выпуская одеяла из рук, закручивая его вокруг как платье, осторожно, стараясь двигаться плавно, поднялся с кровати. Вид был комичный: огромный, могущественный бык, закутанный в лоскутное одеяло, крадущийся к двери, чтобы не выдать своим видом, что он абсолютно голый. Фая прикусила губу, чтобы не рассмеяться.       Аргус подхватил Мико на руки, мальчик доверчиво обнял его за шею, и они унеслись на кухню. Фая слышала, как он наливает воду в кружку, как Мико что-то бубнит сонным голосом. Потом шаги вернулись, и через минуту Аргус, уже без Мико, скользнул обратно под одеяло.       — Уснул, как только голова коснулась подушки, — прошептал он, обнимая её. — Боже, я думал, сердце выпрыгнет.       — Я тоже, — засмеялась Фая, уже тихо, беззвучно. — Мы, наверное, выглядели очень подозрительно.       — Как два подростка, пойманных родителями, — фыркнул Аргус. Он снова был рядом, тёплый, родной. Его рука легла ей на живот. — Ты в порядке?       — Более чем, — она потянулась и поцеловала его в уголок рта.       Он ответил ей поцелуем, уже спокойным, нежным. Страсть улеглась, сменившись глубокой, умиротворённой близостью. Они лежали, обнявшись, слушая, как в доме тикают часы и как за стеной посапывает их сын.       Рука Аргуса, лежавшая у неё на животе, начала медленно двигаться. Большие, грубые пальцы скользили по её коже, поглаживая, лаская. Он целовал её плечо, шею, мочку уха. Его дыхание снова участилось. Фая почувствовала, как её тело, только что успокоившееся, снова отзывается на его прикосновения. Тёплая волна пробежала от живота вниз.       — Снова? — прошептала она, удивлённая и обрадованная.       — Я не закончил любить тебя, — так же тихо ответил он, и его рука опустилась ниже, скользнула между её бёдер, нашла влажную, чувствительную плоть. Она вздохнула, приоткрыв рот.       На этот раз всё было иначе. Медленнее, нежнее, глубже. Не было спешки, только бесконечное, томное исследование друг друга. Он перевернул её на живот и вошёл сзади, обнимая и сжимая её грудь, прижимая твёрдый живот к её спине. Его член скользил внутри неё плавно, почти лениво, но каждый толчок достигал таких глубин, что у неё перехватывало дыхание. Его рука ласкала её клитор, пальцы двигались в такт с толчками бёдер. Она лежала, пригвождённая к матрасу его весом и наслаждением, и только стонала в подушку, захлёбываясь волнами нарастающего удовольствия.       Он шептал ей на ухо — грязные, нежные, восхищённые слова, от которых горели щёки и кружилась голова. Он называл её своей лисой, своей феей, своим самым большим сокровищем. И она верила каждому слову.       Когда он кончил, излившись в неё долгой, горячей пульсацией, они оба были покрыты потом и дрожали. Он не выходил из неё сразу, а оставался внутри, обнимая её, покрывая поцелуями её плечи и шею.       — Аргус... Я ведь могу снова забеременеть... — она тяжело дышала.       — Прекрасно, надеюсь, что второй ребёнок унаследует твои черты и твой милый хвостик, — он сжал основание её хвоста, отчего она ахнула.       Наконец, он осторожно вышел, перевернул её на спину и прижал к себе. Они лежали, сплетённые, как корни одного дерева, слушая, как их дыхание сливается в одно.       — Я люблю тебя, Аргус, — прошептала Фая в темноту.       — Я люблю тебя, Фая, — ответил он, целуя её в макушку. — Больше жизни люблю.       За окном пропел первый петух где-то вдалеке, у соседей. Скоро начнёт светать. Скоро новый день — с его заботами, радостями, простыми делами. Но сейчас, в этом тёплом, тёмном пространстве под одеялом, в запахе их любви и близости, было только здесь и сейчас. Их дом. Их семья. Их тихое, прочное, вечное счастье.       И они заснули, держась за руки, пока за окном небо на востоке начало светлеть, предвещая новый день в их маленьком, деревянном доме в деревне, с его огородом, садом и аккуратной территорией, которую они называли своим миром.