Глава 2

      Осень раскрасила их мир в золото и багрянец. Клён у калитки пылал костром из листьев цвета меди и крови; берёзы стояли тонкими золотыми свечами; даже старый дуб на границе участка сменил свой суровый зелёный наряд на благородный рыжий с позолотой.       В доме пахло яблоками — их было собрано три больших корзины с двух яблонь в саду — и корицей. Фая весь день варила варенье и пекла шарлотку в огромной чугунной форме для печи.       Она стояла у стола посреди главной комнаты и чистила яблоки длинным тонким ножом — движения быстрые и точные: вращение фрукта в ладони — длинная спираль кожуры — белая мякоть — в миску с водой; вращение — спираль — мякоть. Рыжий хвост лежал неподвижно на полу — редкое для него состояние покоя.       Она была сосредоточена не только на яблоках: её рука иногда опускалась чуть ниже талии, на едва заметное округление живота под просторным платьем из мягкой фланели в мелкий синий цветочек.       Беременность была ранней — всего третий месяц, — но она уже чувствовала это всем своим существом: лёгкая тошнота по утрам, хотя Аргус поначалу уверял, что это просто от запаха дыма, странная чувствительность (теперь она не выносила запаха свежего мяса — приходилось готовить только Аргусу) и эта глубокая внутренняя тишина, что поселилась где-то под сердцем; тишина, из которой уже прорастало новое присутствие, новое ожидание.       Она улыбнулась про себя, глядя, как через окно Аргус учит Мико собирать опавшие листья в большую плетёную корзину: огромный бык, сидящий на корточках рядом с крошечным телёнком; две пары рогов — массивных изогнутых и маленьких, едва заметных бугорков; четыре серьёзных карих взгляда, изучающих каждый листок, как будто это драгоценная находка.       — Папа, а этот? — Мико протягивал ярко-жёлтый кленовый лист.       — Этот хорош, — кивал Аргус, принимая лист своими огромными ладонями, будто это хрупкая бабочка, а не сухой лист. — Но посмотри вот этот. — Он поднял лист ясеня, сложный, резной, золотисто-фиолетовый. — Видишь? Как кружево.       Фая наблюдала за ними, и сердце её наполнялось таким тёплым сладким чувством, что казалось, вот-вот переполнится через край; выльется через глаза слезами радости; через губы смехом; через руки — желанием обнять их, прижать к себе и никогда не отпускать.       Она положила нож, опустила последнее очищенное яблоко в миску. Вытерла руки о фартук и подошла к окну, прислонившись лбом к прохладному стеклу.       За четыре года эта жизнь — эта простая деревенская жизнь — стала для неё единственной возможной, единственной настоящей, единственной правильной. Она иногда ловила себя на мысли, что не может вспомнить, как пахли духи её матери, как звучал голос отца, когда он был недоволен, как скрипели паркетные полы в особняке, где она выросла. Всё это стёрлось, заменилось запахом печного дыма и хвои, звуком топора, рубящего дрова, скрипом половиц под тяжёлыми шагами Аргуса.       Она не жалела ни о чём ни на секунду, но иногда, очень редко, по ночам, когда все спали, а она лежала, глядя в потолок из тёмных балок, — она вспоминала Аэко. Младшего брата. Своего сообщника во всех детских шалостях, своего защитника, когда родители были слишком строги, своего единственного друга в том холодном роскошном мире.       Она вздохнула, провела рукой по животу, где под слоями ткани и плоти уже начиналась новая жизнь, новая история, новое чудо.       — Мама! Мама, смотри! — Мико ворвался в дом с криком, размахивая охапкой разноцветных листьев. — Мы собрали все самые красивые! Папа сказал, что можно сделать... — он запнулся, забыв слово.       — Гербарий, — мягко подсказал Аргус, входя вслед за сыном, заполняя дверной проём своей мощной фигурой; на плече у него висела полная корзина листьев. — Можно засушить между страницами книг. Тогда они сохранятся до зимы.       — Да! Герба... гербарий! — Мико высыпал листья на пол около печки, где уже лежал коврик из овечьей шкуры. — Можно? Пожалуйста?       Фая опустилась на корточки перед сыном, поправила ему чёрные непослушные кудряшки.       — Конечно можно, солнышко, но сначала нужно вымыть руки. Ты же трогал землю, и папа тоже, — она бросила взгляд на Аргуса. — Вы оба мои грязнули.       Аргус улыбнулся — медленной тёплой улыбкой, которая преображала его суровое лицо.       — Да-да, госпожа, — он поднял Мико под мышку, как котёнка, и понёс к умывальнику. — Идём, солдат, выполнять приказ главнокомандующего.       Фая смотрела, как они возятся у медного таза, смеются, брызгая друг на друга водой, и опять это чувство — полное, цельное, совершенное.       Она не знала, что через несколько часов это совершенство будет нарушено, что в их тихий золотой мир войдёт призрак прошлого, что дверь в ту жизнь, которую она похоронила четыре года назад, откроется снова.       Они сидели за ужином — трое за большим резным столом, который Аргус сделал в первую зиму после их переезда из дуба, что упал во время бури. Стол был немного грубоват, местами неровен, но прочен и красив своей простой силой.       Фая разливала по мискам тыквенный суп-пюре, который варила весь день. Густой, ароматный, золотистый, как осеннее солнце. Мико сидел на двух подушках, чтобы доставать до стола, и серьёзно ковырял ложкой в своей миске, стараясь не пролить. Аргус отламывал кусок ещё тёплого ржаного хлеба и мазал его свежим маслом.       В доме было тепло от печки и тихо, кроме потрескивания поленьев да стука ложек о глиняную посуду. За окном уже темнело, ранние осенние сумерки окрашивали небо в лиловые тона.       И вдруг, совсем неожиданно, снаружи донёсся звук, который никак не вписывался в их вечернюю симфонию: низкое урчание мощного двигателя, шум шин по гравийной дороге, затем — тишина.       Фая замерла с половником в руке. К ним редко кто приезжал, особенно так поздно. Соседи обычно предупреждали. Бродячие торговцы уже давно не появлялись — сезон закончился.       Аргус положил хлеб и медленно поднялся из-за стола. Его лицо стало напряжённым, осторожным. Он сделал шаг к окну, заглянул.       — Машина. Городская и дорогая, — сказал он тихо. — Двое выходят, мужчина и женщина.       Фая почувствовала, как что-то холодное пробежало по спине. Она тоже подошла к окну, выглянула.       Во дворе остановился длинный низкий автомобиль серебристого цвета — такой, который она видела только в журналах. Из него вышли две фигуры.       Мужчина — высокий, стройный. Даже в сумерках видно было, что одет он дорого: длинное пальто тёмного цвета, брюки со стрелками, блестящие туфли, которые уже покрывались пылью с деревенской дороги. И самое главное — даже на расстоянии было видно: рыжие лисьи уши, торчащие из-под аккуратно уложенных длинных волос того же медного оттенка, что и её собственные, и пушистый рыжий хвост. Немного темнее её собственного.       Фая ахнула, прижав руку ко рту.       — Аэко, — выдохнула она.       — Кто? — спросил Аргус, поворачиваясь к ней, его глаза сузились.       — Мой… мой брат. Младший брат, — голос Фаи дрожал. — Но что он здесь… Зачем…       Женщина рядом с Аэко была высокой, худощавой. Длинные серебряные волосы ниспадали ей почти до пояса. Даже издалека было видно, что движется она странно — плавно, извилисто. И когда она повернулась к свету, Фая увидела на её коже блики чешуи.       — Змея, — прошептал Аргус. — Редкий тип.       Дверь распахнулась прежде, чем они успели что-то предпринять.       Аэко стоял на пороге. Четыре года. Он повзрослел. Черты лица стали резче, увереннее. Но глаза — те же зелёные глаза, что и у Фаи, были полны странной смеси эмоций: беспокойства, надежды, вины.       — Фая, — сказал он тихо.       Она не двигалась. Стояла посреди комнаты, держа перед собой половник как щит. Её лицо было бледным, губы плотно сжаты. Хвост опущен, а уши прижаты к голове.       — Что ты здесь делаешь? — прозвучало не как вопрос, а как обвинение.       — Я… я хотел увидеть тебя, — Аэко сделал шаг внутрь, за ним плавно скользнула серебряная девушка. — Узнать, как ты. Мы не виделись…       — Четыре года, — холодно сказала Фая. — Четыре года, Аэко. С того дня, как родители сказали мне выбрать: «или этот бык, или семья». И ты знаешь, что я выбрала. И знаешь, что ты тогда сделал? Ты стоял рядом. Молчал.       Аэко опустил голову. Его хвост беспомощно повис.       — Я знаю. Я был трусом. Я…       — Кто это, мама? — тонкий голосок прервал напряжённую паузу.       Все повернулись. Мико слез со своего стула и подошёл к матери, ухватившись за подол её платья. Его большие карие глаза с любопытством разглядывали незнакомцев.       Аэко взглянул на мальчика, его лицо изменилось, растянулось от искреннего изумления.       — Это… это твой…       — Мой сын, — сказала Фая, обнимая Мико за плечи. — Мико. Ему три года.       — Боже… — Аэко опустился на одно колено, чтобы быть на одном уровне с ребёнком. — Привет, Мико. Я… я твой дядя… Аэко.       — Дядя? — Мико повернулся к матери. — Мама, а у меня есть дядя?       Фая молча кивнула. Её сердце бешено колотилось.       Аргус всё это время стоял молча, наблюдая. Его огромная фигура была напряжена, руки сжаты в кулаки, но, когда Аэко опустился перед Мико, напряжение в плечах чуть спало.       — Зачем ты приехал, Аэко? — спросил Аргус, его низкий голос прозвучал громче, чем он планировал.       Аэко поднялся и встретился с ним взглядом. Между ними пробежала молчаливая оценка.       — Я хотел… извиниться. И… и представить вам Селену, — он кивнул на серебряную девушку, которая всё это время тихо стояла у двери. — Моя… моя девушка.       Селена сделала лёгкий кивок. Её глаза были странного цвета — бледно-жёлтые, как янтарь; зрачки сузились при свете лампы.       — Приятно познакомиться, — сказала она тихо, голос у неё был низким, немного сипловатым.       Наступило неловкое молчание.       — Вы ужинаете… — сказал Аэко, оглядев стол. — Мы помешали?       — Да, помешали, — резко сказала Фая, но потом, вздохнув, провела рукой по лбу. Усталость внезапно навалилась на неё всей тяжестью. — Но садитесь, раз уж приехали.       Аргус посмотрел на неё вопросительно, она кивнула, почти незаметно.       — Мико, иди доедай суп, — сказал Аргус, взяв мальчика на руки и возвращая его за стол.       — А мы… — он посмотрел на Фаю. — Я найду ещё стулья.       Теперь их было пятеро за большим дубовым столом. Фая разлила оставшийся суп по двум дополнительным мискам, а Аргус принёс ещё хлеба и молока.       Мимоходом Фая заметила, как Аэко осматривает комнату: простую глиняную посуду, лоскутные занавески, мебель ручной работы, грубоватую, но прочную, и печь, которая была центром всего дома. Его взгляд скользил оценивающе, но без презрения, скорее с недоумением.       — Ты живёшь… просто, — наконец сказал он.       — Мы живём, — поправила его Фая, — и нам хватает.       — Конечно… — Аэко отпил суп, поморщился. — Неожиданный вкус.       — Это тыква с имбирём, — сказала Фая, — с огорода. Своя.       — Ага. — Аэко положил ложку и посмотрел на сестру. — Фая. Ты… ты выглядишь хорошо.       — Я и чувствую себя хорошо, — ответила она, избегая его взгляда.       — А что? — Аэко указал на небольшую корзину с клубками для вязания, что стояла рядом с креслом Фаи.       Она покраснела.       — Я вяжу. Чепчики… ползунки… — она прикусила губу, смущённо отводя взгляд.       Аэко уставился на неё.       — Ты… ты ждёшь ребёнка? — спросил он потрясённо.       Фая кивнула, положив руку на живот.       — Третий месяц.       Наступила тишина, которую нарушал только тихий голосок Мико, обращавшегося к Селене.       — А у тебя почему волосы такие длинные? — его голос звучал по-детски невинно.       Селена улыбнулась ему медленной, загадочной улыбкой.       — Они всегда такие были. Хочешь потрогать?       Мико кивнул с серьёзным видом. Селена наклонилась, позволяя ему провести маленькой ручкой по серебряным прядям.       — Мягкие, — заключил мальчик, — как шерсть у овечки.       Аэко тем временем не отрывал взгляда от сестры.       — Второй ребёнок. Боже, Фая. Мама с папой...       — Мама с папой меня выгнали, помнишь? — резко сказала Фая. — Лишили наследства и сказали, чтобы я никогда не переступала порог их дома. Так что, думаю, им всё равно, сколько у меня детей.       — Они… они иногда спрашивают о тебе, — тихо сказал Аэко.       Фая фыркнула.       — Наверное, спрашивают: «Не сбежала ли ещё эта дура от своего быка», — почти ядовито прошептала Фая.       Аэко опустил глаза.       — Не совсем так, но, да… примерно.       Аргус, всё это время молча наблюдавший, заговорил:       — Зачем ты приехал, Аэко? Спустя четыре года.       Аэко вздохнул глубоко.       — Я приехал потому, что понял тебя, Фая. Понял, что ты чувствовала тогда.       Он посмотрел на Селену, которая теперь тихо разговаривала с Мико, показывая ему, как двигаются чешуйки на её руках при свете.       — Мы встретились полгода назад. В одном заведении, где она работала. Стрип-клуб «Серебряная Луна».       Селена не поднимала глаз, продолжая играть с Мико, но её плечи напряглись.       — Родители, конечно, не одобрили, — продолжил Аэко, горько улыбаясь. — Дочь трактирщиков из трущоб, да ещё и змея. «Позор для семьи». «Испортишь кровь». Знакомые слова, правда?       Фая молча кивнула. Её лицо смягчилось.       — Они сказали, чтобы я бросил её. Иначе… иначе мне будет не лучше, чем тебе.       — И что ты сделал? — спросила Фая уже мягче.       — Я сказал им, что они могут забрать своё наследство себе любимым. Что у меня уже давно свой бизнес, своя жизнь. Что Селена останется со мной независимо от их мнения. — Он помолчал. — Они не выгнали меня физически, но дверь их дома для меня теперь закрыта так же плотно, как и для тебя. И я понял. Понял, каково было тебе тогда. И как мне было стыдно, что я не поддержал тебя. Что я просто стоял и молчал.       Слёзы выступили на глазах Фаи. Она быстро вытерла их тыльной стороной ладони.       — Почему сейчас? Почему не раньше?       — Потому что я был глупым, гордым дураком. Потому что думал, что ты пожалеешь о своём выборе и вернёшься с повинной головой. А потом, когда прошёл год, два, три, я начал понимать, что ты не вернёшься. Что ты выбрала свою жизнь. И, возможно, она лучше моей.       Он оглядел комнату снова, но теперь его взгляд был другим.       — И теперь, видя тебя, видя твоего сына, видя, что ты ждёшь ещё одного ребёнка, видя этот дом, который ты построила, с этим… — он вздохнул, — с твоим мужем, — он посмотрел на Аргуса, — я понимаю, что ты, возможно, была права.       Наступило долгое молчание, которое нарушил Мико:       — Мама, а почему дядя плачет?       Все посмотрели на Аэко. Действительно, по его щеке катились слёзы.       — Я не плачу, просто… просто соринка попала, — поспешно сказал Аэко, вытирая лицо, но Фая уже встала из-за стола и подошла к брату, чтобы обнять его.       — Дурак. Большой, глупый дурак.       И они стояли так, обнявшись, — два рыжих лиса, брат и сестра, двое изгнанников из одного гнезда, но построивших свои дома в разных мирах.       Аргус наблюдал за ними, и постепенно напряжение окончательно покинуло его плечи. Он кивнул Селене, которая наблюдала за этой сценой своими загадочными глазами.       — Добро пожаловать в семью, — сказал он просто.       После ужина они перешли к печке, где было теплее. Аргус подбросил поленьев; пламя весело затрещало, освещая лица.       Мико уже начинал клевать носом, но упрямо боролся со сном, сидя у Селены на коленях; она тихо напевала ему какую-то странную мелодию, покачиваясь в такт.       — Он милый ребёнок, — сказала она, поднимая глаза на Фаю, — очень ласковый.       — Он всегда такой был, — улыбнулась Фая. — Спокойный. Любознательный.       Аэко сидел напротив сестры, изучая её лицо при свете огня.       — Ты действительно счастлива? — спросил он тихо, так чтобы Аргус не услышал, но бык, обладавший острым слухом, конечно, услышал.       — Я счастлива, — твёрдо сказала Фая. — У меня есть дом, который я люблю; муж, который меня обожает; сын, который свет моей жизни; и ещё один ребёнок, который скоро придёт. У меня есть огород, который кормит нас; сад, который радует глаз; соседи, которые помогают, если нужно. Чего ещё желать?       — Денег? — осторожно спросил Аэко. — У тебя же ничего нет от родителей. Я знаю, что они забрали всё, даже твои личные сбережения.       — У нас есть достаточно, — вмешался Аргус. — Я работаю плотником; делаю мебель на заказ. Летом помогаю соседям со стройкой; зимой рублю лес. Мы не богаты, но мы не голодаем.       — Но я мог бы помочь, — настаивал Аэко. — У меня свой бизнес; импорт экзотических тканей. Я зарабатываю хорошо. Я мог бы…       — Нет, — мягко, но твёрдо сказала Фая. — Спасибо, Аэко, но нет. Мы справляемся сами. И нам нравится именно такая жизнь.       Аэко покачал головой.       — Ты всегда была упрямой.       — В этом мы похожи, — улыбнулась Фая.       Потом она спросила то, что давно хотела спросить:       — Как… как они? Родители…       Аэко вздохнул.       — Стареют, но не меняются. Отец всё так же погружён в бизнес; мама всё так же устраивает благотворительные вечера, где хвастается своими связями. Они купили новый особняк, больше прежнего. У них теперь галерея современного искусства, которую никто не посещает, кроме таких же, как они.       — А Лорик? — спросила Фая о младшем брате, который был намного моложе их.       Аэко поморщился.       — Лорик стал... ну… ты помнишь, каким он был ребёнком? Вечно стремился быть лучше всех. Сейчас он взрослая версия этого ребёнка. Он закончил престижный университет, работает в отцовской компании, делает всё, чтобы быть идеальным наследником. Он презирает меня за то, что я «опозорил семью», а о тебе вообще не упоминает, как будто тебя никогда не существовало.       Фая кивнула. Она почти ожидала этого.       — А ты? Твой бизнес?       Аэко оживился:       — Идёт хорошо! Я расширяюсь. Сейчас веду переговоры о поставках шёлка из страны драконов. Это рискованно, но если получится…       Он говорил десять минут о тканях, о поставках, о клиентах. Фая слушала, кивала и понимала, как далеко их миры разошлись. Его мир был миром контрактов, переговоров и прибыли; её мир был миром посевов, урожаев и детского смеха.       Когда он закончил, она спросила:       — А вы с Селеной? Серьёзно?       Аэко посмотрел на свою девушку, которая теперь тихо рассказывала Мико сказку о серебряной змее, охраняющей лесные сокровища.       — Да, серьёзно. Я люблю её, Фая. По-настоящему. Она… она прошла через многое, но осталась доброй. Чуткой.       — Где вы живёте? — Фая посмотрела на брата.       — В городе, конечно. У меня квартира в центре, но Селена говорит, что хочет переехать куда-то ближе к природе. Может быть, найдём дом за городом.       — Как я когда-то, — улыбнулась Фая.       — Да, как ты когда-то, — согласился Аэко.       В это время Мико окончательно уснул на коленях у Селены, положив голову ей на грудь. Она осторожно поглаживала его чёрные кудряшки.       — Кажется, кто-то уснул, — тихо сказала Селена.       Фая поднялась и взяла сына на руки.       — Пора ему в кровать. — Она прижала сына к груди.       — Мы можем помочь? — спросил Аэко.       — Нет, я сама. Вы устраивайтесь здесь; мы скоро вернёмся.       Когда Фая вернулась, уложив Мико в своей с мужем комнате, она застала интересную картину: Аргус и Аэко сидели друг напротив друга у печки; между ними стояла бутылка домашней вишнёвой наливки, которую Аргус делал каждую осень; и две глиняные чашки.       — И вот этот дуб, — говорил Аргус, жестикулируя, — три человека в обхвате! Я три дня его валил.       — Сам? Без техники? — спрашивал Аэко с искренним интересом.       — Сам. Бензопилу использовал, конечно, но всё равно. Потом ещё месяц сушил; потом ещё два месяца обрабатывал. Из него получились балки для этого дома, вот эти самые. — Аргус указал на потолок.       Аэко посмотрел вверх оценивающе.       — Качественная работа. Я хоть и не специалист, но вижу, что сделано на совесть.              — Так для себя же делал. Для Фаи. Утеплял все так, чтобы она не мерзла даже в самую холодную зиму. Я-то вон какой огромный, во мне силы и мышц достаточно, чтобы не замерзнуть, а вот женушка у меня тепло любит. Даже пол, потрогай. Чувствуешь? Теплый. Я несколько дней вместе с батей выкладывал слои дерева и опилок. — Он ударил себя рукой в грудь. — Настоящий мужик сделает все ради своей семьи, так меня батя учил. — Аргус улыбнулся. — Поэтому, когда Мико родился, мы не переживали, что он будет ползать по холодному полу.       Фая села рядом с мужем и положила руку ему на колено.       — О чём говорили, пока меня не было?       — О строительстве, — сказал Аргус. — Твой брат, оказывается, интересовался архитектурой когда-то.       — Да, но отец сказал, что это «недостойное занятие для джентльмена» — усмехнулся Аэко. — Заставил учиться бизнесу.       — Недостойное занятие — это приводить жену в холодный и неуютный дом… — Начал Аргус.       — Зато теперь ты джентльмен с бизнесом, — заметила Фая, слегка сжав колено мужа, чтобы тот слегка умерил свой пыл.       — Джентльмен, который сидит в деревенском доме, пьёт самодельную наливку и слушает, как бык рассказывает о том, как валит деревья. — Рассмеялся Аэко. — Как думаешь, что бы сказал отец?       — Думаю, он бы умер от апоплексического удара на месте, — серьёзно сказала Фая.       Все рассмеялись, включая Селену, которая до этого молча сидела, завернувшись в плед.       Потом смех стих и воцарилась теплая тишина, нарушаемая только треском поленьев в печке.       — Знаешь, Фая, — сказал Аэко, глядя в огонь, — я завидую тебе.       Она удивлённо подняла брови:       — Чему? У тебя же есть всё: деньги, успех, свобода.       — Да, есть, но нет того, что есть у тебя. Этого… этого чувства, что ты именно там, где должен быть; что каждый предмет в этом доме имеет значение; что каждый день имеет ценность, а не просто является шагом к следующей сделке. — Он задумался. — Когда я вошёл сегодня и увидел тебя стоящую здесь с половником в руках; увидел твоего мужа, твоего сына; почувствовал запах этого дома — тыквы и дерева. Я понял, что ты построила не просто дом, Фая. Ты построила целый мир. Такой, какой ты всегда хотела, но никогда не могла иметь там, с родителями.       Слезы снова выступили на глазах Фаи.       — Ты действительно так думаешь?       — Да, думаю. И мне жаль, что мне потребовалось четыре года, чтобы понять это.       Аргус обнял Фаю за плечи и притянул к себе.       — Она сильная, — сказал он, глядя на Аэко, — сильнее, чем кажется. Она пережила многое, чтобы построить эту жизнь.       — Я знаю, — кивнул Аэко, — и я восхищаюсь ей за это.       Селена вдруг заговорила:       — Вы хорошая пара. Видно, что вы любите друг друга.       Фая посмотрела на неё:       — А вы с Аэко? Вы тоже любите друг друга?       Селена кивнула:       — Да. Хотя сначала я не верила, что это возможно. Что кто-то может полюбить такую, как я. Змею из трущоб, бывшую стриптизёршу. — Она прикусила губу.       — Не говори так о себе. — Мягко сказал Аэко, взяв её руку.       — Это правда, но теперь это просто часть моей истории, а не определение того, кто я. — Селена сжала руку Аэко в своей.       Фая посмотрела на эту странную пару: изысканного городского лиса и серебряную змею из низов. Они во многом похожи на неё и Аргуса: двое против всего мира; двое, которые выбрали друг друга вопреки всему.       — Вы останетесь на ночь? — спросила она, взглянув на часы.       Аэко посмотрел на Селену, та кивнула.       — Если вы не против. — Он аккуратно поцеловал ладонь Селены.       — Конечно, не против! Просто… у нас только одна комната — детская Мико. Мы можем постелить там матрасы и сделать временную постель.       — Это будет прекрасно, — сказал Аэко, — лучше, чем пятизвёздочный отель.       Пока Аргус носил матрасы и постельное белье из кладовки, Фая показывала Аэко дом.       — Вот кухня, хотя ты уже видел. Печь, мы топим дровами, которые Аргус сам заготавливает. Холодильника нет, но есть погреб, где храним продукты.       — А летом? Не жарко? — Аэко очень удивился отсутствию холодильника.       — Жарко, но мы справляемся. Оставляем окна открытыми, спим под тонкими простынями.       Она провела его к маленькой спальне, где стояла их большая кровать:       — Это наша комната.       Аэко заметил несколько связанных детских вещичек, лежащих на комоде:       — Это ты связала?       Фая кивнула:       — Да, получается все ещё не очень, но практика помогает.       Потом они зашли в комнату Мико: маленькая кроватка, стол для рисования, сундук с игрушками и стены, украшенные детскими рисунками.       — Он талантливый художник, — улыбнулась Фая, показывая на абстрактные рисунки, которые для непосвящённого выглядели, как набор цветных пятен, но для матери были шедеврами.       Аэко стоял посреди комнаты, дышал воздухом, пропитанным запахом детства: дерева, красок, молока.       — Здесь… хорошо. — Кратко ответил Аэко, улыбаясь.       Вернувшись в главную комнату, они увидели, что Аргус уже соорудил из двух матрасов уютное «гнёздышко» перед печкой; положил подушки и одеяла.       — Селена, попросила постелить у печи, чтобы было теплее, — Аргус потер руки друг об друга.       Селена тем временем рассматривала книги на полке: немного потрёпанные тома классиков, сборники сказок, несколько книг по садоводству и плотницкому делу.       — У вас хорошая библиотека, — заметила она.       — В основном то, что удалось собрать по дешёвке или получить в дар от соседей, — сказала Фая, — но мы читаем каждый вечер. Особенно Мико любит сказки.       Позже, когда все уже готовились ко сну, Аэко подошёл к Фае, которая стояла у окна, глядя на тёмный двор, освещённый только луной.       — Спасибо, что приняла нас, — тихо сказал он.       Она повернулась к нему:       — Ты мой брат, Аэко. Несмотря ни на что.       Он кивнул:       — Даже после всего, что было?       — Даже после всего.       Он обнял её крепко:       — Я так по тебе скучал, — шепчет Аэко.       — И я по тебе.       — О! Я почти забыл! Я привёз кое-что для тебя! — внезапно воскликнул Аэко и пошёл к своей сумке. Он достал оттуда аккуратно завёрнутый пакет и протянул сестре.       — Что это? — спросила Фая, принимая пакет.       — Открой.       Фая развернула пакет. Внутри лежала мягкая шаль из тончайшей шерсти цвета осенних листьев: золотисто-оранжевая с проблесками красного.       — Аэко, это красиво! Но…       — Никаких «но»! Это подарок!       Фая прижала шаль к груди, её руки дрожали.       — Спасибо. Большое спасибо.       — И ещё кое-что, — Аэко серьёзно посмотрел на сестру. — Я знаю, что ты отказываешься от денег, но, пожалуйста, возьми это.       Он протянул ей конверт.       — Нет, Аэко, я не могу.       — Это не деньги. Это документы на небольшой участок леса рядом с вашим домом. Я купил его для тебя. Теперь эта земля твоя... вернее, ваша.       Фая уставилась на него:       — Что? Зачем?       — Чтобы никто никогда не мог ничего там построить и нарушить ваш покой. Чтобы у вас всегда был свой лес, где можно гулять, собирать грибы, ягоды. Чтобы Мико и его брат или сестра могли играть там.       По щекам Фаи потекли слёзы.       — Ты… ты это серьёзно?       — Совершенно серьёзно. Это мой подарок тебе. И извинение.       Она взяла конверт, прижала к груди:       — Спасибо, брат. Огромное спасибо.       В этот момент вошёл Аргус:       — Всё готово, можно… — он остановился, увидев слёзы жены. — Что случилось? — Его голос огрубел.       — Ничего плохого, — быстро сказала Фая, вытирая лицо, — просто… счастливые слёзы.       Она показала ему подарки и рассказала про лес.       Аргус посмотрел на Аэко долгим оценивающим взглядом, потом кивнул:       — Спасибо. Это… очень щедро.       — Это меньшее, что я могу сделать после всех этих лет молчания, — сказал Аэко.       Позже, когда все уже легли спать, Фая лежала рядом с Аргусом, прислушиваясь к его ровному дыханию, к тихому посапыванию Мико, спящего между ними, к едва слышным голосам из главной комнаты, где Аэко и Селена тихо о чём-то разговаривали.       Её рука лежала на животе, где под кожей развивалась новая жизнь. И она думала о том, как странно поворачивается жизнь. Как четыре года назад она потеряла брата, а сегодня он вернулся, принеся с собой не только извинения, но и понимание. Как они оба выбрали любовь вопреки всему; как оба построили свои жизни, далёкие от того, что планировали для них родители.       Она повернулась к Аргусу, обняла его крепче.       — Ты спишь? — прошептала она.       — Нет, — ответил он так же тихо.       — Что думаешь о них?       Аргус помолчал:       — Думаю, что твой брат вырос и стал мужчиной. И что его девушка хорошая, хоть и странная.       — Она мне нравится, — улыбается Фая.       Несколько секунд тишины, Аргус гладит живот Фаи.       — Ты рада, что он приехал?       Фая задумалась:       — Да, рада. Хотя сначала было больно увидеть его. Вспомнить всё. Но да, я рада.       Она прижалась к его груди:       — Спасибо, что был терпелив.       — Он твоя семья, Фая. Значит, и моя тоже.       Эти слова заставили её расплакаться снова, но теперь уже совсем по-другому — от счастья, от благодарности.       — Я люблю тебя, — прошептала она.       — И я тебя люблю, моя лиса. Навсегда.       За стеной стихли голоса. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только треском дров в печи и мерным тиканьем часов.       Фая поняла, что её мир, который казался завершённым, сегодня пополнился ещё двумя душами. Что её семья, которую она построила здесь, в этом деревянном доме в деревне, стала немного больше, немного сложнее, немного богаче.       Она закрыла глаза и перед сном успела подумать, что завтра будет новый день, полный открытий, разговоров и, возможно, начала новой главы в истории их семьи, где будут не только они трое, но и брат, которого она потеряла и нашла.       И это было хорошо. Это было правильно.