Глава 4

      Зима наконец-то сдалась, уступив место весне. Снег, ещё неделю назад лежавший пухлым, пушистым одеялом, теперь стремительно таял, обнажая тёмную, напитанную влагой землю. С крыши капала звонкая капель, образуя у фундамента дома хрустальные сосульки, которые с каждым днём становились короче. Воздух пах талой водой, сырой корой деревьев и той особой, едва уловимой свежестью, которая бывает только в марте — предвестником новой жизни.       Внутри деревянного дома пахло иначе. Здесь витал сладковатый, тёплый запах молока, детской присыпки и свежевыстиранных пелёнок, развешанных на верёвке у печки. Этот аромат смешивался с привычными нотами — хвоей, воском, печёным хлебом — и создавал новую, удивительно нежную симфонию запахов дома, в котором только что случилось чудо.       Фая лежала в своей большой кровати, подложив под спину несколько подушек. Она была бледной, уставшей, но в её зелёных глазах светилось такое глубокое, бездонное счастье, что оно, казалось, наполняло собой всю комнату. На её груди, укрытая мягким лоскутным одеяльцем, спала крошечная девочка.       Лисёнок. Их дочка.       Она родилась три дня назад. Роды были долгими, трудными, но, слава всем богам, благополучными. Аргус не отходил от жены ни на шаг, держа её за руку, вытирая пот со лба, шепча ободряющие слова своим низким, бархатным голосом, который почему-то успокаивал лучше любых лекарств. А когда раздался первый, тонкий, недовольный крик, он заплакал. Огромный, могучий бык — и слёзы текли по его смуглым щекам, как весенние ручьи.       Девочку назвали Алисой. Просто, без вычурности. Имя, которое нравилось им обоим. Маленькая Алиса. У неё были крошечные, аккуратные лисьи ушки, торчащие из пуха тёмно-рыжих волосиков. И такой же рыжий, пушистый хвостик, пока ещё короткий, но уже яростно подрагивающий, когда она плакала. Кожа у неё была светлая, почти прозрачная, как у Фаи, но с тёплым, персиковым подтоном. А глаза… Пока они были мутно-голубыми, как у всех новорождённых, но Фая была уверена — они станут зелёными. Как у неё.       Сейчас Алиса спала, посапывая тихо, как котёнок. Её крошечный кулачок был прижат к щеке. Фая не могла насмотреться. Казалось, всё её существо, каждая клеточка была настроена на эту маленькую жизнь. Она слышала каждый её вздох, чувствовала малейшее движение. Любовь, которую она испытывала к Мико, была огромной, всепоглощающей. Но эта… эта была другой. Не сильнее. Иной. Более зрелой, более осознанной. Она знала цену этому чуду. Знала, через какую боль и страх оно приходит. И потому ценила его ещё больше.       Дверь в спальню тихо приоткрылась. В проёме показалась сначала огромная тёмная голова с массивными рогами, а потом и весь Аргус. Он двигался с преувеличенной осторожностью, словно боялся своим весом и силой нарушить хрупкое равновесие этого нового мира.       — Спит? — прошептал он, подходя к кровати.       Фая кивнула, улыбаясь. Аргус опустился на колени рядом с кроватью, положил свою большую голову на край матраса и просто смотрел на дочь. Его лицо, обычно такое суровое и сосредоточенное, сейчас было размягчено до неузнаваемости. В глазах светилось благоговение, нежность и какая-то детская, чистая радость.       — Она идеальна, — так же тихо сказал он. — Совершенно идеальная.       — Да, — согласилась Фая, проводя пальцем по крошечной щёчке. — Наша девочка.       Аргус протянул руку, его огромный, покрытый шрамами и мозолями палец осторожно коснулся крошечной ладошки Алисы. Девочка во сне сжала кулачок, обхватив палец отца. Аргус замер, и Фая увидела, как у него на глазах снова выступили слёзы.       — Посмотри… она держит меня, — прошептал он сдавленным голосом.       В этот момент с другого конца дома донёсся топот маленьких ног и довольный визг. Мико. Он ещё не до конца понимал, что произошло, но чувствовал праздник. Чувствовал, что в доме появилось что-то новое, важное, и что все взрослые почему-то очень счастливы и сосредоточены на этом «новом».       Аргус вытер глаза тыльной стороной ладони, встал.       — Пойду проверю, что там наш сорванец устроил. Ты хочешь чаю?       — С мёдом, пожалуйста, — сказала Фая.       Он кивнул и вышел, ещё раз оглянувшись на них с порога — на жену и дочь, освещённых мягким утренним светом, пробивающимся сквозь занавески. Его взгляд говорил больше, чем любые слова.       Фая осталась одна с дочкой. Она прислушалась к звукам дома: Аргус что-то говорит Мико на кухне, тот что-то отвечает, смеётся. За стеной тикают часы. Где-то капает вода. И этот тихий, ровный звук дыхания Алисы у неё на груди.       Она закрыла глаза, вдыхая этот момент. Этот покой. Это счастье, которое было так тяжело завоевано, но теперь принадлежало им полностью.       Прошло несколько дней. Фая понемногу приходила в себя. Она уже могла вставать, ходить по дому, пусть и медленно, держась за стены и мебель. Аргус превратился в идеальную няню. Он с поразительной ловкостью и нежностью менял пелёнки, пеленал Алису, укачивал её на своих мощных руках. Его огромные ладони, способные одним движением расколоть толстое полено, теперь двигались с ювелирной точностью, застёгивая крошечные кнопочки на детском бодике.       Мико тоже постепенно осваивался с новой ролью старшего брата. Сначала он ревновал, капризничал, требовал внимания. Но Аргус и Фая мудро находили время и для него. И постепенно любопытство пересилило. Он подходил к колыбели, пока ещё простой плетёной корзинке, стоявшей на стуле, и подолгу разглядывал сестрёнку.       — Мама, а почему она такая красная? — спросил он в первый день.       — Она не красная, солнышко, она просто новорождённая. Скоро она станет розовой, как ты.       — А почему она всё время спит? — маленький хвостик Мико вилял из стороны в сторону.       — Потому что расти — это тяжёлая работа. Нужно много спать.       — А у неё хвост, как у тебя! — это открытие привело его в восторг.       — Да, как у мамы.       — А рожки, как у папы, вырастут? — он смотрит на рыжие пушистые уши.       — Нет, не вырастут.       Мико кивал, серьёзно обдумывая эту информацию. Потом он приносил свои игрушки и ставил их рядом с колыбелькой — «чтобы Ляльке не было скучно».       Однажды Фая застала такую сцену: Мико, стоя на цыпочках у колыбели, тихонько напевал какую-то бессвязную песенку собственного сочинения, а Аргус, сидя в кресле с книгой, украдкой наблюдал за ними, и на его лице была такая умиротворённая, полная любви улыбка, что у Фаи сжалось сердце.       Именно в такое утро, солнечное, по-весеннему свежее, когда капель за окном звенела, как хрустальные колокольчики, снаружи раздался новый звук. Не рокот городского автомобиля Аэко, а более основательное, неторопливое урчание трактора. Старого доброго деревенского трактора, знакомого до слёз.       Фая, кормившая Алису у печки, подняла голову. Аргус, чинивший что-то из вещей Мико, отложил отвёртку.       — Папа? — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, счастливая неуверенность.       Они вышли на крыльцо. По просёлочной дороге, аккуратно объезжая лужи, приближался старенький синий трактор с прицепом. За рулём сидел пожилой бык. Огромный, мощный, как и его сын, но время уже оставило на нём свой отпечаток: спина была чуть сгорблена, в чёрных волосах и густых бакенбардах серебрилась седина. Но самое примечательное — его рога. Такие же массивные, изогнутые, как у Аргуса, но… один рог был отломлен примерно на треть. Шрам на месте излома был старым, гладким. Это придавало его лицу одновременно суровый и очень добрый вид.       Рядом с ним, держась за поручень, сидела женщина-корова. Невысокая, полная, с мягкими, добрыми чертами лица и маленькими аккуратными рожками, торчащими из густых седых волос, убранных в простую шишку. На ней было практичное пальто и платок. Она что-то говорила мужу, указывая на дом, и её лицо светилось такой радостью, что Фая почувствовала, как у неё наворачиваются слёзы.       Трактор заглох у калитки. Пожилой бык — Борис — вылез из кабины, потянулся, костяшки хрустнули. Его жена — Галина — уже спрыгнула на землю и почти бежала к дому, раскрыв объятия.       — Дочка! Сынок! — её голос, низкий, тёплый, грудной, прозвучал как самая лучшая музыка.       Фая, забыв про осторожность, сошла со ступенек навстречу. Галина обняла её крепко, осторожно, стараясь не прижать живот, хотя он уже почти вернулся в норму, и принялась осыпать поцелуями.       — Родила, родная! Родила! Здорово! Дай посмотреть на тебя! Худая! Бледная! Аргус, ты что, не кормишь жену?       Аргус только ухмыльнулся, подходя к отцу. Мужчины обнялись крепко, похлопали друг друга по спинам. Разница в росте была невелика — Борис был лишь на пару сантиметров ниже сына.       — Ну что, папа, как дорога? — спросил Аргус.       — Добрались — и главное. Дорога после дождей — жуть. Но для внука… для внучки, прости, — поправил Борис, — грех не приехать.       Тем временем Галина уже заглянула в дом, где у печки в кресле сидел Мико, с интересом наблюдавший за гостями.       — А это кто у нас? — воскликнула она. — Мико! Внучок! Иди к бабушке!       Мико, хотя и стеснялся немного, потянулся к ней. Галина подхватила его, подняла на руки и закружила. Мальчик засмеялся.       — Вырос! Совсем большой! И рожки уже видны! Красавец!       Борис тем временем разгружал прицеп. Оттуда появились мешки, корзины, свёртки.       — Несите, помогайте! — командовала Галина, не выпуская Мико. — Это вам, дочка. Тут и крупы, и мука наша, деревенская, лучше вашей магазинной. И мёд от наших пчёл. И сало своё. И… ой, да много всего! Чтобы ты не думала о готовке, отдыхала!       Они внесли всё в дом. Кухня моментально наполнилась новыми запахами — парного молока, домашней колбасы, свежеиспечённого хлеба.       — А где же наша новорождённая принцесса? — спросила Галина, наконец отпустив Мико и снимая платок. — Видимо, спит. Не мешаем. Я тихонько, одним глазком…       Она на цыпочках прошла в спальню. Фая последовала за ней. Галина остановилась у колыбели, замерла. Её доброе морщинистое лицо озарилось таким светом, что стало похоже на солнышко.       — Ох, Господи… — прошептала она, прижимая руки к груди. — Какая красавица… Совсем лисонька… Ушки, хвостик… Аргус, да ты счастливчик!       Она не стала брать ребёнка на руки, боясь разбудить. Простояла так минут пять, просто любуясь. Потом вышла, утирая слёзы уголком платка.       — Спасибо вам, дочка, — сказала она Фае, снова обнимая её. — За сына нашего. За внуков. За то, что осчастливила нашего буйвола.       — Это я вас благодарить должна, мама, — искренне сказала Фая. — Вы приняли меня. Никогда не упрекнули. Всегда поддерживали.       — Да что там! — махнула рукой Галина. — Главное — чтоб любили друг друга. А всё остальное — ерунда. Рога, хвосты… Любовь — вот что важно.       Фая называла их мамой и папой без всяких кавычек и оговорок. Потому что они заслужили это звание. Когда она пятью годами ранее, испуганная, беременная Мико, впервые приехала с Аргусом в их деревню, её встретили не осуждением, а открытыми объятиями. Галина сразу же приняла её как дочь. Борис, хоть и был немногословен, своим отношением показал, что для него она — часть семьи. Они помогли им построить этот дом. Научили Фаю многому из того, что умели сами. И никогда-никогда не давали почувствовать, что она — «другая». Для них она была просто Фаей. Женой их сына. Матерью их внуков.       Теперь Борис возился с Мико на кухне, показывая ему, как работает старый складной нож. Аргус и Галина накрывали на стол. Фая, чувствуя прилив сил от этой тёплой семейной суеты, доставала лучшую посуду.       И тут снова — звук мотора. Но на этот раз — гладкий, городской. Все замерли, переглянулись.       — Неужели… — начала Фая.       Из-за поворота показался знакомый серебристый автомобиль. Он подъехал к дому, остановился рядом с трактором, создавая сюрреалистичную картину: старый синий труженик-трактор и блестящее дорогое чудо техники.       Из машины выскочил Аэко. Он был, как всегда, яркий, возбуждённый, полный энергии. На нём была дорогая, но на этот раз более практичная одежда: джинсы, свитер, куртка. Его длинные рыжие волосы были собраны в хвост. За ним более плавно вышла Селена. На ней было длинное серебряное платье и лёгкая накидка. Она выглядела немного сонной, но улыбалась.       — Фая! Аргус! — закричал Аэко, ещё не дойдя до крыльца. — Мы приехали! Поздравляем! Где она? Где моя племянница?       Он ворвался в дом, обнял Фаю, потом Аргуса, потом, заметив Бориса и Галину, вежливо, но быстро поздоровался.       — Борис Игнатьевич, Галина Степановна, здравствуйте! Простите, что врываюсь как ураган, я просто… не могу сдержаться!       — Здравствуй, Аэко, — улыбнулась Галина. — Рады тебя видеть. И тебя, Селена, заходи, родная.       Селена вошла, её янтарные глаза мягко светились. Она обняла Фаю, потом Галину.       — Поздравляю, Фая. Как ты себя чувствуешь? — нежно спросила Селена, сжимая руки Фаи.       — Спасибо, лучше с каждым днём, — ответила Фая.       Аэко тем временем уже заглядывал во все комнаты.       — Где она? А, спит! О, боже, она крошечная! И рыжая! Совсем как ты, Фая! Смотри, Селена, у неё ушки!       Селена подошла, посмотрела. На её обычно бесстрастном лице появилось умилённое выражение.       — Очень милая, — тихо сказала она.       Аэко вытащил из кармана телефон.       — Можно? Я просто… одно фото? Для памяти?       Фая кивнула, улыбаясь. Аэко сделал несколько снимков, потом, довольный, вышел обратно в главную комнату.       — Так! — сказал он, потирая руки. — Теперь по делу. Я привёз подарок.       — Аэко, ты уже дарил нам лес, — начала Фая. — Этого более чем…       — Лес — это лес, а это — подарок на рождение ребёнка! — перебил он. — И не вздумай отказываться! Это не деньги, это… необходимость!       Он выбежал на улицу, открыл багажник своей машины. Оттуда он с помощью Аргуса вытащил огромную коробку. В ней был большой современный двухкамерный холодильник. Белый, блестящий, с сенсорной панелью.       — Аэко! — ахнула Фая. — Это же… это слишком! У нас есть ледник в погребе, мы справляемся!       — Ледник в погребе — это в девятнадцатый век! — парировал Аэко, помогая Аргусу внести коробку в дом. — Теперь у тебя двое детей! Нужно хранить молоко, смеси, пюре… Да всё что угодно! Это must have, Фая! Must have!       Галина и Борис наблюдали за этой сценой с улыбками. Они уже привыкли к экстравагантности брата Фаи.       — Парень не скупится, — заметил Борис, хитро подмигивая сыну. — Хорошо, когда родня помогает.       — Он не «помогает», папа, он устраивает технологическую революцию в нашем доме, — вздохнул Аргус, ставя тяжёлую коробку в углу.       Аэко, не теряя темпа, снова нырнул в машину и вытащил ещё одну, меньшую, но не менее изящную коробку. Он протянул её Селене.       — Дорогая, твоя очередь.       Селена взяла коробку, подошла к Фае.       — Это от нас обоих, но в большей степени — от меня. Я выбирала.       Фая открыла коробку. Внутри, аккуратно упакованные, лежали два предмета. Первый — современный, элегантный молокоотсос последней модели, с кучей насадок и режимов. Второй… Фая даже ахнула. Это была детская кроватка. Но не простая. Она была сделана из тёплого дерева, но оснащена самым современным оборудованием: креплениями для присоединения к родительской кровати, встроенным механизмом укачивания с несколькими режимами, ночником-проектором звёздного неба, датчиком дыхания и движения ребёнка…       — Селена… это же… это космический корабль какой-то, а не кроватка, — прошептала Фая, поражённая.       — Я читала отзывы, — тихо сказала Селена. — Эта модель считается одной из лучших для спокойного сна ребёнка и родителей. Механизм укачивания имитирует движение в утробе. И она крепится к вашей кровати, так что ты сможешь быть рядом, не укладывая её к себе, если боишься во сне придавить.       Фая посмотрела на неё со слезами на глазах. Это был не просто дорогой подарок. Это был продуманный, заботливый подарок. Селена действительно вникла, изучила, выбрала то, что может облегчить жизнь молодой матери.       — Спасибо… Огромное спасибо, — смогла выговорить Фая.       — Пустяки, — Селена отвернулась, слегка смущённая, но довольная. — Главное, чтобы вам было удобно.       Аэко тем временем осматривался.       — Слушай, а коляска у тебя есть? — спросил он. — Для прогулок?       Фая, ещё не оправившись от предыдущих подарков, кивнула.       — Соседи обещали дать свою старую. Их младший уже подрос, коляска почти новая, стоит без дела. Они завтра привезут.       Глаза Аэко загорелись каким-то фанатичным блеском.       — Соседская? Б/у? Нет, нет, нет, это не годится! У тебя должна быть своя! Новая! Безопасная! С амортизацией, с защитой от солнца, дождя, с функцией люльки и прогулочного блока! Я сейчас…       Он уже доставал телефон.       — Аэко, нет! — почти вскрикнула Фая. — Хватит! У нас всё есть! Мы прекрасно справляемся! Коляска — это вообще последнее, о чём нужно беспокоиться!       — Но…       — Никаких «но»! — Фая встала, подошла к брату, взяла его за руки. — Дорогой, ты уже подарил нам невероятно много. Холодильник, который, признаю, будет очень кстати. Эту чудесную кроватку. Остановись. Пожалуйста. Прибереги этот… этот свой пыл для покупки гаджетов для вашего собственного ребёнка. Когда он у вас появится.       Она сказала это мягко, с улыбкой. Но эффект оказался неожиданным. Аэко замер. Его возбуждённое, сияющее лицо вдруг померкло. Его рыжий хвост, который до этого весело подрагивал, медленно опустился и почти волочился по полу. Он отвёл взгляд.       Селена тоже потупилась. В комнате повисло неловкое молчание.       Галина, чувствуя напряжение, мягко спросила:       — А вы, детки, когда сами-то планируете? Свадьбу сыграть, ребёночка завести? Вы хорошая пара.       Аэко вздохнул, поднял глаза. Улыбка на его лице была натянутой, печальной.       — Со свадьбой… мы ещё не думали. Вроде как и так всё хорошо. А что касается детей… — он посмотрел на Селену, та медленно покачала головой. — У нас… возможны проблемы. Виды слишком разные. Лисы и змеи… биологически не очень совместимы. Шансы зачать — минимальны. А даже если… беременность для змеи, вынашивающей гибрида, может быть опасной.       Он говорил тихо, без обычного пафоса. В его голосе звучала горечь и смирение.       Фая почувствовала, как у неё сжалось сердце. Она вспомнила, как сама когда-то боялась, что её дети — полукровки — будут изгоями. Но природа оказалась мудрее людских предрассудков. Мико был здоровым, красивым мальчиком. Алиса — прекрасной девочкой. Но у Аэко и Селены… действительно, разница была слишком велика.       — Ой, родные мои… — прошептала Галина, подходя к Селене, обнимая её за плечи. — Не печальтесь раньше времени. Медицина сейчас на всё способна! Да и чудо всегда может случиться. Главное — любить друг друга. А дети… они приходят, когда им положено. Или не приходят. Но от этого любовь не становится меньше.       Селена кивнула, слабо улыбаясь.       — Спасибо, Галина Степановна. Мы… мы смирились с этим. Мы есть друг у друга… И теперь есть племянник и племянница, которых мы можем баловать. — Она посмотрела на Аэко, и её взгляд был полон такой нежности, что Фая поняла — они и правда счастливы просто быть вместе.       Аэко, встретив её взгляд, словно стряхнул с себя грусть. Его хвост снова приподнялся.       — Да! Именно! Поэтому я имею полное право баловать своих племянников! И точка! Коляску я всё-таки закажу! Самую лучшую! И это не обсуждается! — он достал телефон и быстро начал что-то печатать.       На этот раз Фая не стала спорить. Она просто покачала головой, улыбаясь.       — Ладно, сумасшедший. Делай что хочешь.       — Вот и умница!       Тем временем из спальни донёсся тихий, недовольный писк. Потом ещё один, громче. Алиса проснулась.       — О, наша принцесса требует внимания! — воскликнула Галина. — Аргус, иди, возьми дочку, покажи гостям!       Аргус, который до этого молча наблюдал за всей этой суетой, улыбнулся и направился в спальню. Через минуту он вернулся, держа на руках Алису. Она была недовольна, морщила личико, готовясь заплакать.       — Вот она, — сказал Аргус, и его голос стал невероятно мягким. — Познакомьтесь. Алиса.       Все столпились вокруг. Галина ахала, Борис смотрел с серьёзным, одобрительным видом. Аэко снова достал телефон. Селена смотрела с тихим восхищением.       — Она похожа на тебя, Фая, — сказала Селена. — Форма ушей…       — А нос — мой, — с гордостью заметил Аргус.       — Это не то, чем нужно гордиться, сынок… — Борис похлопал сына по плечу. — Твой нос… великоват.       Фая хихикнула, видя, как муж надулся.       Алиса, почувствовав скопление людей, раскрыла глаза. Мутно-голубые глаза уставились в потолок. Потом она зевнула крошечным, смешным зевком, показав беззубый ротик.       — О, Боже, она совершенна! — прошептал Аэко, делая ещё один снимок. — Селена, смотри!       Селена осторожно протянула палец, коснулась крошечной ручки. Алиса сжала её.       — Сильная, — заметила Селена. — Будет характер.       — Хочешь подержать? — неожиданно предложил Аргус.       Селена вздрогнула, отступила на шаг.       — Я… я не умею. Я никогда не держала таких маленьких…       — Ничего сложного, — улыбнулся Аргус. — Вот, поддерживай головку. Так…       Он осторожно передал свёрток Селене. Та приняла его с такой серьёзной, сосредоточенной осторожностью, будто держала не ребёнка, а хрустальную вазу. Она замерла, глядя на маленькое личико. Её янтарные глаза были широко раскрыты.       — Она… тёплая, — прошептала она.       — Конечно тёплая, — засмеялась Галина. — Живая же!       Селена простояла так минуту, две. Потом осторожно, будто боясь сломать, передала Алису обратно Аргусу.       — Спасибо, — тихо сказала она. — Это… невероятное ощущение.       Тем временем Фая посмотрела на надутое лицо дочери — пора кормить.       — Давайте-ка я её покормлю, а то сейчас ор начнёт, — сказала она с улыбкой.       Она устроилась в своём кресле у печки, прикрылась лёгким пледом для скромности и приложила Алису к груди. Девочка сразу же успокоилась, принявшись сосать с серьёзным, деловым видом.       В комнате воцарилась тихая, умиротворённая атмосфера. Галина и Борис сели за стол, Мико забрался к деду на колени и с интересом трогал его могучие рога.       — Деда, а у тебя рог сломан. Почему? — спросил он.       — Сломан, внучек, — кивнул Борис. — Молодым был, на стройке балка упала. Чуть голову не проломило. Но рог принял удар. Лучше рог, чем череп.       — А у меня такие вырастут?       — Вырастут, обязательно. Только береги их. Рога — это гордость быка.       — А у Ляльки будут рога?       — Не думаю, внучок, тут что-то одно: либо ушки, как у мамы, либо рога, как у папы.       Селена тем временем наблюдала за тем, как Фая кормит ребёнка. В её глазах было не только восхищение, но и глубокая, тихая грусть.       — Это так… естественно, — сказала она наконец. — У змей всё иначе. Мы откладываем яйца. И не выкармливаем молоком. У нас его нет. Мы… мы всех детей… После вылупления они уже самостоятельные. Нет этого… этого периода полной зависимости. Нет этой связи через кормление.       Фая посмотрела на неё с сочувствием.       — Но у вас есть другая связь. Своя. Не менее сильная.       — Возможно, — согласилась Селена. — Но иногда мне кажется, что мы что-то упускаем. Вот это… чудо создания жизни внутри себя. Вынашивание. Роды. Грудное вскармливание… Это так… по-настоящему.       — У каждого своё «по-настоящему», — мягко сказала Галина. — И рожать, и яйца откладывать — одинаково сложно и ответственно. И любовь к детям — одинаковая. Не в способе дело, Селенушка. В сердце.       Селена улыбнулась, кивнув.       Разговор тек неспешно, тепло. Говорили о детях, о погоде, о планах на огород, Борис давал советы, что лучше посадить в этом году, Галина изредка давала ему затрещину, так, для профилактики. Аэко, успокоившись, рассказывал о своих делах, о новом контракте на поставку серебряной нити для тканей. Аргус слушал, иногда задавая вопросы. Мико заснул на коленях у деда.       Алиса, наевшись, снова уснула у груди матери. Фая осторожно переложила её в новую «космическую» кроватку, которую Аргус уже успел собрать. Девочка, почувствовав лёгкое укачивание, зевнула и окончательно уснула.       — Ну что, — сказала Галина, вставая. — Пора нам, старикам, и обед готовить, а то гости голодные останутся. Фая, ты не вставай, отдыхай. Мы всё сами.       — Мама, да я могу помочь…       — Сиди! Приказано отдыхать! Аргус, Аэко — вы мне поможете. Селена, будь хозяйкой, чай разливай.       Все засуетились. Кухня наполнилась звуками готовки, смехом, звоном посуды. Фая осталась сидеть в кресле, наблюдая за этой картиной. Её сердце было переполнено.       Вот они — её семья. Не та, что отвергла её. А та, что приняла. Аргус — её скала, её любовь. Мико и Алиса — её солнце и луна. Борис и Галина — её опора, её настоящие родители. Аэко и Селена — её кровь и её друзья, такие же изгои, такие же нашедшие своё счастье вопреки всему.       Она смотрела, как Аргус, такой огромный и сильный, аккуратно режет хлеб, слушая, как Аэко что-то горячо ему рассказывает. Как Галина командует на кухне, а Борис, улыбаясь, выполняет её указания. Как Селена, плавно двигаясь, расставляет чашки, а Мико крутится под ногами, пытаясь помочь всем сразу.       Это был не идеальный мир. В нём были свои трудности, свои печали, свои «но». У Аэко и Селены, возможно, никогда не будет своих детей. У неё с Аргусом никогда не будет поддержки её кровных родителей. Но в этом мире было что-то гораздо более важное. Была любовь. Было принятие. Была та самая «тихая радость в семейном кругу», над которой так цинично смеялся Лорик.       И эта радость была настоящей. Осязаемой. Как запах готовящегося обеда. Как тёплое весеннее солнце в окне. Как тихое посапывание её дочери в колыбели.       Галина, поймав её взгляд, подмигнула ей.       — Всё хорошо, дочка, — сказала она, словно прочитав её мысли. — Всё как надо.       Фая кивнула, улыбаясь сквозь слёзы счастья.       — Да, мама. Всё как надо.       И когда они все — большая, разношёрстная, но такая родная семья — сели за большой дубовый стол, накрытый простой, но от души приготовленной едой, Фая почувствовала, что это — самое большое богатство. Богатство, которое нельзя купить ни за какие деньги. Богатство, которое строится годами, слезами, трудом и безграничной любовью.       Фая смотрела на стол, который много лет назад сделал Аргус. Он получился большим, и она никогда не думала, что её маленькая семья разрастётся настолько, чтобы полностью заполнить почти всё пустое пространство.       За окном, над их милым деревянным домом, небольшим огородом, милым садом и аккуратной территорией, весеннее солнце светило ярче, обещая долгожданное тепло, новую жизнь и бесконечное счастье для тех, кто сумел его построить своими руками. И своими сердцами.