Глава 3

      Зима вступила в свои права, но ещё не набрала полную силу. За окном их деревянного дома лежал тонкий, хрустящий слой первого снега, похожий на сахарную пудру, аккуратно посыпанную на тёмную землю, оголённые ветви деревьев и соломенную крышу сарая. Воздух был прозрачным, морозным и тихим, словно мир затаил дыхание в ожидании чего-то важного.       Внутри дома пахло хвоей, корицей и печёными яблоками. Фая сидела в своём любимом кресле у печки, ноги, обутые в толстые вязаные носки, были подняты на небольшую скамеечку. Её руки лежали на животе — огромном, круглом, тугом шаре, который теперь диктовал свои правила всему её телу. Седьмой месяц. Ещё примерно восемь недель — и на свет появится новая жизнь.       Она водила ладонями по натянутой коже, чувствуя под пальцами твёрдые, уверенные толчки. Малыш сегодня был особенно активен, будто торопился освоить всё доступное пространство перед тем, как покинуть свою тёплую вселенную. Её платье из мягкой шерсти — перешитое из старого платья мамы Аргуса — плотно облегало изгибы, подчёркивая новую, материнскую полноту груди и без того заметный живот.       — Тихо, солнышко, тихо, — шептала она, глядя на то, как под тканью выпячивается то пяточка, то локоток. — Всё хорошо. Мама здесь.       Она чувствовала себя огромной, неповоротливой, но в то же время удивительно… завершённой. Эта беременность была другой. Не такой пугающей, как первая. Тогда всё было новым, неизвестным. Страх, восторг, неуверенность. Сейчас — спокойная, глубокая уверенность. Она знала, что её тело способно на это чудо. Знала, что Аргус будет рядом. Знала, что Мико станет самым заботливым старшим братом.       Дверь скрипнула, и в комнату вошёл сначала живот Фаи, а потом и она, неся в руках поднос с двумя чашками травяного чая.       — Для мамы и для малыша, — улыбнулась она, передавая одну чашку себе в кресло, а вторую… пустому пространству рядом, как будто делилась с тем, кто уже был здесь, но ещё невидим.       Аргус в это время на кухне помогал Мико вырезать из бумаги снежинки. Слышался их сдержанный смех, глухое бормотание отца и звонкий голосок сына: «Папа, смотри, у меня звезда получилась!»       Фая прикрыла глаза, наслаждаясь этим моментом покоя. Всё было идеально. Их маленький мир, их крепость, их счастье.       И тут снаружи раздался звук, разрушивший эту зимнюю идиллию. Не тихое урчание соседского трактора и не скрип полозьев саней. Это был низкий, мощный рокот двигателя, слишком гладкий и городской для их просёлочной дороги. Шины с шипением остановились на гравии перед калиткой.       Сердце Фаи ёкнуло. Она узнала этот звук. Узнала ещё до того, как выглянула в окно и увидела тот же серебристый автомобиль, что приезжал осенью.       — Аэко? — прошептала она.       Но на этот раз что-то было не так. Машина остановилась резко. Из неё быстро вышли два силуэта. Аэко и Селена. Но в их движениях не было той осторожной нерешительности, что была в прошлый раз. Была… лихорадочная энергия. Аэко что-то горячо говорил Селене, размахивая руками. Его лицо даже издалека казалось возбуждённым, а не виноватым.       Аргус вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. Его взгляд встретился с взглядом Фаи. В его карих глазах читалась та же настороженность.       — Опять? — только и спросил он.       Прежде чем они успели что-то обсудить, дверь распахнулась. Ворвалась струя ледяного воздуха и вместе с ней — Аэко. На нём было дорогое зимнее пальто, но оно было расстёгнуто, словно он не чувствовал холода. Его лицо горело. Глаза сияли нездоровым блеском.       — Фая! Аргус! Вы не поверите! — выпалил он, даже не поздоровавшись.       За ним, более сдержанно, вошла Селена. Она была бледнее обычного, её серебряные волосы были слегка растрёпаны. В её янтарных глазах Фая прочитала тревогу и… предостережение.       — Аэко, что случилось? — спросила Фая, пытаясь подняться с кресла. Это удалось ей не с первого раза. Аргус мгновенно оказался рядом, помог ей встать. — Ты выглядишь… взволнованным.       — Взволнованным? Я более чем взволнован! Я… я получил письмо! От отца! — Аэко вытащил из внутреннего кармана пальто конверт из плотной, дорогой бумаги с тиснёным гербом их рода. — Читай!       Он протянул конверт Фае. Та взяла его с неохотой, словно это была не бумага, а раскалённый уголь. Герб — стилизованная голова лиса в венке из дубовых листьев — вызывал у неё давно забытое, но всё ещё живое чувство тошноты.       — Что там? — спросил Аргус, его голос был ровным, но рука, лежавшая на пояснице Фаи, слегка напряглась.       Фая вскрыла конверт длинным ногтем. Внутри лежал лист той же бумаги, исписанный чётким, безличным почерком отцовского секретаря. Но внизу — живая, чуть дрожащая подпись самого отца. Она пробежала глазами по строчкам. Потом ещё раз, медленнее, не веря написанному.       — Он… Отец празднует пятидесятилетие. Юбилей, — тихо сказала она. — Большой приём. В особняке.       — И? — нетерпеливо подскакивал Аэко. — Дальше! Читай дальше!       Фая перевела взгляд на следующий абзац. Губы её задрожали.       — Он… он просит нас приехать. Тебя… и меня. Детей, чтобы разделить с отцом этот радостный день.       Она подняла глаза на брата. В его зелёных глазах, так похожих на её собственные, плясали искры надежды, торжества, наивной веры.       — Понимаешь? — воскликнул Аэко. — Они одумались! Четыре года, Фая! Четыре года они упрямились, но теперь… теперь они видят, что были неправы! Они хотят нас назад! Хотят примириться!       Фая молчала. Она снова посмотрела на письмо. Слова были правильными. Вежливыми. Даже тёплыми. Но что-то… что-то было не так. В них не было души. Не было того раскаяния, которого следовало бы ожидать после четырёх лет молчания и отвержения.       — Аэко… — начала она осторожно. — Ты уверен? Может, это просто формальность? Для вида? Чтобы на юбилее были все дети?       — Нет! — Аэко почти кричал. — Посмотри! Он пишет «дорогие дети»! Он не писал так со дня твоего ухода! И… и смотри! — он выхватил у неё из рук письмо, ткнул пальцем в последний абзац. — «Будем рады видеть также ваших спутников жизни». Видишь? «Спутников жизни»! Это же про Аргуса и Селену! Он признаёт их! Приглашает!       Селена тихо кашлянула. Все взгляды обратились к ней.       — Аэко… — её сипловатый голос звучал удивительно мягко. — Может, не стоит торопиться с выводами? Твой отец… он не из тех, кто легко меняет мнение.       — Но он меняет! — настаивал Аэко. — Он стареет, Селена. Пятьдесят лет — это рубеж. Люди оглядываются на свою жизнь, пересматривают ценности… Он понял, что семья важнее предрассудков!       Аргус молча наблюдал за этой сценой. Его лицо было каменной маской, но Фая, знавшая каждую его морщинку, видела: он не верит. Ни единому слову.       — Фая, мы должны поехать, — умоляюще сказал Аэко, беря сестру за руки. Его пальцы были ледяными. — Мы должны дать им шанс. Шанс всё исправить. Это наша семья. Наши родители. Разве ты не скучала по ним хоть немного?       И вот это было ударом ниже пояса. Потому что — да. Она скучала. Не по тем холодным, надменным людям, какими они стали. А по тем, какими они были когда-то, очень давно: по отцу, который качал её на коленях и рассказывал сказки о хитром лисе; по матери, которая учила её вышивать и пахла тогда не дорогими духами, а лавандой из собственного сада. Она скучала по дому своего детства, не по особняку-музею, а по тому тёплому, пусть и строгому месту, где она росла.       Слёзы выступили у неё на глазах. Она отвела взгляд.       — Фая… — тихо сказал Аргус. — Решать тебе. Если ты хочешь поехать… я буду с тобой. И Мико тоже.       Она посмотрела на него, на его верное, сильное лицо. На его глаза, в которых не было ни капли осуждения, только поддержка. Потом на Аэко, который смотрел на неё с такой надеждой, что было больно видеть. И на свой живот, где билось ещё одно маленькое сердце, ещё одна жизнь, которая имела право знать своих бабушку и дедушку… если те действительно изменились.       Она глубоко вздохнула. В воздухе пахло хвоей и страхом.       — Хорошо, — тихо сказала она. — Поедем.       Аэко издал победный крик, обнял её, потом бросился обнимать Аргуса, который от неожиданности лишь хмыкнул. Селена лишь печально улыбнулась.       — Я привёз подарки! — заявил Аэко, выбегая обратно в холод. — Для всех! Чтобы вы выглядели… соответственно!       Он вернулся с несколькими дорогими коробками. В одной лежало платье для Фаи — из тёмно-зелёного бархата, свободного кроя, но элегантного, с высоким поясом под грудью, который должен был красиво подчеркнуть её беременность, а не скрывать её. Это было красиво. Дорого. Совершенно не в её стиле.       — Аэко, я не могу это надеть…       — Можешь! Должна! Ты должна выглядеть как принцесса, которая возвращается домой!       Для Аргуса он привёз классический тёмно-серый костюм. Аргус взял пиджак, попробовал примерить на одно плечо. Ткань едва сходилась на его мощной спине.       — Мне в этом будет… тесно, — только и сказал он.       — Ничего, портной подгонит! — махнул рукой Аэко.       Для Мико был маленький костюмчик-тройка и крошечный галстук-бабочка. Мальчик, рассматривавший подарок, скривился.       — Я хочу свою рубашку, — заявил он. — Эта давит.       Фая смотрела на эту суету, на эти дорогие, чужеродные ткани, и чувствовала, как внутри всё сжимается в холодный, тяжёлый ком. Это было ошибкой. Она знала. Чувствовала каждой клеточкой своего уставшего тела. Но она уже дала слово. И ещё где-то глубоко, под слоями обиды и боли, теплилась та самая детская надежда. А вдруг? Вдруг правда?       Дорога в город заняла несколько часов. Фая сидела на заднем сиденье машины Аэко, подложив под спину подушку, которую предусмотрительно взял Аргус. Мико дремал у неё на коленях. Аргус, согнувшись в три погибели на переднем пассажирском сиденье, молча смотрел в окно.       Селена вела машину удивительно плавно и аккуратно.       Чем ближе они подъезжали к городу, к тем районам, где когда-то жила Фая, тем сильнее сжималось её сердце. Знакомые улицы, но такие чужие теперь. Высоченные железные ворота, за которыми угадывались силуэты особняков. И наконец — их собственные ворота. Чёрное железо, позолоченные детали, тот самый герб.       — Родовое гнездо, — с горькой усмешкой прошептала Фая.       Сторож, новый, незнакомый, с холодным, оценивающим взглядом, пропустил машину. Длинная подъездная аллея, обсаженная голыми, аккуратно подстриженными липами. И наконец — дом. Вернее, особняк. Огромный, холодный, из светло-серого камня, с бесчисленными окнами, колоннами и лепниной. Он не выглядел домом. Он выглядел музеем. Или мавзолеем.       Машина остановилась у парадного входа. Аэко выпрыгнул первым, полный энтузиазма. Селена вышла медленнее. Аргус открыл заднюю дверь, помог Фае выбраться — это было целым испытанием с её животом. Потом взял на руки спящего Мико.       Фая ступила на знакомую гранитную плитку парадной лестницы. Под ногами хрустел привезённый, искусственно посыпанный снег. Она подняла голову, глядя на массивную дубовую дверь с бронзовой ручкой в форме лисьей головы. Четыре года назад она вышла из этой двери с одним маленьким чемоданом и разбитым сердцем. А сейчас возвращалась с мужем-быком, сыном-телёнком и ещё одним ребёнком в животе.       — Ну? — Аэко сиял. — Пошли?       Он толкнул дверь. Она открылась бесшумно, на хорошо смазанных петлях.       Внутри пахло дорогой плиткой, хлоркой, зимними цветами из оранжереи и… холодом. Таким же, как снаружи, несмотря на очевидное тепло от невидимых глазу систем отопления.       Вестибюль был огромен, с мраморным полом, хрустальной люстрой размером с их деревенскую кухню и широкой лестницей, ведущей на второй этаж. Всё блестело, сверкало, но было абсолютно безжизненно.       Их встретила горничная в строгом чёрно-белом платье и фартуке. Её взгляд, быстрый и профессиональный, скользнул по Аэко, задержался на Селене с едва заметным презрением, затем перешёл на Фаю, её живот, на Аргуса, его рога, на Мико в его объятиях. Ни одна мышца на её лице не дрогнула, но в воздухе повисло немое осуждение.       — Господин Аэко, госпожа Фая, — она сделала безупречный, механический поклон. — Вас ожидают в голубой гостиной.       Они пошли за ней по бесконечным коридорам. Фая чувствовала, как на них смотрят. Другие слуги, замершие у стен, как статуи. Их взгляды, полные любопытства и отвращения, буквально прилипали к спине Аргуса, к её животу, к чешуе Селены.       Мико проснулся от непривычной тишины и блеска. Он уткнулся лицом в шею отца.       — Папа, я хочу домой, — прошептал он.       — Скоро, сынок, скоро, — так же тихо ответил Аргус, но его рука, державшая ребёнка, сжалась чуть крепче.       Голубая гостиная. Стены, обтянутые шёлком цвета морозного неба, золочёная мебель в стиле ампир, камин, в котором весело пылали огромные брёвна, но который, казалось, не давал никакого тепла. И в креслах у камина — двое людей.       Их родители.       Отец. Лис с седеющими висками, в безупречном тёмном костюме. Его лицо, когда-то доброе, теперь было маской надменной сдержанности. Мать. Лиса в элегантном платье цвета слоновой кости, с идеальной причёской и бесстрастным, как у фарфоровой куклы, выражением лица.       Они не встали. Не бросились навстречу. Они лишь повернули головы, когда вошла процессия.       — Аэко, Фая, — сказал отец. Его голос был ровным, без эмоций. — Вы приехали.       — Папа, мама! — Аэко, не замечая ледяного приёма, шагнул вперёд. — Смотрите! Мы все здесь!       Мать медленно подняла лорнет и направила его сначала на Аэко, потом на Селену. Её тонкие губы слегка поджались.       — И ты привёл… эту, — произнесла она, и в одном слове «эта» уместилось всё презрение мира.       Селена опустила глаза, её длинные серебряные ресницы задрожали.       — Мама, это Селена, моя девушка, — попытался защитить её Аэко, но голос его уже потерял часть уверенности.       Затем лорнет переместился на Фаю. Долгий, изучающий взгляд скользнул по её лицу, по фигуре, задержался на животе. Фая почувствовала, как её кожа под платьем покрывается мурашками. Она хотела прикрыть живот руками, но не сделала этого.       — Беременна, — констатировала мать. Не «ждешь ребёнка», не «скоро снова станешь мамой». Просто «беременна». Как о болезни. — И довольно сильно.       — Седьмой месяц, — тихо сказала Фая, и её собственный голос показался ей писклявым и слабым в этой огромной, холодной комнате.       И наконец, лорнет добрался до Аргуса. Мать смотрела на него долго, будто рассматривала экзотическое, не слишком приятное животное в зоопарке. Её взгляд прошёлся по его могучим рогам, широким плечам, грубым рукам, державшим Мико.       — И это… твой муж, — сказала она Фае, но смотрела при этом на Аргуса. — И… плод вашего союза. — Взгляд переместился на Мико.       Мико, почувствовав на себе этот холодный, колючий взгляд, зарылся лицом в плечо отца ещё сильнее.       Аргус не сказал ни слова. Он просто стоял, огромный и непоколебимый, как скала, и его молчание было красноречивее любых слов. Он встречал взгляд матери Фаи без вызова, но и без страха. Просто смотрел. И в его карих глазах читалось разочарование. Не в себе. В них.       — Ну что ж, — отец откашлялся, нарушая тягостную паузу. — Раз уж вы здесь… Присаживайтесь. Лорик скоро присоединится.       Они сели. Фая на краешек дивана, Аргус рядом, всё ещё держа Мико. Аэко и Селена — на другом диване. Селена сидела, сгорбившись, стараясь сделать себя как можно меньше, невидимой.       Наступило молчание. Слышно было только потрескивание огня в камине и тиканье огромных напольных часов в углу.       — Как… поживаете? — наконец спросил отец, обращаясь в пространство между Фаей и Аэко. — Аэко говорит, что у него дела идут хорошо.       — Да, папа, — оживился Аэко. — Заключил контракт с драконьими кланами на шёлк…       Отец слушал, кивая, но его взгляд был отсутствующим. Он не задавал вопросов. Не интересовался по-настоящему. Это был ритуал. Пустая формальность.       Фая сидела, сжимая руки на коленях. Каждый нерв в её теле кричал, что это ошибка. Что нужно встать и уйти. Сейчас же. Но она смотрела на Аэко, который так старался, так верил в этот мираж примирения. И оставалась. Наивный младший брат.       И тогда дверь открылась.       Вошёл Лорик.       Он изменился за четыре года. Из гадкого подростка превратился в гадкого юношу. Высокий, стройный, с безупречной осанкой. Его рыжие волосы были коротко и модно стрижены, зачёсаны назад. На нём был идеально сидящий костюм, вероятно, дороже, чем весь гардероб Фаи за последние пять лет. Его лицо… его лицо было копией отца, но без намёка на ту теплоту, что Фая помнила с детства. Холодные зелёные глаза, тонкие, насмешливо изогнутые губы.       — А, вот и наша заблудшая овечка вернулась в стадо, — произнёс он, и его голос, бархатный и ядовитый, заполнил комнату. — И не одна. Целый… зверинец привязался.       Он медленно прошёлся взглядом по всем. Улыбка на его лице была вырезана изо льда.       — Здравствуй, Лорик, — тихо сказала Фая.       — Сестрица, — он кивнул ей с преувеличенной учтивостью. — Боже, как ты… располнела.       Его взгляд скользнул по Аргусу.       Аргус не шелохнулся, но Фая почувствовала, как напряглись мышцы его руки, лежавшей рядом с ней на диване.       — А это, надо полагать, твой… супруг? — Лорик подошёл ближе, разглядывая Аргуса с откровенным любопытством, как биолог — редкий экземпляр жука. — Впечатляющие рога. Практично. Можно вешать пальто. А хвост… хвост, я слышал, у быков отгоняет мух. Полезно в деревне, да?       Мико, услышав голос незнакомца, выглянул из-за плеча отца. Его большие карие глаза встретились с холодными зелёными глазами дяди.       — О! А это что за милый… телёнок? — Лорик склонился к Мико. — Здравствуй, малыш. Как тебя зовут?       — Ми… Мико, — прошептал мальчик.       — Мико. Мило. Очень… просто. — Лорик выпрямился. — Ну что ж, сестра, должен признать, ты удивила нас всех. Когда сбежала, мы думали, ты одумаешься через месяц. Максимум — два. Но нет… Ты оказалась упрямее осла. Или, прости, быка.       Каждое его слово было отточенным лезвием, обёрнутым в бархат. Оскорбление, замаскированное под шутку. Пассивная агрессия, доведённая до уровня искусства.       — Лорик, хватит, — тихо сказал Аэко, но без прежней уверенности. — Мы здесь не для этого.       — А для чего, братец? — Лорик повернулся к нему, брови изумлённо взлетели вверх. — Для семейного воссоединения? Ну да, конечно. — Он снова посмотрел на Фаю. — Мы все так рады, что ты нашла своё… счастье. В деревне. С быком. Рожая ему… детей. Это так… трогательно. Пример настоящей, преодолевающей все преграды любви. Практически сказка.       Фая чувствовала, как её тошнит. Не от беременности. От этой атмосферы. От этих взглядов. От этой фальши. Она посмотрела на родителей. Они сидели молча. Мать смотрела на камин, отец — на свои идеально начищенные туфли. Ни слова осуждения в адрес Лорика. Ни одного знака, что его слова выходят за рамки приличий. Они молчаливо одобряли. Позволяли.       — Может, пройдём к столу? — предложил отец, наконец поднимаясь. — Обед подан.       Обед проходил в огромной столовой за столом, который мог бы вместить двадцать человек. Они сидели вшестером на одном конце, и пустующие стулья вокруг лишь усиливали ощущение неловкости и пустоты.       Блюда были изысканными, дорогими, приготовленными лучшим поваром. Но Фая не могла проглотить ни кусочка. Еда стояла комом в горле. Она играла вилкой, делая вид, что ест, и чувствовала, как на неё смотрят. Взгляд матери, оценивающий то, как она держит приборы. Взгляд Лорика, насмешливый. Взгляд отца, пустой.       Мико сидел на специальном высоком стуле, принесённом слугой. Он был непривычно тих, его большие глаза пугливо бегали по незнакомой обстановке, по незнакомым лицам. Он почти не трогал еду.       Аргус сидел прямо, его спина не касалась спинки стула. Он ел медленно, чётко, не обращая внимания на Лорика, который продолжал отпускать «безобидные» комментарии.       — Знаешь, Фая, я всегда восхищался твоей… смелостью, — заговорил Лорик, отпивая вино. — Бросить всё: дом, семью, положение… Ради чего? Ради жизни в какой-то хибаре? Ради того, чтобы самой стирать пелёнки и копаться в огороде? Это требует определённого… склада ума. Или его отсутствия.       — Лорик, прекрати, — сказал Аэко, но его голос звучал скорее как просьба, а не приказ. — Это не смешно.       — Я и не шучу, брат. Я искренне восхищаюсь. Это же какой силой духа нужно обладать, чтобы опуститься так низко и при этом считать себя счастливой? Это почти героизм. Героизм дурочки.       Фая почувствовала, как по щекам у неё катятся слёзы. Она быстро смахнула их, но было поздно. Мать заметила.       — Фая, не стоит драматизировать, — холодно сказала она. — Лорик просто шутит. Ты всегда была слишком чувствительной.       — Да, мама, прости, — прошептала Фая, ненавидя себя за эту слабость, за этот автоматический ответ покорной дочери.       — И потом, — продолжила мать, её голос был ровным, как лезвие бритвы, — нужно же понимать, что твой выбор… шокировал всех. Связать свою жизнь с… с представителем другого вида. И низшего сословия. Это не то, чего мы ожидали от дочери нашего рода.       — Он не «представитель другого вида», мама, — тихо, но твёрдо сказала Фая. — Он мой муж. И он хороший человек.       — «Хороший человек», — передразнил её Лорик. — Который, я уверен, прекрасно пашет землю и метёт хвостом пол в вашей… хибарке. Очаровательно.       Аргус положил нож и вилку. Звук был негромким, но в тишине столовой он прозвучал как выстрел. Все взгляды обратились к нему.       — Мой дом не хибара, — сказал он спокойно, его низкий голос наполнил комнату, заставив задрожать хрусталь в люстре. — Я построил его своими руками. Из дерева, которое сам же и заготовил. В нём тепло, уютно, пахнет хлебом и детским смехом. А это, на мой взгляд, дороже всех мраморных полов и хрустальных люстр на свете.       Наступила шокированная тишина. Лорик замер с бокалом у губ, его надменная улыбка на мгновение сползла с лица. Мать и отец уставились на Аргуса, будто впервые увидели не безмолвную тушу, а человека, способного говорить.       — Как… мило, — наконец выдавила мать. — Поэтично даже. Для… человека твоего круга.       — Мой круг — это моя семья, — не моргнув глазом, ответил Аргус. — И мне в нём хорошо.       Лорик оправился первым. Его улыбка вернулась, стала более ядовитой.       — Ну конечно, конечно! «Что есть богатство? Тихая радость в семейном кругу!» — продекламировал он с пафосом. — Трогательно до слёз. Особенно когда в этом «семейном кругу» нет ни образования, ни культуры, ни будущего для детей. Скажи, а твой… телёнок, — он кивнул на Мико, — он будет в школу ходить? В ту самую деревенскую, где учат считать по коровам и писать палкой на земле?       Фая не выдержала. Она встала. Стул с грохотом отъехал назад.       — Хватит! — её голос, хриплый от слёз и гнева, прозвучал громко и резко. — Хватит, Лорик! Ты не имеешь права!       — Права? — Лорик поднял брови. — Я, милая сестра, имею право на своё мнение. Как и все в этой семье. Разве не ради «свободы выбора» ты сбежала? Или свобода нужна только тебе? — его губы изогнулись в усмешке.       — Это не свобода, это травля! Ты с самого начала только и делаешь, что оскорбляешь! Моего мужа! Моего сына! Мою жизнь!       — Оскорбляю? — Лорик притворно удивился. — Я всего лишь констатирую факты. Ты связалась с быком. Родила от него полукровку. Живёшь в нищете. И тащишь сюда эту… змею, — он кивнул на Селену, которая сидела, уставившись в тарелку, её плечи тряслись. — Разве это не факты? Или ты настолько погрязла в своей иллюзии счастья, что уже не отличаешь правду от вымысла?       Родители молчали. Их лица были каменными. Ни слова в защиту дочери. Ни попытки остановить сына. Они просто наблюдали. И их молчание было страшнее самых громких криков Лорика.       Фая задыхалась. Грудь сжимало, в глазах плыло. Она чувствовала, как что-то ломается внутри. Не физически. Душевно. Та последняя хрупкая ниточка, что ещё связывала её с этим местом, с этими людьми, та самая детская надежда — она лопнула с тихим, жалобным звуком.       — Как ты можешь… — её голос сорвался на шёпот. — Мико… он твой племянник! Он ребёнок!       — Ребёнок, которому ты не можешь дать ничего, кроме любви, — язвительно заметил Лорик. — А любовью, сестра, сыт не будешь. Особенно когда она от быка.       И тогда Фая поняла. Это не было примирением. Это был спектакль. Жестокий, изощрённый спектакль, режиссёром которого был Лорик, а родители — либо соучастниками, либо равнодушными зрителями. Их пригласили не для того, чтобы просить прощения. Их пригласили, чтобы унизить. Чтобы показать им их место. Чтобы Аэко и Фая раз и навсегда поняли, что они — отбросы, позор рода, и что возврата нет.       — Ты… ты мерзкий, — выдохнула она, глядя на брата. — Жалкий, ничтожный человек. Ты так боишься, что кто-то будет счастлив не по твоим правилам, что готов растоптать любое чужое счастье. Ты пуст внутри, Лорик. Пуст и зол.       Лорик засмеялся. Искренне, от души.       — О, браво! Браво, сестрица! Какая страсть! Какая драма! Прямо как в дешёвых романах, которые ты, наверное, теперь читаешь: «Бедная девушка и её благородный бык против злого семейства». Трогательно, — выплюнул Лорик.       — Лорик, замолчи! — крикнул наконец Аэко, вскакивая. Его лицо было багровым от ярости и стыда. — Это был твой план, да? Уговорить отца написать это письмо? Заманить нас сюда? Чтобы устроить это… это издевательство?       Лорик пожал плечами, наслаждаясь моментом.       — Я просто хотел, чтобы все были честны. Чтобы сестра наконец увидела себя со стороны. Со своим… зверинцем. И чтобы ты, братец, перестал строить из себя бунтаря. Вы оба — позор для нашей крови. И хорошо, что вы здесь, чтобы это окончательно понять.       Отец наконец заговорил. Его голос был усталым, но твёрдым.       — Лорик, хватит. Ты зашёл слишком далеко, — но в его словах не было гнева. Была… констатация. Как будто он говорил ребёнку, что тот испачкал одежду.       — Слишком далеко? — Лорик повернулся к отцу. — Они, папа, слишком далеко зашли, когда предали наш род! Фая — связавшись с этим… существом! Аэко — с этой шлюхой из стрип-клуба! Они вытерли ноги о всё, что для нас важно! О традиции! О чистоту крови! О репутацию! И всё ради чего? Ради большого бычьего члена и бездонной змеиной глотки?       — Лорик! — вскрикнула мать, но в её голосе был скорее испуг за нарушение приличий, чем возмущение словами сына.       Фая закрыла сыну уши, её глаза были широко раскрыты от шока. Она не верила, что её младший брат мог так выразиться.       И тут заговорил Аргус. Он не кричал. Он даже не повышал голоса. Но когда он заговорил, все остальные звуки в комнате словно умерли. Его бас, низкий, густой, полный невыразимой силы и печали, заполнил собой всё пространство.       — Довольно.       Одно слово. И Лорик, собиравшийся что-то сказать, замер с открытым ртом.       Аргус медленно поднялся. Его огромная фигура заслонила свет от люстры. Он смотрел не на Лорика. Он смотрел на родителей Фаи.       — Я слушал вас всё это время, — сказал он тихо. — Слушал ваши намёки, ваше молчаливое одобрение, ваши… принципы. И знаете что? Вы жалки. Все вы.       Отец побледнел. Мать ахнула, прикрыв рот рукой.       — Вы строите свою жизнь на чём? На деньгах? На положении? На «чистоте крови», которая, если копнуть, у всех перемешана? Вы так гордитесь своим древним родом. Но что стоит род, который отрекается от собственных детей? Который предпочитает видеть их несчастными, но «соответствующими правилам», чем счастливыми, но «не такими, как надо»?       Он сделал шаг вперёд. Его тень накрыла стол.       — Фая — самая добрая, самая сильная, самая любящая душа, которую я знаю. Она построила дом, где царит тепло. Где ребёнок смеётся. Где пахнет хлебом, который она сама печёт. Она дала мне больше счастья, чем я мог когда-либо мечтать. А вы… вы видите только то, что у меня рога и что я не ношу костюмы за миллионы, — он повернулся к Лорику. — А ты… Ты просто мальчишка, который так боится, что его игрушки окажутся не такими ценными, как он думал, что готов ломать чужие. Ты смеёшься над моим домом? Над моей работой? Я своими руками создаю вещи, которые переживут тебя. А что создашь ты? Папки с документами? Счета в банке? Одиночество в этом холодном, красивом гробу?       Лорик попытался что-то сказать, но не смог выдавить ни звука. Он просто стоял, бледный, сжимая спинку стула.       Аргус снова посмотрел на родителей.       — Вы хотели, чтобы мы приехали? Мы приехали. Вы хотели показать нам наше место? Показали. Теперь послушайте меня. У Фаи больше нет родителей. У Мико и у того, кто родится, нет бабушки и дедушки. Вы умерли для нас сегодня. Не потому, что у меня рога. А потому что у вас нет сердца.       Он обернулся к Фае. Его лицо, такое суровое секунду назад, смягчилось. В его глазах была бесконечная нежность и боль — боль за неё.       — Пойдём, любимая. Нам здесь не рады.       Фая кивнула, не в силах говорить. Слёзы текли по её лицу ручьями, но это были слёзы не боли, а освобождения. Горького, страшного, но освобождения.       Аргус одной рукой взял Мико, который тихо хныкал, испуганный криками и напряжением, другой — взял Фаю за руку. Его ладонь была тёплой, твёрдой, якорем в этом бушующем море ненависти.       Аэко тоже встал. Его лицо было искажено гримасой ярости и стыда. Он посмотрел на родителей, на Лорика.       — Я… я никогда вас больше не увижу, — сказал он, и его голос дрожал. — Вы не моя семья. Вы… монстры. А ты особенно, — он посмотрел на Лорика.       Он взял за руку Селену, которая рыдала беззвучно, крупные слёзы катились по её серебряным щекам.       Лорик, оправившись от шока, вскочил на ноги.       — И слава богу! Убирайтесь! Убирайтесь в свою деревню к своему скоту! И не смейте больше…       Аэко обернулся на пороге. Его красивое, измученное лицо было внезапно спокойным. Он посмотрел на Лорика, на своих родителей. И медленно, чётко поднял руку, показав средний палец.       — Идите к чёрту. Все.       И они вышли. Вышли из этого холодного, блестящего ада. В прихожей горничная с каменным лицом подала им их верхнюю одежду. Ни слова. Ни взгляда.       На улице ударил морозный воздух. Он обжёг лёгкие, но был чистым, свободным от той удушливой атмосферы лжи и ненависти.       Фая, выйдя на ступеньки, остановилась, задыхаясь от рыданий. Вся её огромная, беременная фигура содрогалась. Аргус поставил Мико на ноги, мальчик тут же уцепился за платье матери и обнял Фаю обеими руками. Он прижал её к своей груди, позволяя ей плакать, уткнувшись лицом в его тёплое, надёжное плечо.       — Всё… всё кончено, — рыдала она. — Они… они никогда…       — Я знаю, любимая. Знаю. — Он гладил её по спине, по рыжим волосам. — Прости. Прости, что подверг тебя этому. Я должен был настоять, чтобы мы не поехали.       — Нет… не ты… я сама… я надеялась…       Аэко и Селена стояли рядом. Аэко выглядел разбитым. Вся его самоуверенность, всё его воодушевление испарились, оставив лишь пустоту и стыд.       — Фая… Аргус… Простите меня. Я… я был слепым идиотом. Я так хотел верить… Я не думал, что они способны на такое… что Лорик…       — Он просто показал их истинные лица, — хрипло сказал Аргус, не отпуская Фаю. — Лица, которые они прятали под масками благопристойности. Теперь ты видел. Мы все видели.       Селена подошла к Фае, осторожно коснулась её плеча.       — Поехали домой, — тихо сказала она. — Здесь… здесь слишком холодно. — Она слегка дрожала, её змеиное тело быстро остывало на холоде.       Обратно они ехали в полной тишине. Мико, исчерпав запас слёз, уснул на коленях у Фаи. Она смотрела в тёмное окно, видя не отражение, а те лица: холодные, надменные, жестокие. Мать. Отец. Лорик.       Она положила руку на живот. Ребёнок внутри будто почувствовал её горе, затих. «Прости, малыш, — мысленно прошептала она. — Прости, что подвергла тебя этому. Ты никогда их не узнаешь. И это к лучшему».       Аргус держал её за руку всю дорогу. Его ладонь была её единственной точкой опоры во вселенной, которая только что рухнула.       Было уже глубоко за полночь, когда они наконец добрались до своей деревни, до своей улицы, до своего дома. Окна были тёмными, но, когда Аргус открыл дверь, их накрыло теплом, запахом дерева, сушёных трав и домашнего уюта.       Они вошли. Фая, скинув неудобные туфли, прошла босиком по знакомым, чуть шершавым половицам. Она зажгла керосиновую лампу. Мягкий свет озарил простую, грубоватую, но такую родную мебель, печь, полки с книгами, детские рисунки на стене.       Здесь не было мрамора. Не было хрусталя. Не было холодной, мёртвой красоты. Здесь была жизнь. Настоящая.       Она обернулась. Аргус заносил спящего Мико в их спальню. Аэко и Селена стояли у порога, потерянные, как корабли после шторма.       — Оставайтесь, — тихо сказала Фая. — Оставайтесь на ночь. На сколько угодно.       Аэко кивнул, не в силах говорить. Селена просто обняла её, быстро сжав в своих тонких, холодных руках.       Позже, когда Мико был уже в кровати, а гости устроились на матрасах перед печкой, Фая и Аргус лежали в своей постели. Она прижалась к нему спиной, а он обнимал её, положив свою большую ладонь на её живот.       — Ты прав, — тихо сказала она в темноту. — У меня больше нет родителей. И у наших детей нет бабушки и дедушки.       — У них есть мы, — так же тихо ответил он. — И мы есть друг у друга. И дядя Аэко, который, несмотря на свою глупость, любит тебя. И тётя Селена. И этот дом. И этот сад. И лес, который подарил тебе брат. Этого достаточно. Этого больше, чем достаточно.       Она повернулась к нему, в темноте нашла его лицо руками, прикоснулась к грубым чертам, к тёплым губам.       — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я люблю тебя так сильно, что мне жаль их. Им никогда не узнать этого чувства.       — Спи, моя лиса, — сказал он, целуя её в лоб. — Спи. Мы дома.       И за окном, над их деревянным домом, небольшим огородом, милым садом и аккуратной территорией, которую они называли своим миром, сияли холодные, чистые звёзды. Они светили на настоящий дом. На настоящую семью. На любовь, которая прошла через огонь презрения и вышла из него только сильнее.