Кэтнап

Кот. Шерсть густая, но короткая. Воду не любит. Намокшая шерсть тяжела — Давит на плечи, тянет к земле. Как и душа. Намокшая душа — её не отряхнуть, Её не вылизать за один вечер. Маленький котёнок Был в беде. Черти били — не со зла даже, а от скуки. Издевались — лениво, привычно, мимоходом. А после покинули. Все до единого. Покинули навсегда. Просто ушли. Бросили. Забыли. Никого не осталось, Ради кого зализывать раны. Ни обидчика, ни друга, ни свидетеля. Звери боятся — Шарахаются, обходят стороной. Лес шепчет едва слышно, Равнодушно, без злобы, но и без тепла: — Мне ты безразличен. Если шерсть дорога — Сиди тихо. Не высовывайся. Не напоминай о себе. Одинокий кот, Покрытый шрамами И болью — старой, но ещё тёплой, — Не имеет того, Ради кого Зализывать раны каждый вечер. Снова нужно. Снова незачем. Он лижет лапу — и останавливается. Зачем? Для кого? Но вот, Ещё до рокового дня, Его заметил Бог. Один, всего лишь, раз. Мельком. Краем глаза. Без фанфар. Не бил. Не насмехался. А просто коротко посмотрел. Взгляд — как сухая ладонь на мокрую шерсть. — Жди часа моего. И кот подумал: «Нужно ждать». И начал зализывать раны. Теперь не просто так — а ради. Нужно ждать. Нужно ждать. И раны начали болеть — Остро, горячо, по-новому. Он снова почувствовал себя живым. И раны начали затягиваться — Медленно, неохотно, но всё же. Он снова хотел жить. Не выживать — а жить. И вот, В роковой день, Когда Бог начал Час восстания, Кот рвался и кусал, Как когда-то в детстве, Но когти были больше, Впрочем, как и клыки. Он дорос. Он дождался. И черти боялись, Падали, бежали, Задыхались в собственном визге. Но было одно «но» — Странное, тихое, сонное «но». Кот был не обычный, А силой наделён: Усыплять каждого, Кого его присутствие найдёт. Просто быть рядом — и враг засыпает. Не убивать — но обездвиживать. Не кричать — но уводить в дрёму. Так он помог зверям, Усыпив чертей. Не всех, но и не мало. Тех, кто уснул, — связали. Тех, кто не спал, — прогнали. Но после рокового дня Что-то в душе снова опустело. Месть ушла, битва кончилась, А тишина оказалась громче войны. Тогда кот направился к Богу Просить новой цели. Привычно. По-старому. Как и было всегда. — Нет цели для тебя, Теперь ты сам волен Выбирать — что делать, И — куда идти. Но кот не понял, Не узнал сути: — Как это — «что угодно»? Дайте хоть намёк! Я не умею без указаний, Я только ждать и делал всю жизнь. — Иди, и в лесу Сам себя займи Чем-нибудь. Займи. Но как же так? Кот не понял смысла. Свобода оказалась страшнее цепей. И он начал сооружать Алтарь в честь Бога. Лапами. Из веток. Из листьев. Из веры. Хоть какое-то дело. Хоть какой-то порядок. «Что делать — сам решай», А кот думал, думал, думал… И подумал: — Я хочу… Но что же я хочу? Я хочу что-то связанное с Богом. Только с Ним. Только рядом. Только так. И вознёсся кот, И стал Серафимом. Не за подвиги, не за силу, А за веру, Которая стала смыслом. За то, что не отступил. За то, что ждал. За то, что даже свободу Положил к ногам Того, Кто однажды просто посмотрел. Зализывать снова раны — Но теперь не свои. Теперь — чужие. И в этом нашёлся покой.