Босая в чёрном.

      Если подумать, то его никогда и ничего не останавливало. Позволять себе лишний раз задуматься о благодетели — ха, пустая трата времени. Это удел тех, кому либо нечем заняться, либо тех, у кого дел настолько чертовски мало, что прожигать свою жизнь, молясь за благополучие, не считается обыкновенным занудством. Его много кто считал полным идиотом, но, к слову говоря, идиотом это его по-настоящему не делало. Он был выше этих людей. Он был выше всех тех, кто пытался казаться чем-то несусветно важным. И только этого было достаточно, чтобы с гаденькой улыбочкой соглашаться с любым оскорблением.        Да. Вы можете говорить, что угодно. Вы можете думать, что угодно. Абсолютно точно. Я с Вами полностью согласен. Вы чертовски правы.        Но никто из этих людей не знал ничего. Не думал ни о чём. Не видел очевидного. И что его по-настоящему смешило во всей этой истории, так это то, что даже скупой слезы по этим червям ему пролить так и не удалось. Видно, любовь и смерть всегда идут рука об руку, но не всегда одинаково заставляют страдать.        — Вот, значит, как.

***

Незадолго до того, как он смирился с происходящим. 

      Пустотелые куклы сидели напротив него за столом и что-то щебетали друг другу на уши за тот бизнес, что в этой семье был ценнее своего собственного достоинства. В мире, где он был рождён, все было чертовски просто. Нужно было молиться, считать толстые стопки денег и улыбаться за признание в обществе.        Но он хотел быть другим. Он знал, что всё это золотое и пестрящее вокруг него — просто идиотская маска. Его одели в перья и заставили плясать под дудку, думая, что он точно такой же, как и все окружающие его здесь люди. Но всё было иначе. Всё было по-другому. Все было чертовски не так. У него были чувства к тому, что он видел перед собой — его глаза метали ядовитые молнии, а пальцы рук надоедливо терли ткань перчаток, мешающих чистыми ладонями ощущать воздух. Чертовски неудобно, неприятно. Он ощущал давление, ощущал отвращение, ощущал себя чужим.        — Итак, сегодня мы собрались здесь, чтобы поздравить нашего сына с его совершеннолетием! — мужские усы изогнулись над ослепительной улыбкой, обозначая радость этого человека этой встрече. Гости подтянулись ближе, внемля сладкой речи его отца. — Мальчик мой, мы с твоей матерью благодарим Всевышнего за то, что он подарил нам тебя эти двадцать лет назад. И мы желаем тебе лишь того счастливого, что тебе необходимо. Будь здоров, крепок, зри в будущее и внемли Ему. Господи, Аминь!        — Аминь!        От стука бокалов среди этих господ зазвенело в ушах. Честное слово, даже воротник так сильно задавил на шею, что удушение могло бы стать реальной причиной его преждевременной кончины. Хотя, что же тут такого? С недавних пор мечтать уйти молодым и красивым стало не ироничной шуткой, а таким нетривиальным способом подумать о своём будущем надгробии. Возможно, было бы и неплохо умереть раньше, чем те, кого он видит перед собой. Но может и пережить бы и их всех было бы неплохо. Сложно сказать, что он бы выбрал, но на чём бы и не остановился — пожалеть он об этом всегда успеет.        Вскоре дела отца перейдут в его руки. Совсем вскоре это грязное местечко разбухнет от того золота, что и без того уже едва умещается в подвалах. Никто здесь не упускает ни малейшей выгоды и это так раздражает — он совсем не такой хваткий на эти дьявольские сделки и не такой умелый в переговорах с этими адвокатами, судьями, богачами. Как же здесь душно.        За раз опрокинув в себя весь бокал, он, как истинный джентельмен, развернулся и, осторожно поцеловав руку матери, исчез в направлении балконов. Ослабив чертовски тугой воротник, скользнул взглядом по саду выстриженных кустов. Такие чертовски идеальные, но лишь ценой бесконечной стрижки под стандарты.       Разве хоть чем-то от этих кустов отличались те, кто окружал его?        — Чёрт, — зачесав волосы, уложенные слугами, черные перчатки закрыли его нос и губы. Он устало закатил глаза, смотря на блестящие звёзды. Одно было очевидно — если ему и уготовано жить той жизнью, к которой его готовили целых двадцать лет, то, возможно, стоит позабыть о том, что могло бы его ждать за этим небом.        Опустив голову, зажмурившись до цветных пятен под веками, виски залились свинцом, а тело стало чертовски тяжёлым. Пить он совсем не умел, но так легко и быстро «слечь» от одного бокала даже для него было больше похоже на преступление. Грудь запекло и он, сжав ткань в области сердца, перемахнул через балкон.        О, Боже, за что мне всё это?       Земля, однако, приняла его неласково — колени хрустнули, ладони в перчатках ободрали кору ближайшего куста, оставив на пальцах размашистые порезы. Он не издал ни звука. Только выдохнул сквозь зубы этот проклятый воздух, пахнущий стриженым самшитом и собственной глупостью.        Чёртов балкон. Чёртова высота. Чёртов пиджак, который теперь разодран по шву.       Он поднялся, отряхиваясь, и усмехнулся той же улыбкой, что всегда прятал за воротником. Ну и что? Пусть думают, что он пьян и свалился с лестницы. Пусть считают, что у него нет ни капли достоинства. Он и сам бы так подумал, если бы посмотрел на себя со стороны.       Шатаясь, пошёл вдоль живой изгороди. Огни за спиной гудели, как осиное гнездо, — голоса, смех, бокалы. Всё чужое. Всё, как в старом театре, где декорации красивей, чем лица актёров. Остановился он только у фонтана, вычищающегося трижды на день до такой степени, что вода всегда блестела. В этот раз — чёрным серебром. Сняв перчатки — одну, вторую — он опустил ладони в ледяную гладь.       Пальцы жгло, ссадины защипало от неприятной встречи льда и пламени кипящей крови.       — Ты чего здесь, как неприкаянный?       Раздался голос где-то сбоку от него — мягкий, с насмешкой и обращался точно к нему, что не повернуть голову было бы ужас как неправильно, неуважительно, невозможно. Но так чертовски хотелось этого не делать. И хотя в тени дерева, на скамье у его дома, сидела совсем незнакомая ему девушка в чёрном платье, вовсе не парадном, с растрёпанной косой, она уже смотрела на него и знала, что он не упустит возможности отрицать её здесь наличия. До чего просты мужчины.       — Тоже сбежала, — констатировал он, стряхивая воду с рук и сжимая ладони в крепкие кулаки, чтобы согреть замерзшие пальцы. Он не знал её. Как не знал и ни одного из тех гостей, что притащились на парад этих гнилых тушек. Может, дочь кого-то из тех, перед кем отец пресмыкается? Будет забавно опозориться впервые в жизни настолько явно, что даже на причуды его принцеподобной жизни не спишут.       Но вместо каких-либо упрёков она, неожиданно даже как-то, поднялась и подошла ближе. Взяла его за запястье холодными пальцами, такими же, как у него, расправила кулак и провела ногтями вдоль ссадин, осторожно повторяя узоры от кустов.        Он же изогнул бровь, следя за этими движениями тонкой натуры, питающей к нему явный интерес. Ну и, конечно же, в этом он не сомневался, вряд ли бы она стала так живо хватать чужие руки и играться с ними. Одно было чертовски неясным в это ситуации — он позволял ей трогать себя, совершенно не интересуясь, кто она такая, что ей нужно и что она здесь делает.        — Знаешь, — сказала тихо. — Когда никто не ждёт, что ты что-то значишь — это единственный раз, когда ты действительно что-то значишь.       Подняв взгляд, его глаза встретились с её глазами. Самым поразительно мерзким в ней оказалось вот что: он увидел своё отражение в ком-то другом. Язык повернулся сам собой, чтобы спросить:       — Откуда же ты такая умная?       — Оттуда же, откуда и ты. Из зала ожидания.       Фонтан вдруг зажурчал тише обычного, а вот в доме грянули новые аплодисменты — видимо, кто-то произнёс очередной тост за его «светлое будущее». Его губы дёрнулись в легкой усмешке, пальцы сжали её руку и очертили пластины ровных ногтей, покрытых лаком. Такую роскошь могли себе позволить далеко не все, но учитывая, что эта забавная девица оказалась на этом приёме — не сложно было догадаться, что деньги у неё были. И всё же… Окинув взглядом несуразную причёску, подтаявший тон на щеках и вытаращенные глаза, походившие на огромные золотые копейки, усмешка спала с его лица.       — Что ты тут забыла? — отступив, он коротко кивнул в сторону особняка. — Судя по твоему виду, тебя выгнали оттуда силой, а?        Если он и хотел её смутить упрёком по поводу её внешнего вида, то действительно не знал, с кем имеет дело. Ведь в ответ услышал лишь:       — Не думаешь, что твой видок похлеще моего будет? — встряхнув кусок болтающегося пиджака, на который он тут же покосился, девушка фыркнула, шагнула в сторону и обошла «напыщенного индюка» по кругу, склонив голову в сторону. — А, Флинс?       — Кирилл, — исправил он, покосившись через оба плеча, чтобы отследить движения девушки. — И не надо меня так называть. Звучит так, будто мы знакомы лет сто или ты собираешься выставить мне счёт за услуги.       — А мы разве нет? — она остановилась прямо перед ним, запрокинув голову. Золотые глаза блеснули в темноте, как у кошки, поймавшей свет. — Не знакомы, я имею в виду. Или ты всем незнакомками позволяешь себя так трогать?       Надоедливый порыв высказаться саркастично застрял в горле. Потому что ответа не было. Потому что она была права — чёрт возьми, права, как никто из этих напомаженных кукол внутри. Он ведь и сам не до конца понимает, почему так легко дал ей себя столь нагло облапать.       — А ты, — сказал он наконец, отступая на шаг и чувствуя лёгкое покалывание в ладонях. Закравшийся червячок сомнений в том, что за хитрая лиса была перед ним — колко вцепился в его мозг, заставляя придумывать колкий ответ. — всегда хватаешь чужие руки и читаешь лекции о значении? Или сегодня особый случай?       — Сегодня особый случай, — серьёзно кивнула она, но в уголках губ уже пряталась усмешка. — Я вообще-то пришла на праздник. Меня пригласили. У меня даже приглашение есть. Где-то здесь... — она похлопала по карманам платья, которых, судя по крою, не существовало в принципе. — Потеряла. Наверное, когда вылезала из окна туалетной комнаты.       — Погоди, из окна?       — Там было душно. И скучно. И один молодой человек пытался рассказать мне, как он выгодно вложил деньги своего отца в производство... даже не спрашивай. И та-ак, чтобы сбежать, я оказалась в уборной.       Флинс — нет, Кирилл, чёрт возьми — вдруг рассмеялся. Коротко, хрипло, так, что сам испугался этого звука. Давно он не смеялся. По-настоящему, не на публику, не в нужных местах под нужные шутки нужных людей.       Она же села обратно на скамью, коротко наблюдая за объектом своего нынешнего интереса. Похлопала по месту рядом с собой. Но мужчина не двинулся с места не на дюйм. Внутренняя шкала вопросов поднималась вихрем, заставляя задуматься, а какого чёрта он стоит здесь и продолжает с ней говорить?       — Ты чего? Боишься? — прищурилась она. — Или мама учила не садиться на холодное? У тебя вон пиджак порван, а ты о скамье переживаешь.       Флинс коротко изогнул бровь, ощущая, как нервно хотел дёрнуться глаз. Усмехнулся снова.        — Моя мама, — всё-таки сел, но с краю, как кошка, готовая сорваться в любой момент, — учила меня, что джентльмены не сидят на скамейках с незнакомками в саду после полуночи.       — А что делают джентльмены после полуночи с незнакомками?       Вопрос повис в воздухе. Щёки слегка покраснели от дурацких мыслей и Флинс отвернулся. В доме кто-то заиграл на рояле — старый Шопен, ноктюрн, тот самый, который мать наигрывала каждый раз, когда в крови хоть немного, но начинал плескаться алкоголь.       — Не знаю, — честно сказал он. — Я не хочу об этом говорить.        И наступила резкая тишина, которую прервала она. И, слава Богу, потому что он ощущал себя до безобразия некомфортно, хотя знал эту девицу от силы пару минут.        — А я — Золушка, — она моргнула, и когда он перевел на неё вопросительный до одури взгляд — в её улыбке вдруг проступило что-то острое, почти болезненное. — Только туфелька не подошла. И принц оказался мудаком. И фея... фея, видимо, ушла в запой. Классическая история.       — Не знаю я такой классики, — соврал он. Враньё, к слову, вышло довольно скверным, хотя он отдаст себе должное за то, как уверенно это сказал. Всё таки окружение аристократов дало свои плоды в умении вести переговоры.        — А зря. Там была мораль, — она подтянула колени к подбородку, обхватила их руками. Чёрное платье растеклось по скамье, как масло, обволакивая тонкий женский силуэт. Он впервые обратил внимание на то, какие у неё были худые плечи и ключицы. А ещё она пахла на удивление приятно — стоило в его сторону подуть ветру, как от неё поднимался запах свежей смородины. — Никто не становится принцессой просто потому, что надел красивое платье. Иногда красивое платье — это просто тряпка, а карета тыквой как была, так и будет ей всегда. И ничего, к счастью, с этим не сделать.       Совсем выжила из ума, — подумал он.        И посмотрел на её босые ступни — туфель она, кажется, тоже лишилась по дороге к окну, как и рассудка.       — А я, — сказал он медленно, чувствуя, как слова ворочаются во рту тяжёлыми камнями. Чувство сладкого запаха расслабило, заставляя позабыть о том, что было секунды назад. — принц? В этой твоей испорченной сказке?       — Ты? — она хмыкнула, откинулась на спинку скамьи и вновь уставилась в небо, невольно и его заставив перевести взгляд обратно на звёзды. Она смотрела на них так, словно видела далеко за границы этого мира — и это он понял ещё за первые тридцать секунд их разговора. — Ты тот, кто спрыгнул с балкона в кусты. Принцы так не делают. Принцы спускаются по лестнице, улыбаются и женятся на нужных девушках. А ты просто взял и прыгнул. Значит, не принц.       — А кто?       — Пока не знаю, — она зевнула, совершенно по-кошачьи, и потёрла нос тыльной стороной ладони. — Но я узнаю. У меня нюх на таких, как мы с тобой.       — Мы? И каких же это таких мы?       — Чудных, — она посмотрела на него уже без насмешки. Совсем без, от чего даже у него упал некий груз серьезности на мозги. — Неправильных. Которые смотрели на свои тыквы и думали: «А не сгниёт ли она к утру?» И та сгнивала. Всегда сгнивала. Но мы всё равно пробовали. Потому что, — она на секунду замолчала, — потому что даже гнилая тыква лучше, чем никогда не видеть кареты, согласись?       Он не знал, что сказать. Внутри что-то ёкнуло, сдвинулось, пошло трещинами, как лёд на весенней луже. Он посмотрел на свои руки — порезы уже запеклись, но грязь от листьев и земли осталась. Должно быть, открытый мир был ещё грязнее, чем тот мир, в котором он жил все свои двадцать лет? Хотя что-то ему странно подсказывало, что у всего здесь происходящего была и другая сторона монеты. Возможно, он даст себе шанс её узнать. Останется лишь не жалеть хотя бы об этом.       — Флинс, — вдруг сказал он.       — Что?       — Флинс. Можешь так меня называть. Это... это тот, кто сейчас сидит здесь. Кирилл Чудомирович остался в зале с тостами. А я — Флинс. И у меня, кажется, тоже нет приглашения.       — Приглашения? — она улыбнулась и ямочки на её щеках заиграли. — А оно никому и не нужно.        Гул из дома вновь поднялся в децибелах и он невольно погладил ухо, коротко поморщившись. Забавно и иронично осознавать вот уже не в первый раз, что тот, кого так чествовали, так легко может сбежать с собственного торжества.        — Долго ты там планируешь сидеть? — спросила его новоиспеченная знакомая.       — А? А есть варианты, куда пойти?       — Всегда есть варианты, — она встала, отряхнула платье и протянула ему руку. — Мой вариант, например: пойти наплевать на всех этих уродов с их тостами, найти где-нибудь вина покрепче и рассказать мне, почему ты на самом деле спрыгнул с этого балкона. Точнее, почему ты это сделал «по-настоящему». — Она наклонила голову. — Идёшь?       Он посмотрел на её руку. Потом на особняк. Потом снова на неё.       И подумал исключительно вот о чем: а ведь и правда — почему он спрыгнул?       — Иду, — сказал он, вкладывая ладонь в её ладонь. — Только вино буду выбирать я. У тебя, судя по всему, и вкус как у Золушки, — он скосил глаза на её босые ноги, — с привкусом мышиного помёта.       — Ах ты, — фыркнула она, но руку не отняла, чем вызвала у него новую улыбку, застывшую на краю губ. Сладкий прикус смородины запечатлелся где-то в глубине его рта и он жадно сглотнул, будто бы боясь упустить эту кисло-сладкую ноту в неизвестной ему девушке.       Сперва вела она, но вскоре уже и он сам спешил сбежать отсюда — вдоль живой изгороди, в обход дома, туда, где за деревьями темнела ограда. Позади всё так же гудели голоса, звенели бокалы и кто-то снова предлагал тост за его светлое будущее.       Флинс не обернулся.       И она — эта странная, сломанная, неправильная девушка — тоже.

***

      — Сынок, всё хорошо?        Вопрос упал в пустоту. Точнее — в коридорную тишину, нарушаемую только мерным тиканьем напольных часов в холле. Флинс стоял у окна своей спальни, в той самой рубашке, что была на нём вчера — мятой, расстегнутой на две пуговицы, с пятном от вина на манжете, которое он даже не пытался вывести. Во рту всё ещё был привкус водки и глаза больно давили на череп, прося своего хозяина, наконец, их прикрыть. Но вот незадача: от чего-то он был до глубины души очарован своей же собственной дуростью. Быть идиотом всегда было так приятно?       За стеклом серело утро. Сад, ещё час назад утопавший в синеве, теперь выглядел плоским, лишённым тайны. Никакого намёка на вчерашний побег, кроме усталости, пробирающей до костей, у него не осталось. Флинс коротко зачесал рукой растрепанные волосы, облизывая сухие губы. Перед носом мелькнул знакомый запах и рот невольно вновь наполнился слюной. Чертовски вкусно.       — Сынок, — голос отца стал на тон ниже, впуская в себя металлические нотки. — Ты меня слышишь?       — Слышу, — ответил он, не оборачиваясь. Хотелось пить, спать, в душ, но никак не трепаться со злобным чудищем за его спиной. — И да, всё хорошо.       — Ты исчез вчера. Собственный банкет — а ты взял и сбежал. Мать волновалась, — пауза, которую отец заполнил своим фирменным вздохом — тем самым, что всегда предшествовал выговору. — Прислуга сказала, что ты выходил в сад. Один.       — Не один, — поправил он, и сам удивился тому, как легко это вылетело. Невольно поджал губы, а затем, наплевав на внутреннее осуждение своего же распущенного языка, закрыл наконец глаза.       — Что?       — Я был не один. Там была девушка. Дочь кого-то из гостей и мы с ней разговаривали.       Отец замолчал. Флинс наконец повернулся, прислонившись плечом к оконному косяку, сложив руки на груди и прикрыв расцарапанные руки. Глава семьи стоял в дверях — всё ещё в домашнем халате поверх пижамы, с газетой под мышкой, с усами, которые уже успели получить утреннюю порцию воска. Без своего парадного костюма он выглядел почти настоящим человеком. Но, увы, лишь почти.       — Дочь кого? — переспросил отец медленно, будто пробуя каждую букву на вкус.       — Она не сказала. А я не спрашивал.       — Ты не спросил, чья она дочь? — изумление отца было почти комичным, если бы не эта его привычка — краснеть пятнами, когда внутри закипает злость. — Кирилл, ради всего святого...       — Не переживай, отец, — он отвернулся обратно к окну, осознав, что её образ невольно врезался в память почти идеально. Лёгкий мечтательный туман опустился на его воображение, заставляя вспомнить всю эту ночь, что они провели вместе. Точнее — единственное, что он помнил из этой ночи — это её незатейливую красоту. Чертовски неземная девица. — Она странная. И босая была. Потеряла туфли, говорит.       Отец ещё постоял, помолчал, потом — о чудо — не стал продолжать. Только буркнул что-то про «молодёжь» и вышел вон, хлопнув дверью сильнее, чем следовало.       Флинс остался один. И в тишине, перемявшись с ноги на ногу, вдруг отчётливо услышал, как в кармане его брюк скребётся что-то бумажное — клочок, вырванный из чьей-то записной книжки, с номером, написанным кривым, почти детским почерком. И короткая подпись внизу: «Золушка. Не теряй, пригодится».       Когда она успела подсунуть? Вчера? Утром, когда он, пьяный в стельку, ввалился в дом через чёрный ход и рухнул на кровать, даже не сняв обувь? Или когда они сидели на той скамейке?        Какого дьявола? Что вообще вчера было?       — Золушка, чёрт возьми, — пробормотал он, и в его голосе отчётливо мелькнула насмешка. На удивление, лишь над самим собой. Он ещё давно осознал, насколько сильны бывают человеческие слабости. А ещё он очень давно поклялся себе, что ни одной из них жить в его сердце не будет позволено. Но, к слову говоря..       Следующая их встреча случилась уже через три дня. Он усомнился в том, что судьба не специально сводит их. Но на лицо был только факт того, что он явно сходит с ума — его идеально отработанная способность легко ускользать из неудобных ситуаций столкнулась с кем-то, кто озабоченно готов их стопками складировать у него перед носом и требовать их сиюминутно решить.        Он находился в баре на окраине города. В том самом, куда его семейство совало нос только в случае крайней необходимости — слишком много простых людей, слишком мало полированной мебели. Флинс заказал виски, однако, надо отметить, что сделал он это совсем не потому что хотел пить, а потому что нужно было занять руки. И чтобы его не трогали. Похмелье с той ночи будто бы не отступало ни на дюйм от его аристократической головы и он, ненароком притворившись больным, сбежал из дома сюда — в эту цитадель выпивки.       — Этот стул занят? — знакомый голос, мягкий, с насмешкой, вновь раздался рядом с ним, но близко настолько, что сердце дрогнуло и в животе что-то ухнуло. Дьявол.       Он поднял голову. Она стояла совсем рядом — в джинсах, свитере на два размера больше и с той же самой растрёпанной косой. Только теперь без блеска на щеках и без платья. И от этого казалась ещё более... Настоящей? Её опутывал лёгкий туман, делая невесомой в его глазах, но она была так чертовски ему мила и приятна, что даже его отражение в её больших глазах на секунду показалось ему не настолько мерзким.        — Теперь да, — сказал он, кивнув на соседний барный табурет. Ему, признаться, страшно хотелось ранить её колкостями, но он, оказывается, скучал по ней. — Садись.       И она действительно села, заказав то же самое. Молчала. Но прервать это молчание решился именно он, спросив:       — Как ты меня нашла?       — Ты говорил про этот бар. Помнишь? В ту ночь. Ты сказал, что это единственное место в городе, где никто не назовёт тебя «ваше сиятельство», даже если узнает, — Золушка загадочно хлопнула красивыми ресницами и пригубила коньяк, даже не морща лицо. Черт, а у неё и веснушки есть? Или ему уже мерещиться?       — И часто ты выслеживаешь людей по их обмолвкам? — спросил он, впрочем, беззлобно.       — Редко, но бывает, — она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались морщинки — смешные, тёплые настолько, что он почти захотел коснуться их своими руками и проверить, поёжится ли она из-за его холодных рук, к которым будто бы уже прирос этот стакан. — Я пришла, потому что ты обещал рассказать, почему на самом деле сиганул с балкона. Нехорошо заставлять даму ждать.       — Я ничего такого не обещал.       — Обещал, — она смотрела на него в упор, не отводя глаз. — Ты сказал: «Пойдём, найду вино». Мы нашли вино. Ты выпил три бокала. Потом сказал, что расскажешь. Потом ты выпил четвёртый и сказал, что расскажешь в следующий раз. Потом ты выпил пятый и уснул на моём плече. И поскольку я помню это всё — увы, да, ты мне задолжал.       Флинс поставил стакан, потёр переносицу, ощущая колкость её доводов. Крыть было нечем — она и без того видела его насквозь, но умудрилась цеплять из него любую тайну, заставляя выложить всё на блюдце по её прихоти. Увы, он не понимал лишь того, как до сих пор держался и не вложил ей ни грамма своей трагичной истории.       — Я уснул?       — Как младенец. Ещё и храпел, — она ничуть не смутилась. — А утром я сунула тебе в карман номер. Думала, ты позвонишь.       — А я вот не позвонил.        — А я и не ждала, — отрезала она. — Я знала, что найду тебя здесь. Признаться, я это местечко ещё задолго до тебя заприметила.        — Эй, ты пугаешь меня, знаешь? — сказал он, но улыбнулся, чертыхнувшись в сторону. Почему-то эта игра в кошки-мышки забавляла его больную голову и она явно прекрасно знала, о чём он думает.       — Да ну? — она сделала ещё один глоток, даже не боясь опьянеть. — Какая я страшная.       В эту ночь он вновь не рассказывал про свои мотивы. Они говорили о книгах, о погоде, о том, что дешёвый виски на вкус лучше дорогого, потому что ему не нужно оправдывать свой ценник. Она сказала, что не любит рыбу, а он сказал, что с удовольствием бы её накормил треской, чтобы она помучилась. Но, увы, Золушку было не пронять.       — Ты знаешь, — сказала она, помешивая соломинкой свой новый коктейль, который он заказал. — я подумала: а ведь это ты здесь — Золушка.       Он нервно сипнул носом, поперхнувшись.       — Что, прости?        — Ну сам посуди. У тебя есть злая мачеха? Нет, но есть злой отец, который считает тебя инструментом для приумножения капитала. У тебя есть фея? Тоже нет, но есть я — с ужасным чувством юмора. Но у тебя есть бал, с которого ты сбегаешь. Правда есть ли туфелька? — она покосилась на его лакированные ботинки. — Скажем, нет, но это поправимо. А главное — ты каждый раз возвращаешься в свою лачугу.       Лачуга?       Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешалось всё — недоверие, забава, страх и что-то ещё, чему он пока не хотел давать имя.        — Ну, а ты? — спросил он. — Ты кто на самом деле? Не Золушка. Не бедная родственница. Кто?       Она отвела глаза. Впервые за всё время их знакомства.       — Это долгая история, — сказала она. — И она не кончится по радостному, если ты на это рассчитываешь.       — Я ни на что не рассчитываю, — ответил он честно, подтягиваясь ближе, норовя заглянуть ей в душу, вытащить из неё всё. — Я просто хочу знать, кто ты такая.       Хочу?       На этом моменте, кажется, он и сам понимал, что на самом деле ему это знать было совсем не надо. Ему не хотелось раскрывать её секреты — она была тайной, магнитом, который тянул к себе своей загадочностью. Она была невесомой, смотрела на него косо, считала его себе равным, при том выглядя, как женщина из совсем другого слоя общества. И ему не хотелось разгадывать эту загадку, почему ей так легко удавалось заманить его в эту ловушку. Она плела свою сеть, но он был не против. Он не хотел идти против ветра, не хотел плыть против течения. Он был заострен на результате — на том, к чему это приведёт. Чем закончиться эта их история? Если она вообще начиналась.        И она, как будто действительно думая точно так же, как и он, не сказала ни слова. Они молчали оставшийся вечер. И это молчание снова изводило лишь одного его. Забавно, как он копался в своих воспаленных мозгах и не мог найти здравого смысла в своих собственных действиях. Он искал себе оправдания, но каждый раз понимал, что от этого нет толку. Он знал, что уже очень давно все его моральные устои рухнули, исказились и утекли восвояси. И лишь его прообраз отца, бывалого ловца на выгоду, заставлял его молодое тело вытягиваться в струну на всеобщее обозрение.        Они встречались ещё. Не только в баре. Не только в этот день недели, но и во все другие — Флинс находил поводы, выдумывал дела, отменял встречи, лишь бы увидеть её. Бар, парк, набережная, заброшенный кинотеатр, на который она указала пальцем, когда они проезжали мимо на такси. Там и правда было красиво — стены в граффити, старые кресла, пахнущие пылью и свободой. Она сидела на сцене, болтая ногами, и рассказывала, как мечтала быть актрисой, но жизнь всё устроила своим чередом. А он сидел в зале, на третьем ряду, и смотрел на неё так, будто она уже играла главную роль в его спектакле.        Он не спрашивал про её семью. Она не спрашивала про его дела. В их мире, который они построили из сорванных встреч и эгоистичных мотивов, не было места для фамилий, счетов и обязательств.       Был только Он. Была только Она. И было чувство, что они оба ждали этого всю жизнь.