Шагая на ощупь.

Two feet — lies.       Незадолго до того, как начались проблемы.       Листая свежую прессу у распахнутого настежь окна, он лишь коротко закатил глаза. Здесь не написано ничего из того, чего бы он не знал. Не сказано ни слова о том, что бы его интересовало, хотя, в прочем, о том, что его интересовало — он не хотел бы сообщать даже самому себе, ни то что читать в газете. Возможно, в этом и была вся проблема — за что бы он не взялся, всё шло прахом последние пару недель. Что-то его выбило из колеи. Что-то перевернуло его мир с ног на голову. То самое течение, против которого он не стал идти, унесло его куда-то далеко от того, к чему он так привык.       Что же я делаю? — подумал он. Осознание собственной сумасбродности опьяняло.        Он делал то, что ему нравилось, но то, чего он себе никогда не позволял раньше. Он сорвал банкет. Впустую спустил несколько десятков тысяч золотых, а потом, поигравшись, анонимно пожертвовал их туда, куда бы его родители даже не подумали тратить деньги — центральный детский приют, стоявший рядом с фонтаном у парка, куда его отвела Золушка. Ах, Золушка. Возможно, она промыла ему мозги. Возможно, у него их не было или он уже лишился своего ума точно так же, как и она.        Он усмехался собственным мыслям. Они приводили его всегда лишь к одному единому результату — всё это время чаша его весов склонялась лишь к Ней одной. Неизвестная ему до конца девчонка с дурацкой косичкой, которая посмела смотреть на него так, словно он был не титулованным аристократом, а нашкодившим мальчишкой. Она не льстила, не заискивала, не пыталась вытянуть из него монету или положение. Она просто была. Просто делала то, что угодно её душе и не знала, как вообще возможно жить иначе.        Он отшвырнул газету на подоконник. Та, бессильно вспорхнув листами, упала на пол.        — Я точно схожу с ума, — произнёс он вслух, проверяя голос на прочность. И хотя он звучал твёрдо, но внутри всё скручивало в тугой узел. Он выслеживал эту девицу, словно вор. Как последний бездельник. Как уличный мальчишка, подглядывающий за горничными.       Но она никогда не появлялась там, где он её ждал. Исчезала безмолвно. Растворялась, будто её и не было. И трубку снимать не спешила — хотя, видно, из-за того, что он и не пытался ей дозвониться. Их встречи происходили по стечениям обстоятельств, но всегда случайно. И ему так это нравилось — в груди теплился азарт. Когда он увидит её снова? Во что она будет одета? Будет ли накрашена? Принесёт ли что-то на их встречу?        Флинс резко выпрямился, одёрнул жилет и взглянул в окно. Внизу, на мостовой, дребезжали экипажи, сновали торговки с корзинами, а где-то среди этой безликой толпы — точно могла быть она. Смеялась бы, наверное. Или, что ещё хуже, плакала. И ему почему-то было не всё равно. Вдруг это шестое чувство не подводит? Вдруг ему не просто так захотелось всё резко бросить и сбежать?       — Сынок, — голос отца снова зазвучал в дверях, уже в тысячный раз в этот месяц, заставляя мысленно ощетиниться. Только не это. — Нам нужно поговорить.       Флинс коротко закатил глаза вновь. Он знал, к чему ведёт его здесь появление, но думал лишь о том, что никто иной, как его искренне ожидаемое ходячее бедствие может ждать его за пределами этого чертового поместья. Он знал, как больно и жалко питать надежду на счастье, но о том, как пахнет её кожа — смородиной и чем-то, с недавнего времени, горьковатым — забыть невозможно. О том, что завтра вторник, а это значит, что вечером он снова возможно её увидит в баре — забыть ещё сложнее, чем просто невозможно.       — Я слушаю, — сказал он, не отрывая взгляда от улицы.        Отец прошёл в комнату, сел в кресло напротив кофейного столика и неотрывно прожигал его спину взглядом, но обернуться молодого человека заставило далеко не это. Отец на редкость долго молчал, подбирая слова — это было на него не похоже. И пластинка в голове сама сменилась на ту, к которой его приучали ещё с детства — Кирилл коротко прикрыл глаза, оборачиваясь лицом к своему родственнику. В бочке мёда заплескалась ложка дёгтя.       — Твоя мать волнуется, — начал отец, прежде чем Флинс было хотел открыть рот и спросить о том, что же тот здесь забыл. — Ты слишком часто уходишь по вечерам. Говоришь, что на встречи, но мы проверили — никаких встреч в твоём календаре нет.       — Но у меня есть личная жизнь, — коротко ответил он.       — У тебя есть обязательства, — отрезал отец. — Империя не подождёт, пока ты будешь бегать по свиданиям с неизвестно кем.       Флинс поднял голову. Посмотрел отцу прямо в глаза — впервые за долгое время не отводя взгляда.        — Кого ты называешь «неизвестно кем»? — тихо спросил он, и в этом шепоте отчётливо прозвучала незатейливо прикрытая саркастичная нота. Захотелось поперхнуться и сделать вид, что он не разозлился. Но он разозлился. И это было далеко не просто так, это было потому, что он знал вот что — человек, сидящий перед ним, не имеет ни малейшего понятия о том, кто такая Золушка.        А разве я имею?.. — мелькнуло в голове. Такие мысли всегда улетают быстрее слов.       Отец не дрогнул. Герцог Эдгар был человеком, которого не пробить взглядом — он сам так воспитал троих сыновей, и младший, его любимец, никогда не был бунтарём. Кажется, до совсем недавнего времени.        — Я называю «неизвестно кем» ту девицу, ради которой мой сын, наследник одного из богатейших домов королевства, шляется по трущобам и впустую тратит семейные деньги. Думаешь, мы не заметили? Благотворительность в приюты? С каких это пор тебя волнуют чужие дети?       — Может, с тех пор, как я понял, что мои собственные родители делают, что хотят, не обращая внимания на своих собственных детей, — ответил Флинс, и его голос дрогнул, но только на мгновение. Он отошёл от окна, подхватил упавшую газету и швырнул её уже чётко на стол прямо перед чужим лицом. — Я не собираюсь отчитываться перед тобой, отец. Я уже давно достиг того возраста, когда могу сам распоряжаться своей жизнью.       — Ты — наследник этого дома! — герцог поднялся с места, и его массивная фигура резко нависла над сыном, но он не отступил ни на шаг. В глазах блеснула тень искры и недовольства, но лицо от того не исказило ни грамма эмоций. — Твои капризы стоят нашей репутации. Твой дед в своё время…       — Мой дед женился на прачке, — перебил Флинс. — И ты это прекрасно знаешь. Бабушка не скрывала своего прошлого, и никто из вас при ней не смел и рта открыть.       Комната замерла. Отец побелел, потом медленно налился краской — не от гнева, нет, скорее от неловкости, потому что его собственный сын ударил точно в цель. Старая история, которую в семье предпочитали не вспоминать, хотя бабушка до самой смерти ходила в простых ситцевых платьях и улыбалась так широко, что морщины собирались у глаз золотыми лучами. Точно так же, как и у Золушки, хотя её лицо было до безобразия прекрасным.       — Это другое, — глухо сказал отец. — Они любили друг друга.       — А вы с матерью? — вопрос прозвучал жестче, чем хотел Флинс. Он сам не ожидал от себя такой резкости, но нервно сжав руки в кулаки, уже не мог остановиться. Отдёрнуть от добычи бешеного пса? Ха, ну извольте. — Вы заключили контракт со всеми этими придаными и титулами. Но я не желаю того же.        — А чего же ты хочешь? — с горечью спросил отец. — Чтобы тебя полюбили за бедность? За твою щедрую душу? Ты вообще знаешь, кто она?       Она?..       Флинс резко замолчал. Он не знал. Не знал ни её полного имени, ни того, где она живёт, ни даже почему она каждый раз знает, где он. Знал только, как она смеётся — звонко и заливисто, словно у неё нет ни одной причины для грусти. Знал, что у неё на левой руке шрам в виде полумесяца и что она не любит сладкое. Знал о её любимых цветах, о той музыке, которая ей по душе. Знал много, но не знал толком ничего.        Но разве она знала больше? Чёрт, точно знала.        Она же знает о нём всё — она читает его между строк, вызывает улыбку, умеет уговорить, всегда уколет побольнее, потому что знает и то, как он стремительно сблизился с ней. Знает, как оторвать ему все артерии, ведущие к сердцу, если она того захочет. Она знает, кто такой Флинс. Но он не знает, откуда ей столько доступно…       — Я узнаю всё сам, — сказал тихо отец, и Флинс резко поднял голову. — Не смотри на меня так. Это мой долг — знать, с кем мой сын проводит время.       — Не смей, — выдохнул он, с ноткой усталости от этого всепоглощающего фанатизма его собственной семьи. — Ты не прикоснёшься к ней или твой дорогой сын будет вынужден отказаться от всего того, что ты так старательно пытаешься ему впихнуть.       В комнате вновь повисла тишина. Двое мужчин смотрели друг на друга неверящими взглядами. Один — потому что не ожидал подобного от другого, а второй — потому что не ожидал подобного от самого себя. Увы, многое, даже то, что было невозможным, способно воплотиться в жизнь, если того сильно не хотеть. Но это неожиданное желание вырвать себе язык закралось Флинсу глубоко под кожу настолько реально, что он испугался собственных мыслей. Он ослабил кулаки, облаченные во всё те же перчатки, и отвёл взгляд первым. За окном закричали чайки, где-то внизу хлопнула дверь, и послышались быстрые шаги по лестнице — кто-то поднимался. Но явно не горничная — слишком резко.       — Ваше сиятельство, — запыхавшийся голос лакея раздался из-за двери, окатывая холодной водой кипящую голову. — Вам срочное письмо. От леди Элеоноры.       Флинс дёрнулся, коротко поднимая брови. Кто же такая эта Элеонора? О, он хорошо знал её. Знал ещё с давних пор, когда в его мире были лишь детские забавы и уроки манер. И, видно, именно с тех самых пор госпожа Элеонора — его официальная кандидатка в невесты. Точнее сказать, Элеонора Соловьева — эта та, кто был одним из тысячи вариантов. И судя по тому, что на улыбке отца разрослось резкое удовлетворение от повисшего в воздухе имени госпожи — он ждал этого письма. Но Элеонора не была Ею. Она не была той, что способна хоть на малейшее мгновение укрыть его от тягот этого мира. Она не была той, что способна понять его. И, к сожалению, не будет никогда.        — Прочитай, — велел отец.       Лакей вошёл, протянул конверт на серебряном подносе. Флинс взял, вскрыл, пробежал глазами по строкам, написанные изящным, но таким холодным почерком. Однако почему-то идеально сложенные буквы расплывались перед глазами, складываясь в нечитаемый текст, пахнущий дорогим парфюмом, женским бутиком в центре города и пионами. И он никак не мог понять, почему же этот запашок резко стал так ему ненавистен.        Хотя… Его уже давно осенила одна простая истина.       И он вдруг рассмеялся. Тихо, устало, почти истерично, так, что отец нахмурился, сделав шаг навстречу.        — Что там?       — Чёрт её знает.       — Кирилл! Какого дьявола?       Губы резко дрогнули в короткой ухмылке, от которой мышцы лица не иронично устали. Никто из здесь живущих и поныне не узнает, что же такое настоящая и чистая надежда на светлое будущее. Никому никогда не будет дано понять, чем возможно пожертвовать ради него. Но он, вот незадача, понимал это ясно настолько, что в ушах зазвенело. Он резко дёрнул лист бумаги, разрывая его на миллионы кусков и тут же отступил назад, ледяным взглядом следя за разъяренным отцом, подскочившим к свободно разлетающимся конфетти от письма. Этот человек выглядит так раздражающе. Но это так одновременно пугающе видеть того, кто готов бросить тебя в самую пучину Ада за чертовы гроши.        В голове задрожали шестерни. Пока Герцог громко и неистово кричал на него, Филинс не слышал ни слова. Он не осознавал ни того, что прочёл согласие на помолвку, ни того, что собственными руками уничтожил его. Он не верил в то, что мог лишиться собственной свободы так скоро, хотя умудрился заполучить её всего с месяц назад. От бешеного страха больше не увидеть Её ноги стали такими ватными, что едва держали его. Сердце застучало с такой скоростью, что показалось, будто он начал задыхаться. И хотя воздуха действительно стало чертовски мало, он всё же сорвался с места и, минув лакея, выбежал в коридор.       — Если ты снова к ней!.. — обрывки фраз доносились в спину. — Если ты опозоришь семью!…       Семью?       Лестница. Прихожая. Где-то за спиной послышались взволнованные голоса матери и слуг, но он не остановился. Накинул пальто прямо на ходу — и вышел на крыльцо, жадно вдохнув. Ночной воздух ударил в лицо свежестью и запахом мокрой листвы. Флинс вдруг понял, что впервые за долгое время хочет сбежать, что есть силы. Туда, где горел тусклый свет в окнах маленького бара или туда, где жила та, кто не спрашивала его имени, потому что и без того знала его всего. Но если к ней домой заявиться он не мог, ведь так и не узнал, есть ли он у неё вообще, то в их бар он уже ринулся сломя голову.        Чертовски напуганный, он точно знал одно: если ему и дали выбор, то он, впервые за свою жизнь, наконец сделал правильный. 

***

      Мостовую замело сухими листьями, и они хрустели под сапогами так, словно кто-то нарочно рассыпал здесь хрупкие старые обещания. Фонари, на удивление, горели тускло — город сегодня явно экономил даже на свете, словно предчувствуя грядущие перемены. Флинс не помнил, как добрался до нужной улицы. Ноги сами несли его по знакомому маршруту, выученному наизусть за эти безумные недели. Вот поворот у аптеки, вот скамейка, на которой он однажды просидел два часа в пустую, вот вывеска «У Молли», мигающая одной буквой «л».       А когда он с усталостью ворвался по нужному адресу, то сразу заприметил одно: бар был почти пуст. В углу дремал старик с газетой на лице, за стойкой скучала рыжая официантка, протирая и без того чистые бокалы. Их столик, который они занимали последние несколько недель — не занят. Флинс выдохнул так, словно его ударили под дых.       Её нет. Но где же она?       Час. Два. Он сидел практически неподвижно, боясь спугнуть судьбу, наваждение или то самое метафоричное приглашение, которым она его ангельски одарила перед разговором с отцом. Но с каждой минутой, с каждой утраченной секундой, всё больше понимал, что мог ошибаться. Просто не объяснить по-человечески, как яростно и больно он мог ошибаться. Грудь снова сдавило, будто царапая рёбрами и без того горящие внутренности. Он решился — заказал таки виски и отпил его из стакана, не щадя горло, почти залпом. Но, как оказывается, это чревато болью не только в желудке, но и в сердце? Или это всё ещё только её вина?       В голове крутились обрывки недавно брошенных им фраз. Что есть Семья? Была ли она у него? Точно себе ответить на этот вопрос он так и не смог. Но перед своими глазами видел её лицо. Всегда её лицо. И он понял вдруг, что не может вспомнить, какого цвета у неё глаза. Серые? Зелёные? Кажется, они менялись в зависимости от освещения — при свечах становились тёплыми, янтарными, а днём такими светлыми, почти прозрачными, что он не мог налюбоваться. Он помнил каждую родинку на её шее, помнил, как она заправляет за ухо выбившуюся прядь, но цвет глаз — нет. Кажется, единственное, что он разглядывал в них — был лишь он сам. Ему оставалось лишь гадать о том, почему так сложилось. Но когда колокольчик над дверью звякнул ровно в полночь, Флинс поднял глаза, позволяя сердцу сделать кульбит — но нет. Это всё ещё была не она.        Дьявол. Ну где же ты, Золушка?!       В горле заклокотала новая порция истерического смеха. Он сжал пальцами волосы и невольно погрузился в тишину от собственного отчаяния, закрывая глаза. Разве может женщина так легко помыкать мужчиной? Разве ей не ясно, что он, как никогда, нуждается в ней? Хотя… Самым безобразным здесь было как раз лишь то, что он так отчаянно хотел к ней. Это было какой-то нездоровой тягой, почти с болью вросшей в его распухшую от мыслей голову. Мужчина жадно вдохнул, подняв руку и заказывая ещё порцию виски. Возможно, когда придёт время, она сама его найдет?       — Когда придёт время, — повторил он шёпотом, переводя взгляд в чёрное окно, где за собственным отражением таяли огни ночного города. — А если я не хочу ждать?       Об этом она наверняка не подумала. И как же она была неправа, что понадеялась на его терпение. Она лишила его всякого смысла: от здравого до существенного. Но, к счастью, он был абсолютно уверен в том, что она обязательно вернётся. Что она придёт к нему. И она пришла.        Только не в бар.       Не во вторник.       И даже не ночью.       Флинс, однако, вернулся домой лишь под утро — злой, опустошённый и почти трезвый, потому что виски так и не взял его. Дом встретил до безобразия звонкой, но всё же приятной тишиной. Отец, кажется, ушёл спать, не дождавшись блудного сына. Мать тоже. Слуги расходились по своим углам, и только дежурный лакей у дверей проводил его молчаливым поклоном.       Он поднялся к себе, сбросил пальто на пол, стянул жилет и рухнул в кресло у камина. Золу давно не зажигали, в камине чернел холодный провал. Флинс смотрел на него и чувствовал, что сам стал таким же — выгоревшим изнутри, пустым. В голове крутились обрывки старых фраз, которые она говорила ему так часто, что он их уже вызубрил: «Не ищи меня», «береги себя». Легко ей говорить — береги. Как будто он вообще знал, как это делается, когда внутри всё кипит от желания перекопать весь этот город, чтобы найти в его обломках одно-единственное лицо. Но, увы, поскольку душа его не была готова к таким метаниям, он не заметил, как задремал. Приснился какой-то бессмысленный сон из детства, а потом резко, словно от толчка, он открыл глаза.       За окном уже серело. В комнате было прохладно. И кто-то стоял у его камина.       — Не спится, ваше сиятельство?       Голос — о, тот самый, чуть насмешливый — от которого сердце сначала пропустило удар, а потом забилось так, что заложило уши. Он резко выпрямился, сбрасывая остатки сна, и уставился на фигуру, которая аккуратно складывала в камине щепки и бумагу. На ней был простой серый передник поверх тёмного платья, волосы стянуты в тугой узел на затылке, на ногах — стоптанные домашние туфли. Она повернулась, и утренний свет упал на её лицо.       — Ты, — выдохнул он. Голос сел, сорвался на хрип. У Флинса задрожали поджилки и невольно заверещала тревога в голове. — Ты… Как?       Золушка — а это была она, чёрт возьми, точно она, никто другой, с этой её дурацкой полуулыбкой, от которой у него подкашивались колени — поднесла спичку к бумаге. Огонёк весело побежал по скрученным листам, лизнул щепки. Она распрямилась, отряхнула руки и только потом посмотрела на него.       — Работаю я здесь, — сказала она просто, словно это было самое очевидное в мире дело. — Уже второй неделю. Горничной. Прачку вчера уволили, меня перевели на её место, но иногда я помогаю и по дому. Вот, хожу, разжигаю камины по утрам.       Она сделала шаг к двери, но он, забыв, что на нём только расстегнутая рубашка и брюки, вскочил и преградил ей путь.       — Вторую неделю? — переспросил он, не веря своим ушам. — Ты здесь… две недели? А как же я тебя не з-?       — Не замечали?  — поинтересовалась она хитро. В голосе не было обиды — только спокойная, ровная констатация факта. — У вас слишком высокие потолки, ваше сиятельство. А я маленькая и незаметная.       Он смотрел на неё и не мог наглядеться. Вот она, значит, где — его Золушка. Не в баре по вторникам. Не в пустых домах на краю города. Не в приюте у фонтана. А здесь, в его собственном поместье. Мыла полы, разжигала камины, меняла простыни — и он, как самый последний слепой идиот, ходил мимо, не замечая самого главного.       — Почему ты не сказала? — спросил он тихо.       — А зачем? — Она наклонила голову, и в этом жесте было что-то такое детское, беззащитное, что у него перехватило дыхание. — Вы бы меня узнали?       — Узнал бы.       — Вряд ли, — она усмехнулась, но в глазах мелькнула тень грусти. — Вы в прошлую среду прошли мимо меня в коридоре, когда я несла бельё. Даже не посмотрели. И в пятницу — тоже. И в понедельник. Знаете, что я поняла? Кажется, для герцогской семьи я — просто тень на стене.       Он сделал шаг к ней. Она — шаг назад, упёрлась спиной в дверной косяк и смешно поёжила нос. У него невольно наросло томление внизу живота. Она была так чертовски близко. Он так грезил о том, чтобы увидеть её и теперь, наконец, любуясь ей, старался запомнить всё то, что вызывало в нём сомнения. Глаза? Чёрт, красивые. Веснушки? Чёрт, разбросаны по всему лицу. Она была так прекрасна, но как же он, в самом деле, мог её не заметить? Она явно издевается над ним.        — Ты не тень, — сказал он, чувствуя, как в горле встаёт ком. Она коротко осмотрела его губы и подняла взгляд обратно в его глаза. Откуда же столько уверенности в этой девице, чёрт возьми? — Ты — единственное, что я видел последние недели. Единственная, о ком я думал. Я разорвал помолвку из-за тебя. Я поссорился с отцом. Я готов был…       — Поджечь свой дом? — Она кивнула на камин, где уже весело потрескивали дрова. — Не надо. Я сама справлюсь с огнём.       Она попыталась выскользнуть из под него, но он мягко, почти невесомо взял её за руку. Ту самую, левую. Провёл пальцем по шраму в виде полумесяца.       — Скажи мне своё имя, — попросил он. — Настоящее.       Она молчала. Глаза её — о, эти глаза — смотрели куда-то в сторону. В коридор, где уже слышались шаги просыпающегося дома.       — Золушка, — сказала она тихо. — Меня действительно зовут Золушка. Так ведь наши отношения становятся ещё интереснее… — она взглянула на часы, которые показывали половину седьмого утра, и коротко изогнула бровь, вернув взгляд на Флинса, который не спешил её отпускать. — М?       В коридоре послышался кашель — дежурный лакей давал знать, что не один, но ему было так всё-равно. Он хотел, чтобы все знали, с кем он здесь и сейчас. Он хотел, чтобы она навсегда осталась тут, давала ему шанс поговорить с собой, давала ему всю себя. Но Золушка не спешила с ним сходиться в желаниях — выдернула руку, отступила на шаг в сторону и приняла ровную, почтительную позу, кусая красивую губу.       — Ваши дрова разожжены, ваше сиятельство, — сказала она громко, нарочито официально. — Завтрак будет подан в восемь.       И, прежде чем он успел ответить, выскользнула за дверь, оставив после себя запах смородины и того самого горьковатого, а теперь и ясно, что дыма, что он так отчаянно искал эти дни.        Флинс стоял посреди комнаты, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри, сквозь всю усталость, злость, пробивается что-то тёплое и живое. Он нашёл её. Она снова поймала его в свою азартную игру, из которой он опять вышел в дураках.       Теперь нужно было понять — что с этим делать дальше.