Часть 3

Была глубокая ночь. Луна висела за окном спальни — огромная, бледно-жёлтая, обведённая тонким гало. В её свете комната казалась подводной: всё тонуло в серебристо-синем полумраке, тени от карнизов ложились на пол длинными, дрожащими полосами. Альберт спал. Точнее, пытался спать. Тело его лежало на спине, одеяло сбилось к ногам, простыня намокла от пота. Он метался — не сильно, не как в бреду, но постоянно, каждые несколько минут меняя положение, словно его преследовало что-то, от чего нельзя убежать, но можно на секунду отодвинуться. И оно пришло.

***

Ему снова было восемнадцать. Он снова был на передовой. Грязь, смешанная с кровью, липла к лицу. Вокруг рвались снаряды, и каждый взрыв отдавался в зубах, в позвоночнике, в самом нутре. Кто-то кричал рядом — высоко, по-детски, как кричат, когда боль становится слишком большой для взрослого голоса. Альберт бежал. Не знал куда. Просто бежал, потому что стоять на месте означало умереть. В руке — автомат, но он забыл, как им пользоваться. Пальцы скользили по холодному металлу, не находя ни спускового крючка, ни предохранителя. Взрыв. Земля ушла из-под ног. Он летел — долго, бесконечно долго — и в полёте успел увидеть, как его правая рука отделяется от тела. Не больно. Странно. Рука кувыркалась в воздухе, пальцы всё ещё сжимали автомат, и это было так неправильно, так жутко, что хотелось закричать. Он упал. Ударился спиной о что-то твёрдое. Попытался встать — и не смог. Потому что ног больше не было. Ни левой, ни правой. Он лежал в луже собственной крови, глядя в небо, где вместо облаков плыли лица. Лица его сослуживцев. Мёртвые. С пустыми глазами. Они смотрели на него и улыбались. — Ты следующий, — прошептал один. — Ты всегда был следующим. Альберт открыл рот, чтобы закричать... — …А-а-а! Он подорвался с кровати. Дыхание рвалось из груди короткими, судорожными всхлипами — как у человека, который только что вынырнул из ледяной воды. Футболка прилипла к телу, мокрая насквозь. Волосы слиплись на лбу. Руки тряслись. Мелко, часто, так, что он не мог сжать их в кулаки — пальцы плясали в воздухе, как сухие листья на ветру. Он сидел на кровати несколько секунд, глотая воздух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как перед глазами всё ещё стоят те лица — мёртвые, улыбающиеся, обещающие. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он спустил ноги с кровати. Пол показался ледяным — босые ступни обожгло холодом, но это было хорошо. Это было реально. Он встал. Ноги дрожали, подкашивались, словно резиновые. Он сделал несколько шагов к балконной двери, держась за стену, как старик. Балкон. Свежий воздух. Он толкнул стеклянную дверь, и та бесшумно отъехала в сторону. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, чистый, с запахом влажной земли и хвои от кипарисов внизу. Луна светила прямо в глаза, и он зажмурился на секунду, привыкая. На столике у шезлонга лежала пачка сигарет. «Marlboro». Красная. Он не курил при людях — это была его ночная слабость, один из немногих ритуалов, которые остались с войны. Он вытряхнул сигарету. Руки тряслись так, что он едва удерживал её в пальцах. Зажигалка — серебряная, старой работы — щёлкнула с третьей попытки. Пламя лизнуло кончик сигареты, та зашипела, загораясь. Он сделал глубокую затяжку. Дым наполнил лёгкие — горячий, горький, почти осязаемый. Выдохнул медленно, глядя, как белое облако тает в лунном свете. Ещё затяжку. Ещё. Дрожь понемногу уходила. Не полностью — руки всё ещё подрагивали, как у алкоголика с похмелья, — но уже не так, чтобы мешало стоять. Он не смотрел на сад. Он смотрел внутрь себя, в ту чёрную комнату, где только что закончился кошмар. Он всё ещё помнил каждую деталь. Запах грязи и крови. Крик того парня. Свою руку, летящую в воздухе. — Иди ты в жопу, — прошептал он в пустоту. Непонятно кому. Сну. Воспоминаниям. Себе. И тут он обратил внимание на внутренний двор. Внизу, метрах в тридцати от балкона, располагалось то самое полуподвальное помещение. Панорамное стекло выходило прямо в сад, и сейчас, подсвеченное снизу мягкими золотистыми лампами, оно выглядело как витрина дорогого, но пугающего магазина. А рядом, через стену, было ещё одно окно. Большое. От пола до потолка. Куб из прочнейшего стекла — не просто окно, а целая комната. Клетка. Внутри, на мягкой подстилке из тёмной ткани, свернувшись клубком, лежала дракониха. Чешуя её в лунном свете отливала тёмным серебром, почти чёрным. Она не спала. Её голова была приподнята, янтарные глаза с вертикальными зрачками смотрели куда-то вдаль — то на сад, то на луну, висящую над крышами. Альберт замер. Сигарета догорела почти до фильтра, но он не заметил. — Время полтретьего ночи, — сказал он про себя, хрипло. — Что она не спит? Он посмотрел на неё. Она не двигалась. Только хвост медленно, ритмично бил по подстилке — то ли от беспокойства, то ли от скуки. Он уже сделал шаг назад, чтобы пойти к ней, — вниз, в подвал, нажать кнопку и войти в ту комнату, где она была закреплена в манипуляторах. Но взгляд его упал на прикроватную тумбочку в спальне. Там стояла бутылка вина — «Sassicaia», 2018 года, почти полная. Рядом — пустой бокал. Он посмотрел на бутылку. Посмотрел на свои всё ещё дрожащие руки. — Не, — сказал он вслух. — Так не пойдёт. Этого маловато будет. Он взял бутылку за горлышко, открутил пробку (пальцы всё ещё слушались плохо) и сделал большой глоток прямо из горла. Вино было терпким, тёмным, с горьковатым послевкусием. Он сделал ещё глоток. И ещё. Потом надел штаны, натянул на мокрое тело чистую футболку и, не застегивая её, босиком пошёл вниз.

***

В полуподвале было темно. Он не включал основной свет — только тусклые лампы по периметру пола, которые загорались автоматически, когда он входил. Нажал кнопку на стене. Бесшумно разъехалась панель, открывая проход в ту часть, где находилась клетка. Он вошёл в темноту. Стеклянный куб стоял в центре большого помещения. Снаружи он казался прозрачным, но изнутри, наверное, был матовым — чтобы она не видела, что происходит снаружи, если он этого не хочет. Сейчас, в ночной темноте, стекло мерцало, отражая лунный свет и его собственную бледную фигуру. Дракониха сидела внутри, прислонившись спиной к дальней стенке. Глаза её были открыты, но смотрели она куда-то в сторону — на узкую полоску неба, видимую через маленькое вентиляционное окно под потолком. — Чего мы не спим? — спросил Альберт. Голос его прозвучал громче, чем он хотел, — в пустом помещении он отразился от стен и вернулся эхом. Дракониха вздрогнула. Вся — от кончика хвоста до макушки. Её крылья, сложенные вдоль спины, дёрнулись, и она резко повернула голову к нему. В глазах — на секунду — мелькнул страх. Самый настоящий, животный страх. Альберт заметил это. И что-то внутри него сжалось. — Упс, — сказал он тише. — Извини. Не хотел напугать тебя. Он подошёл к стеклянной стене. На пульте, вмонтированном в стену слева, нажал кнопку. Стекло бесшумно отодвинулось в сторону, открывая проход. Он вошёл внутрь. Клетка была просторной — метров двадцать, не меньше. Пол — тёплый, с подогревом, покрыт мягким, похожим на замшу, материалом. В углу — санузел, стилизованный под природный валун, с низкой чашей и струйкой воды, текущей из искусственной скалы. Робин, который доставил её сюда, предупредил тогда: «Драконы довольно цивилизованные. Не стоит обращаться с ними как с животными». Альберт запомнил это. И сейчас, оглядываясь, понял, что выполнил рекомендацию — клетка была чистой, удобной, почти уютной. Почти. Дракониха сидела на подстилке, прижавшись к стене. Она не пыталась встать. Не пыталась напасть. Просто смотрела на него — на его босые ступни, на мятую футболку, на бутылку вина в его руке. Альберт сделал ещё несколько глотков прямо из горла. Вино потекло по подбородку, капнуло на футболку. Он вытер рот тыльной стороной ладони. — До меня только сейчас дошло, — сказал он, глядя на неё поверх бутылки. — Сегодня вечером... ты же могла схватить меня свободной лапой за шею и задушить. Или за голову, раздавив её. — Он кивнул в сторону пульта, оставленного на диване. — Пульт был в твоей досягаемости. Так почему ты не сделала этого? Дракониха промолчала. Её глаза сузились — не угрожающе, скорее внимательно. — Просто мне интересно, — продолжал Альберт. — Если бы меня изнасиловали, я бы рвал и метал. Но ты — спокойная. — Он помолчал, потом усмехнулся горько. — Ах да. У тебя наверняка много вопросов. Например: какого хрена ты здесь делаешь? И почему я тебя использую как хочу? Дракониха снова промолчала. Альберт пожал плечами. Сделал ещё глоток. Потом, неожиданно, опустился на пол — прямо на мягкое покрытие, скрестив ноги, как ребёнок в детском саду. Поставил бутылку рядом с собой. — Ясно. — Он вздохнул. — Я, пожалуй, начну издалека. Он помолчал. Собрался с мыслями. И заговорил — тихо, хрипло, глядя куда-то в сторону, на свои дрожащие пальцы. — Мне исполнилось восемнадцать, когда на нашу страну обрушилась война. Война по глупой причине — никому она не была нужна, кроме политиков. — Он криво усмехнулся. — Я увидел в этом шанс. Стать для кого-то героем. Но сначала доказать самому себе, что я не трус. Я вообще рос в богатой семье, но без родителей. Меня воспитывали все, кроме них. Они были слишком заняты. Он поднял глаза на дракониху. Она слушала. Не перебивала. Не отводила взгляда. — Тогда я встретил девушку. Аманду. — Имя он произнёс с трудом, как будто оно царапало горло. — Я влюбился в неё. И вот тогда, для неё, я пошёл на войну. Записался в добровольцы. Он замолчал. Надолго. Так надолго, что тишина стала тяжёлой, почти осязаемой. — Что там происходило, я не буду рассказывать тебе, — сказал он наконец. — Только скажу: это был такой ужас, ты не представляешь. Мне до сих пор снятся сны, что я на передовой. Рядом падают бомбы. Мои сослуживцы погибают у меня на глазах. — Он провёл рукой по лицу. — Ну так вот. На одной из миссий мы попали в засаду. Как итог... мне оторвало взрывом правую руку. Он посмотрел на неё. В её глазах не было жалости — только внимание. Острое, почти хирургическое. — Я бы показал тебе её отсутствие, — сказал он, поднимая правую руку, — но протез не снимается никак. Встроенная система блокировки, чтобы я не мог его потерять в экстремальной ситуации. — Он опустил руку. — Сразу хочу сказать: есть такая штука — фантомные боли. Вроде и болит, а нечему. И это никак не лечится. Он сделал паузу. Взял бутылку, отпил. Вина оставалось меньше половины. — Так вот. Вернулся с войны. А моя Аманда нашла уже другого. — Он усмехнулся — коротко, безрадостно. — Она при нашей встрече спросила: «А, так ты жив? Понятно». И всё. Без слёз. Без радости. Как будто я был случайным знакомым, которого не ждали. Он посмотрел на дракониху. В её глазах что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. — С того момента меня как будто переклинило, — сказал он. — Понимаешь? Я ради неё был готов умереть. Вернулся без руки. А она нашла другого. Тогда я попытался влюбить в себя её насильно. Но она ударила меня и убежала прочь. Были ещё несколько попыток, но её защищал уже новый ухажёр. — Он помолчал. — Плохо, конечно, что я чаще выходил победителем. Но всё же. Он взял бутылку, но не отпил — просто сжал горлышко так, что побелели костяшки. — И пошло-поехало. Я встречаю новую. Влюбляюсь в неё. Но она говорит, что мы не подходим друг другу. Я пытаюсь сделать это насильно. Она убегает. И так по кругу. — Он поднял глаза. — Уже в конце девушки, наоборот, вроде и отвечали взаимностью. Но тут уже дело во мне. С моей гиперопекой и боязнью того, что она снова убежит, я делаю всё хуже. И она убегает. Голос его сорвался. Он откашлялся, сделал большой глоток вина. — Ну вот когда появилась ты... я решил сделать всё как надо. — Он посмотрел на неё — прямо, впервые за весь разговор без тени ухмылки или злорадства. — Ну, ты всё уже знаешь. И видела. Я хотел, чтобы ты стала только моей. Чтобы ты не убежала от меня. Но я совсем забыл о твоих чувствах. Ты же тоже разумная личность. Со своими проблемами, эмоциями, переживаниями. Он замолчал. Сжал бутылку. Поставил её на пол. — Знаешь что? — сказал он тихо. — В конечном итоге я хотел быть просто счастливым. Мне всю жизнь было хреново. На его глазах появились слёзы. Он не вытирал их. Они текли сами — по щекам, по подбородку, капали на футболку. — Я хотел тишины и спокойствия, — продолжал он, и голос его дрожал. — Чтобы был любимый человек рядом. Чтобы тебя кто-то ждал дома и был рад, что ты вообще существуешь. Он посмотрел на неё. В упор. Янтарные глаза смотрели в ответ. — Я хочу, чтобы ты была рядом, — сказал он. — Но я понимаю, что не могу тебе это навязать. Я боюсь, что как только освобожу тебя, ты сбежишь. И я снова останусь один. — Он всхлипнул. — И сначала мне было хорошо. Но сегодня... что-то изменилось. Я увидел, как ты плачешь. Я не могу выносить этого, понимаешь? А ты ещё терпишь и молчишь. Неужели у тебя нет вообще тяги к жизни? Прямо сейчас ты можешь... не знаю... убить меня и сбежать. Но что тебе это мешает сделать? Он замолчал. Слёзы текли по его лицу. Он был на пределе — ещё секунда, и он разрыдался бы в голос, как ребёнок. Дракониха долго смотрела на него. Потом её выражение изменилось — жёсткость, которая была в глазах все эти дни, смягчилась. Стала почти... доброй. — Знаешь, — сказала она негромко. Её голос — низкий, с хрипотцой, но сейчас в нём не было ни страха, ни злости. Только усталость и странная, тёплая грусть. — Да, изначально мне не нравилось это. Но я привыкла к такому обращению. Альберт замер. Не дышал. — В детстве меня украли у родителей, — продолжала она. — Таскали по разным местам. Приятным и не очень. Поэтому, когда я попала сюда, я надеялась на такое обращение со мной. — Она чуть склонила голову. — Но, как я и сказала, я привыкла к этому. Я сразу поняла, что ты какой-то не такой. Альберт сглотнул. Голос его прозвучал хрипло: — Я насильник. Ты понимаешь это? Дракониха покачала головой — медленно, отрицательно. — Нет. Я бы так не сказала. Хотя... что-то в этом роде, да. Но нет, это не так. — Она помолчала. — Просто насильники так не поступают. Они насилуют жертву и оставляют её. А ты обращался со мной чуть ли не как с сокровищем. Я вижу это. Она помолчала, собираясь с мыслями. — У тебя была тяжёлая жизнь. У меня — тоже. Я думаю, мы оба заслужили счастья. — Она чуть улыбнулась — впервые за всё время. Улыбка была странной, непривычной на этой морде, но искренней. — А что до тяги к жизни... я просто хотела понаблюдать, что ты будешь делать дальше. Я-то думала, ты бить меня будешь или ещё хуже. Тогда я бы и убила тебя. Но в данный момент в этом нет нужды. — Она опустила глаза. — Плюс для меня это незнакомый мир. Да и в родном мире мне некуда идти. Она поднялась. Медленно, осторожно — не угрожающе. Сделала шаг к нему. Другой. И обняла. Её лапы легли ему на плечи — тяжёлые, тёплые, с острыми когтями, которые она аккуратно убрала, чтобы не поранить. Она прижала его голову к своей груди, туда, где под чешуёй медленно и мощно билось сердце. Альберт не выдержал. Он разрыдался. Не мужские скупые слёзы, не тихое всхлипывание — он плакал навзрыд, уткнувшись лицом в её чешую, сотрясаясь всем телом, как будто из него выходило всё, что копилось годами. Война. Аманда. Одиночество. Стыд. Злость на самого себя. Всё. Она не говорила ни слова. Просто держала его. Гладила по голове — медленно, ритмично, как он сам гладил её несколько часов назад. Её дыхание было ровным, тёплым, оно обтекало его, как одеяло. Сколько они так простояли — никто не считал. Минуту. Десять. Полчаса. Наконец Альберт затих. Дыхание выровнялось. Он всё ещё держался за неё, но уже не рыдал — просто стоял, закрыв глаза, чувствуя её тепло. Дракониха тихо спросила: — Может, всё-таки отпустишь меня? Альберт поднял голову. Глаза его были красными, опухшими, но в них не было прежней пустоты. — Нет, — сказал он твёрдо. — Я больше никогда не отпущу тебя. Она посмотрела на него — и вдруг усмехнулась. Тепло. Почти ласково. — Ах вот как, — сказала она. — Я вижу, как ты ценишь меня. Так что... я прощаю тебя. — Нет, — покачал он головой, и в голосе его прозвучала такая тоска, что она снова замолчала. — Мне нет прощения. Она чуть наклонила голову, коснулась носом его макушки. — Тише, тише, — прошептала она. — Я ничего не слышала. Альберт выдохнул — долго, шумно, как после ныряния. Потом поднял голову и посмотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то новое — не страх, не злость, не похоть. Что-то похожее на надежду. Очень слабую, очень хрупкую, но живую. — Слушай... — Он запнулся. — Мне немного неловко, но... как тебя звать-то? Дракониха помолчала. Её глаза сузились в задумчивости. — Ты не сможешь прочитать моё имя на моём языке, — сказала она наконец. — Дай подумать... Если переводить на твой, то это будет Аста. — Аста, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красиво. Она чуть наклонила голову, принимая комплимент. Альберт посмотрел на бутылку вина, валяющуюся на полу — почти пустую. Потом на неё. Потом на свои босые ступни. — Аста, — сказал он снова. — Я не знаю, что с нами будет дальше. Но... спасибо. Что не убила. Она улыбнулась. Устало, но искренне. — Ещё успеется, — сказала она. И в этой фразе не было угрозы. Было обещание. Какое — никто из них ещё не знал.