Часть 2

Светлый день вполз в небоскрёб через панорамные окна. Солнце стояло высоко, и ни одного облачка не нарушало идеальной синевы — словно небо натянули, как голубой шёлк, над мегаполисом. В кабинете на сорок седьмом этаже царила приглушённая, дорогая тишина. Кабинет был обставлен с атмосферной небрежностью — чёрное дерево, мягкий серый ковёр, живые растения в кадках и две картины в стиле абстрактного экспрессионизма на стенах. Два дивана из тёмно-синей замши стояли друг напротив друга. Между ними — низкий столик из массива дуба, на котором дымились две чашки чая и лежала кожаная папка с документами. На одном диване сидел Оливер. Ему было около пятидесяти пяти. Аккуратная седая борода, очки в тонкой металлической оправе, спокойные серые глаза. Он сидел прямо, чуть подавшись вперёд, локти на коленях, пальцы сплетены в замок. Психолог, который видел достаточно, чтобы ничему не удивляться, но не настолько много, чтобы утратить осторожность. Напротив — Альберт. Тот самый мужчина из особняка. Тридцать, тридцать два. Без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами. На вид — успешный, собранный, чуть уставший. Но взгляд выдавал то, что скрывала осанка: глубокая, выжженная усталость, похожая на пепел после пожара. — Альберт, — начал Оливер, и голос его был ровным, без заискивания или осуждения. — Я сколько знаком с вами и знаю ваше прошлое... Хочу сказать, что был некий прогресс за четыре года. Ну а сейчас мы как будто топчемся на месте. Альберт не ответил сразу. Он взял с журнального столика свою чашку — тонкий фарфор, тёмно-синий с золотом, — и сделал медленный глоток. Чай был горячим, терпким, с ноткой бергамота. Он поставил чашку обратно на блюдце и только тогда поднял глаза. — И что ты предлагаешь, Оливер? Психолог чуть наклонил голову, размышляя. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы не давить, но обозначить вес вопроса. — Ну, для начала... что произошло с твоей последней девушкой? Из скольки там... я уже честно не помню, сколько у тебя их было. Её вроде звали Элис. Альберт откинулся на спинку дивана. Рука, лежавшая на подлокотнике, сжалась в кулак, потом медленно разжалась. — Она сбежала от меня, — сказал он глухо. Оливер кивнул — без удивления, без осуждения. — Могу я узнать, почему? Альберт смотрел куда-то в сторону, на лист монстеры в углу кабинета. Зелёный, глянцевый, с прорезями — такой живой, такой равнодушный. — Я не хочу говорить об этом. — Как ваш психолог, — мягко, но твёрдо сказал Оливер, — я должен знать об этом. Вернёмся к началу. За последний год мы и прекратили прогрессировать. Могу ли узнать, почему так? На этот раз пауза была длиннее. Альберт провёл ладонью по лицу, как будто стирая невидимую паутину. — Я не знаю, Оливер. Сколько бы я ни думал об этом... честно, не знаю. Я знаю, что проблема во мне. И возможно, я слишком слаб, чтобы взглянуть страху в глаза. — Раз так, — Оливер чуть подался вперёд, — ты хочешь что-то изменить в своей жизни? Или ты продолжишь то, что происходит в данный момент? Альберт усмехнулся — коротко, безрадостно. — Как я и говорил ранее... я слишком слаб для этого. Оливер выдержал паузу. Поправил очки. — Понятно. Учитывая ваше прошлое, я не стану осуждать вас. Но и хвалить тоже не стану. — Он помолчал. — Хорошо. Вам всё ещё снятся те кошмары? Альберт вздохнул. Длинный, грудной выдох, как у человека, который носит в себе больше, чем может выдержать позвоночник. — Да, всё ещё. Но редко. Однако, как говорится, редко, да метко. Они настолько реалистичные, что я в тот момент думаю, что я всё ещё на войне. Оливер кивнул, запоминая. — А фантомные боли? Альберт взглянул на свою правую руку. С первого взгляда — рука как рука. Пальцы нормальной длины, ногти ухоженные, кожа без шрамов. Но он знал, что это не так. Под тонкой перчаткой из высокотехнологичного полимера скрывался протез — лучший, какой можно купить за деньги. Биосовместимый, с тактильной обратной связью, почти неотличимый от настоящего. Почти. — Иногда, — сказал Альберт. — По ночам. Или когда холодно. Мозг помнит, что пальцев больше нет. Оливер сделал пометку в голове. Не в блокноте — блокнотов он не вёл, чтобы не смущать пациента. — Как я помню, у тебя не осталось близких. Я рекомендую всё-таки, чтобы ты завёл новые знакомства. Может быть, отношения. Понимаешь, в твоём состоянии ты можешь быть склонен делать необдуманные поступки и таким образом вредить не только себе, но и остальным. Тебе нужен тот, кому ты сможешь доверять и выговориться. А если ты продолжишь в том же темпе и без улучшений, то будешь продолжать падать в эту яму, закапываясь всё глубже и глубже, пока не сможешь найти выход оттуда. — Он помолчал. — Конечно, он есть, но уже через самоубийство. Сам понимаешь. И тогда я ничем не смогу помочь тебе, как бы я ни старался. Всё зависит только от тебя. Тишина повисла в кабинете, плотная, как вата. Альберт смотрел в чашку с чаем, но не пил. Оливер ждал. Минута. Другая. Затем Оливер бросил взгляд на часы — тонкий золотой корпус, чёрный циферблат, — и кивнул. — Всё. На сегодня сеанс окончен. Альберт поднялся. Не попрощался. Вышел в приёмную, надел пиджак, спустился в подземный гараж, сел в свой чёрный седан и уехал. В зеркале заднего вида здание небоскрёба становилось всё меньше, пока не превратилось в тонкую серебряную иглу, вонзённую в небо.

***

Уже под вечер он вернулся домой. Солнце клонилось к горизонту, и длинные тени ложились на дорожки внутреннего двора. Он загнал машину в гараж, прошёл через холл, бросил ключи в чашу у двери. Не включая света, на автомате пошёл на кухню, разогрел в микроволновке контейнер с пастой и съел её, стоя у окна, глядя на темнеющий сад. Без вкуса. Без удовольствия. Просто потому, что организму нужно топливо. Затем он спустился в полуподвал. В комнате было прохладно. Панорамное окно выходило во внутренний сад, где подсветка уже включилась, заливая кипарисы мягким золотистым светом. Мужчина подошёл к стене, нажал скрытую кнопку. Бесшумно разъехались панели, и механизм въехал в комнату — тот самый, сложный, металлический, с кожаными ремнями и гидравлическими приводами. На нём была она. Дракониха. Сегодня — без повязки на глазах. Её янтарные глаза с вертикальными зрачками смотрели на него из полумрака. Чешуя тускло мерцала в свете сада — тёмно-бордовая, почти чёрная на крыльях, глубокая гранатовая на шее и боках. Крылья по-прежнему были связаны, пасть стянута ремнями, конечности зафиксированы в манипуляторах. Но глаза были открыты. И они смотрели. Механизм остановился ровно перед ним. Альберт стоял и смотрел на неё уставшим, пустым взглядом. Ворот рубашки расстёгнут, рукава закатаны до локтей, под глазами — синева. Он выглядел не как хозяин положения, не как хищник, вернувшийся к своей добыче. Он выглядел как человек, который просто забыл, зачем пришёл. Потом он шагнул вперёд. Подошёл к её голове, наклонился — и обнял. Не так, как вчера. Не как насильник, не как собственник. Он просто прижался лицом к её лбу, обхватив руками её морду так, что его подбородок упёрся ей в макушку между рогов. Он закрыл глаза. И замер. Несколько минут они стояли так. Он — дыша ей в чешую. Она — не двигаясь, только ноздри слегка раздувались, втягивая его запах: кофе, усталость, дорогой одеколон, и что-то ещё — горькое, тревожное, похожее на запах старого страха. Наконец он выдохнул — долго, шумно, как будто выпускал из себя что-то, что копилось весь день. — Наконец-то, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Я так устал за сегодня. Ты не представляешь. — Он чуть отстранился, но руки не убрал. — Что-то не прет сегодня. Хоть стой, хоть падай. Ещё и вызвали на работу по какой-то херне... ну не бросать же их. Он помолчал. Погладил большими пальцами её чешую у висков. — У тебя всё хорошо? — спросил он, и голос его был почти обыденным, как у человека, который спрашивает соседа о погоде. — Сегодня хорошо поела? Дракониха на удивление издала подтверждающий звук — низкое, горловое «м-м-м». Сквозь ремни, сдавленно, но отчётливо. Альберт чуть улыбнулся. Уголки губ дрогнули. — Ну, это хорошо. Я рад. И поцеловал её в макушку. Просто. Коротко. Как целуют ребёнка перед сном. Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу, словно прогоняя остатки дня. — У меня сегодня вообще нет настроения, — признался он. — Может, посмотрим какой-нибудь фильм, а? Он посмотрел в её глаза. Вертикальные зрачки чуть расширились — то ли от удивления, то ли от чего-то ещё. Он шагнул к её морде, потянулся к ремням, стягивающим челюсти, и быстро, привычными движениями, развязал их. Ремни упали на пол. Её пасть приоткрылась — она могла говорить. Но она молчала. Альберт ждал секунду, другую. Потом произнёс, и в его голосе вдруг проступило что-то странное — почти мольба: — Может, скажешь что-нибудь? Пожалуйста. Тишина. Потом дракониха открыла пасть. Её голос — низкий, с хрипотцой, как будто горло пересохло — произнёс одно слово: — Давай. Альберт аж заулыбался. По-настоящему. Открыто. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате. — Есть! — сказал он и хлопнул в ладоши, как мальчишка. Он подхватил пульт, нажал кнопки. Механизм мягко перестроился — дракониха оказалась в полулежачем положении, голова чуть приподнята, лапы освобождены от самых жёстких фиксаторов, но всё ещё в манипуляторах, чтобы она не упала. Он подогнал конструкцию к дивану так, чтобы она могла видеть экран телевизора — огромной плазмы на стене напротив. Сам он плюхнулся на кожаный диван, скинул туфли, закинул ноги на пуфик. На подлокотник поставил миску с попкорном и бутылку газировки. — Бери, если хочешь, — сказал он, указывая на попкорн. — Не стесняйся. Он нажал ещё одну кнопку, и правая лапа драконихи освободилась от креплений — не полностью, но достаточно, чтобы она могла двигать ей. Она медленно подняла лапу, посмотрела на неё, потом на попкорн. Кивнула. Альберт взял пульт от телевизора и наугад ткнул в какой-то фильм. Попал на мелодраму — судя по первой же сцене, про парня и девушку, которых разлучили обстоятельства. Родители, расстояния, глупые ссоры. Старая, как мир, история. Он не особо всматривался. Ещё в начале фильма он взял её освобождённую лапу в свою руку. Переплёл пальцы. Её пальцы (или то, что их заменяло) были длиннее, толще, с твёрдыми когтями, которые он аккуратно обошёл. Он просто держал её ладонь в своей, поглаживая большим пальцем тыльную сторону. Периодически он подносил её лапу к губам и целовал кисть. Легко. Почти рассеянно. Как будто это было самым естественным делом на свете. Иногда он отпускал её руку — чтобы она могла взять попкорн. Она брала несколько зёрен своими когтистыми пальцами, осторожно подносила ко рту и отправляла в пасть. Жевала медленно, хрустя, не отрывая глаз от экрана. Альберт смотрел не столько фильм, сколько краем глаза — на неё. На то, как она реагирует. Как вздрагивает, когда герои ссорятся. Как замирает, когда они целуются. Как втягивает воздух через ноздри, когда на экране идёт дождь, а героиня плачет, прижавшись к стеклу поезда. Фильм тянулся. Герои преодолевали препятствия. Он сжимал её лапу чуть сильнее в напряжённые моменты. Она не вырывала. Один раз, когда на экране герой признавался в любви через весь стадион, она коротко, едва слышно выдохнула — что-то вроде «ах». Альберт усмехнулся, но ничего не сказал. Фильм закончился счастливым концом. Как водится. Герои стояли на мосту в Париже, обнимались, шёл снег, играла музыка. Камера поднялась вверх, и пошли титры. Альберт потянулся, собираясь что-то сказать, но замер. Он повернул голову к драконихе — и увидел, что по её морде текут слёзы. Крупные, прозрачные капли скатывались по гранатовой чешуе, собирались у нижней челюсти и падали на ремни, удерживающие шею. Её глаза — янтарные, с расширенными зрачками — блестели. Она не издавала ни звука. Просто плакала. Молча. Тяжело. Альберт смотрел на это несколько секунд. Потом улыбнулся — не насмешливо, не злорадно. Устало, тепло, чуть грустно. — Ну что же ты, — сказал он мягко. — Отставить слёзы. Этот фильм был хорошим, но чтобы настолько... Он поднялся с дивана, взял с журнального столика пачку влажных салфеток, вытащил одну. Подошёл к её голове. Она не отводила глаз. Он аккуратно, бережно — как будто вытирал лицо ребёнку — провёл салфеткой по её морде: сначала одну щеку, потом другую, потом под глазами, у ноздрей. Салфетка стала мокрой. Он отбросил её в сторону, вытащил новую, повторил. Потом, когда слёзы уже не текли так сильно, он просто обнял её. Снова прижался лбом к её лбу. И начал гладить по голове — медленно, ритмично, проводя рукой от макушки к затылку, от затылка к шее, поглаживая основание рогов. — Тш-ш-ш, — прошептал он. — Всё хорошо. Тихо. Я здесь. Она не отвечала. Но её дыхание постепенно выровнялось. Напряжение в шее ушло. Она чуть наклонила голову — так, чтобы её лоб сильнее прижался к его лбу. Он стоял так несколько минут. Гладил. Шептал бессмысленные, успокаивающие слова. Пока её дыхание не стало ровным, глубоким, почти сонным. Потом он отстранился, заглянул в её глаза. — Ну, всё хорошо? — спросил он. Она издала короткий звук — «угу». Горлом. Тихо. Сонно. Альберт кивнул. — Вот и хорошо. Я так понимаю, на сегодня всё? Она кивнула. Медленно. Один раз. Альберт выпрямился. Потянулся за пультом. — Тогда хорошо. До завтра. Он нажал на кнопку. Механизм тихо загудел, начал разворачиваться, увозя её обратно в проём в стене. Клетка, где она проводила время между его визитами. Он уже повернулся к дивану, чтобы собрать пустую миску из-под попкорна, но что-то заставило его бросить последний взгляд. Она смотрела на него. Не так, как вчера — с ненавистью или страхом. И не так, как час назад — с удивлением. Она смотрела так, будто хотела, чтобы он остался. Ещё на минуту. Ещё на пять. Ещё на всю ночь. Чтобы не уходил. Чтобы не оставлял одну в темноте. Но Альберт этого не увидел. Он уже отвернулся, выключил свет и пошёл наверх, на ходу расстёгивая рубашку. Проём в стене закрылся. Механизм уехал. В комнате остались только тишина и мягкий свет из внутреннего сада, падающий на пустой диван.