Пролог

Эта история начинается не в мире людей, эльфов и огров, а в абсолютной, немыслимой пустоте до начала времён. В этой бездне существовало лишь одно — Первородное Сознание, бесконечный и непостижимый разум, чья воля была единственным законом во тьме небытия. Но всё изменилось. Этот единый и совершенный разум был расколот на бесчисленное множество осколков, каждый из которых унаследовал лишь часть изначального могущества. Среди них были три самых больших и могущественных фрагмента: два из них стали известны как Радиант (Свет) и Дайр (Тьма), воплощения порядка и хаоса, созидания и разрушения. Они возненавидели друг друга с силой, равной их могуществу, и их бесконечная вражда грозила уничтожить саму ткань мироздания. Третий великий осколок, нареченный Зетом, не желал гибели всего сущего. Чтобы остановить войну братьев, он заключил сущности Радианта и Дайра в одну космическую сферу — исполинскую тюрьму, которую смертные позже назовут Безумной Луной. Тысячелетиями она висела в небесах одного из миров, но заточение не смирило Древних. Их энергия сочилась из плена, ища способ вырваться на свободу. И этот способ нашелся. То ли по чьему-то неосторожному вмешательству, то ли из-за их собственных усилий, Безумная Луна взорвалась, обрушив на мир под ней огненный дождь из осколков. Вместе с обломками тюрьмы на планету упали и сами Древние, наконец-то свободные и жаждущие продолжить свой бесконечный спор. Их сущности пропитали земли вокруг, разделив мир на зоны влияния: одни поля сияли благословенным светом, даруя силу и исцеление, другие окутала вечная тьма, питающая мощью разрушения. И война, на время затихшая в заточении, вспыхнула вновь. Древние, неспособные уничтожить друг друга напрямую, начали призывать на свою сторону смертных — воинов, магов, богов и чудовищ — всех, кого коснулся свет их осколков, и кто готов проливать кровь ради призрачной победы. Этих воинов называют героями, и каждый из них, ведомый жаждой славы, власти или мести, приходит на бесконечные поля сражений, чтобы однажды изменить ход этой войны. Ведь по легенде, один-единственный герой способен переломить ход любой битвы. Но эта история не о всех сразу. Она о тех, кто оказался в самом сердце этой бесконечной войны. О тех, кто по зову Света или Тьмы ступил на земли, где реальность хрупка, а кровь — лишь разменная монета в игре богов. Их пути только начинают сплетаться… В Багровом Зале Сумерек, где воздух дрожал от силы запертых в нефритовых сферах воспоминаний, не было места демоническому хаосу. Это было царство холодного, неумолимого порядка. Сюда не долетали звуки битвы, здесь царила звенящая тишина, нарушаемая лишь мягким сиянием трёх сфер над ладонью хозяина — Карла, известного во всех мирах как Инвокер. Для одних он был Богом Магии, для других — Арсеналом Магусом, но для тех, кто собрался в этом зале, он был просто предводителем — архитектором их общей победы. — Ваши личные мотивы, — произнёс он нараспев, и его голос был лишён всяких эмоций, — не имеют для меня ровно никакого значения. Взгляд Инвокера скользнул по жутким фигурам союзников: вечно голодному Паджу, мрачному Абаддону, непостижимому Энигме и прочим героям Тьмы. Каждый из них был пугающе силён, каждый преследовал свои цели — от утоления примитивного голода до стремления поглотить саму реальность. Они были разрушительной силой, стихией, которую Карл привык использовать в своих целях. Ведь, в отличие от них, он не стремился к разрушению ради разрушения. Война была для него всего лишь самым грандиозным развлечением во время наблюдения за последними днями этого мира. — Вы будете делать то, что я скажу, именно тогда, когда я это скажу, — его голос был подобен падению ледяных кристаллов. — И тогда хаос, который вы так любите, приведёт к победе, а не к бессмысленной резне. В этом и заключалась ирония его положения. Инвокер не был порождением Тьмы в том смысле, в каком ею был, например, Shadow Fiend. Он был одним из первых практиков чистейшей магии памяти, гением, чей разум вмещал десять заклинаний — в то время как величайшие чародеи своего времени едва могли запомнить три или четыре. Он постиг даже запретную магию бессмертия, и теперь, когда его тело существовало вне времени, его разум жаждал лишь одного — новых интеллектуальных вызовов. И что могло быть более захватывающим вызовом, чем управление ордой полубезумных созданий в войне против столь же могущественных защитников Света? — Ты всего лишь человек, маг, — прохрипел Падж, поигрывая своим огромным крюком. — Почему мы должны слушать тебя? Карл даже не удостоил его взглядом. Вместо ответа вокруг мясника сгустился воздух. Две сферы — Quas и Exort — изменили своё положение на орбите его разума, и в тот же миг пространство перед Паджем пронзил луч чистейшей энергии. Огромный кусок каменного пола рядом с ним просто испарился, не оставив даже пепла. Это было мгновенное заклинание Sun Strike — всего лишь одно из десяти, которые Инвокер мог сотворить без малейших усилий. — Потому что я — маяк знания, сияющий в чёрном море вашего невежества, — наконец произнёс он, позволив себе тонкую, холодную усмешку. В зале повисла идеальная тишина. Даже самые хаотичные из присутствующих поняли: их сила — это грубая мощь, а его сила — это план. План, рождённый из тысячелетних наблюдений, из знаний, украденных у самой вечности, и амбиций, которые он втайне лелеял ещё с тех пор, как был вундеркиндом в древней академии Ultimyr. Он всегда хотел свободы — свободы применять свои растущие силы без оглядки на чужие правила и запреты. И в предводительстве силами Тьмы он обрёл именно её. Он не ненавидел Свет. Он просто считал его скучным. А в этой бесконечной партии, где фигурами были боги и чудовища, Инвокер всегда играл только за себя. Просто так вышло, что на этой доске его фигуры были чёрными. — Начинайте, — бросил он, растворяясь в струях ледяного ветра, чтобы наблюдать за началом битвы со стороны, словно зритель в театре. Его голос прозвучал в последний раз, эхом разносясь по залу и звуча как приговор: — И покажите мне представление, достойное моего гения. Сёстры Вуали, считающие убийство священной частью естественного цикла жизни, находят новых воспитанников в гаданиях. О своих жертвах сёстры узнают в медитации и пророческих изречениях. Они не принимают контрактов, и, похоже, не преследуют жертв из-за политики или корысти. Их убийства не выглядят частью какого-то замысла, и могут показаться не связанными между собой: сегодня жертвой станет человек с великой властью, завтра — крестьянин или копатель колодцев. Какой бы между убийствами ни было связи, её знают лишь сёстры. Они считают убитых жертвенным даром, а смерть от рук ордена — большой честью. Не ведающие своей личности, взращённые лишь на устоях ордена, убийцы легко заменяют друг друга, и число их неведомо. Возможно, их много; возможно, их единицы. Что лежит под вуалью — тайна без ответа. И лишь изредка эта сестра, когда никто не слышит, поднимает свою вуаль, чтобы нарушить запрет, прошептав своё имя: Мортред. Она носила вуаль не потому, что этого требовал устав. Она носила её, потому что мир не заслуживал видеть её улыбку. В тусклом свете масляных ламп, расставленных по периметру тренировочного зала, тени от десятка безмолвных фигур плясали на каменных стенах. Все они двигались синхронно — взмах, выпад, уклонение, — словно единый организм, лишённый воли. Каждая из сестёр была идеальным отражением другой: та же осанка, тот же ритм дыхания, то же отсутствие мыслей за плотной тканью. Почти каждая. Мортред выполняла те же движения, но с одним крошечным, невидимым отличием. Её пальцы чуть крепче сжимали рукоять. Её колено уходило в выпад на толщину волоса глубже. Её сердце билось не в такт общему ритму — оно билось быстрее, словно предвкушая момент, когда тренировочный манекен превратится в живую плоть. Никто не замечал этого. Никто не мог заметить. Сёстры Вуали были обучены видеть лишь то, что велел им видеть Оракул. А он никогда не приказывал смотреть на неё. После тренировки, когда остальные растворились в коридорах Хранилища Предначертаний, она осталась одна. Её вуаль всё ещё была на месте, скрывая лицо, которое не видел никто из ныне живущих. Но внутри, за этой непроницаемой тканью, губы Мортред растянулись в тонкой, почти незаметной улыбке. Она провела пальцем по острию одного из клинков. Лезвие было настолько острым, что рассекало не только воздух, но и тишину, оставляя после себя едва слышный, потусторонний звон. Этот звук был её любимой музыкой. Её список жертв, аккуратно сложенный во внутреннем кармане робы, сегодня пополнился. Она не знала имени. Ей никогда не говорили имён — лишь описание цели, место и время, когда та окажется наиболее уязвимой для священного клинка. Оракул называл это «узлом в ткани судьбы, который следует распутать». Мортред называла это просто работой. И она была лучшей в ней не потому, что лучше всех владела клинками — хотя это было правдой, — а потому что она единственная испытывала от этого удовольствие. Другие сёстры убивали с пустотой в сердце. Они были инструментами, чистыми и холодными, как стекло. Но она? Она была инструментом, который научился получать наслаждение от прикосновения к чужой жизни в самый последний её миг. Она не торопилась. Она смаковала. Она видела страх в глазах цели за долю секунды до того, как тьма накрывала их навсегда. И в этот момент она позволяла себе роскошь, которую не могла позволить ни одна другая сестра. Она шептала своё имя. — Мортред. Не для жертвы. Жертва уже ничего не слышала. Она шептала его для себя — как напоминание, как вызов, как единственное доказательство того, что под этой вуалью существует нечто большее, чем просто очередной безликий клинок. Она не помнила, когда впервые осознала, что отличается от них. Да это и не имело значения. Важно было лишь настоящее — этот момент, этот зал, этот список в её кармане. Завтра она снова наденет вуаль и станет одной из многих. Она будет стоять в строю, слушать монотонный голос Оракула, принимать новое предназначение. Но когда двери Хранилища закроются за её спиной, и она останется наедине с целью, Мортред снова улыбнётся. Потому что там, в темноте, между жизнью и смертью, не было места ни Оракулу, ни уставу, ни священным пророчествам. Там была только она. И её имя. И тот самый момент, ради которого стоило носить вуаль. Рука сжала рукоять клинка. Тишина в зале стала гуще, словно сам воздух боялся нарушить её уединение. А затем она исчезла — не физически, но присутствие Мортред словно вытекло из реальности, оставив после себя лишь холод и смутное ощущение того, что кто-то только что улыбнулся у вас за спиной. Мало кто знает, но Мортред родилась в семье наёмных убийц. Её родители были выдающимися наёмниками, которые... Уничтожали зло. Но она рано осталась сиротой. Её родители погибли, выполняя роковой заказ. Маленькую девочку окутало отчаяние и одиночество. Она не знала, куда податься. И вот тут то Сёстры Вуали и нашли свою воспитанницу в своих гаданиях. Её родители умирали мучительно долго, и в их последнем вздохе была не мольба о пощаде, а страшная, звенящая уверенность, что их дочь продолжит охоту. Маленькая Мортред не плакала над телами. Она смотрела на кровь и улыбалась — не потому что была жестокой, а потому что интуитивно чувствовала: этот рисунок на земле что-то значит. Именно эту улыбку в своих видениях увидел Оракул. Он послал Сестёр не спасать сироту, а забрать то, что уже принадлежало Вуали.